S1 S2

На следующее утро мир для Берты оказался затянут плотной, болезненной пеленой. Головная боль, наметившаяся вчера, разрослась до невыносимой давящей пульсации в висках, словно чья-то невидимая рука сжимала ее череп все сильнее. Но хуже боли были голоса. Не один, а несколько — переплетающиеся шепоты, настойчивый шелест чужих мыслей прямо в ее сознании. Они накатывали волнами, искажая реальность: скрип дверей превращался в предсмертный стон, далекий смех одноклассников — в жуткий, многослойный хор. От этого хаоса в ушах начинал расти высокий, пронзительный звон, заставлявший мир плыть перед глазами и угрожавший в любой миг погрузить ее в беспамятство. Подойдя к зеркалу в ванной, Берт с трудом узнала свое отражение. Из глубины тусклых, лишенных блеска глаз на нее смотрелась чужая, изможденная девушка. Под ними залегли глубокие, почти синюшные тени, резкие и неестественные, будто ее лицо отпечатало на себе всю тяжесть этой кошмарной ночи. Той ночи, что принесла не сон, а лишь три часа беспокойного забытья, прерываемого ледяными пробуждениями в поту и с ощущением чужого присутствия в комнате. Смутный, животный страх начал перерастать в холодное, четкое понимание: с ней происходит что-то чужеродное и опасное. Это не просто усталость или стресс. Это что-то, что методично разрушает ее изнутри, крадет сон, ясность мыслей, саму реальность. Нужно было что-то делать. Срочно. Пока эти голоса не растворили границы ее разума окончательно, не стерли ту самую Альберту Бриджес, оставив лишь дрожащую оболочку. На первом уроке был французский. Подойдя к своему шкафчику, Берт с трудом вспомнила код, пальцы плохо слушались. Открыв дверцу, она уставилась внутрь. Книги, бумаги, старый свитер — все сливалось в бессмысленное цветовое пятно. Она механически перебирала содержимое, но взгляд скользил, не цепляясь за предметы. Тетрадь с синей обложкой? Учебник? Ее сознание, затуманенное болью и шепотом, отказывалось выхватывать нужное из хаоса. Руки бесцельно копошились среди бумаг, но она уже не искала — она просто делала вид, замирая внутри от нарастающей паники. Они исчезли. Или она не может их увидеть. Оба варианта были одинаково пугающими. Следующий урок – французский. Берт шатаясь подошла к своему шкафчику, пальцы дрожали так, что с третьей попытки ей удалось ввести код. Дверца открылась с глухим стуком. Она уставилась внутрь, где царил привычный хаос: книги, бумаги, забытая бутылка воды. Её взгляд скользил по полкам, не цепляясь ни за что. Нужно было взять тетрадь и учебник. Она знала это. Но её сознание, затуманенное болью и шепотом, отказывалось обрабатывать информацию. Руки механически перебирали предметы, не находя нужного. Где синяя обложка? Где глянцевый переплет? Они будто растворились в этом визуальном шуме. Она просто стояла, бессмысленно водя ладонями по содержимому шкафчика, пока нарастающая паника не прочистила сознание ледяным уколом: она уже не искала. Она застыла, парализованная неспособностью выполнить простейшее действие. — Мы скоро встретимся, Бинар, — произнес мимо проходивший чей-то голос, легкий и безучастный, как будто комментируя погоду. Берт резко обернулась, но в полупустом коридоре лишь мелькали спины незнакомых учеников. Показалось, — судорожно подумала она, прижимая пальцы к вискам. Просто от недосыпа. Галлюцинации. Она глубоко вдохнула, пытаясь втянуть в себя хоть каплю ясности, и, почти не чувствуя под собой ног, поплелась в кабинет французского. Порог она переступила — и замерла. Учительница, мадам Дюбуа, прервалась на полуслове. Несколько учеников, уже сидевших за партами, синхронно подняли на нее головы. Не просто взглянули — уставились. Молча, без тени любопытства или удивления. Их лица были пустыми, как маски. Тишина в классе стала густой, звенящей, давящей на барабанные перепонки. Берт стояла у двери, не в силах сделать шаг. Холодный пот выступил у нее на спине. — Nous nous reverrons bientôt, Binär, — прозвучал четкий, бесстрастный голос мадам Дюбуа. Ее губы растянулись в неестественной, плоской улыбке. — Что?.. — выдавила из себя Берт, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Мы скоро встретимся, Бинар, — хором, без единой интонации, повторили ученики. Их голоса слились в единый, механический гул. Ужас, острый и животный, вонзился в горло Альберты. Она инстинктивно отпрянула назад, наткнувшись спиной на дверь. Резко обернулась, схватилась за ручку — та не поддалась, заклинив с глухим щелчком. Она дергала ее с силой, от которой хрустели костяшки пальцев, но дверь была монолитом. И тут ее охватил холод. Не просто прохлада — леденящий, пронизывающий до костей мороз, исходящий изнутри. Она медленно повернула голову обратно. Класса не было. Она стояла в небольшой комнате, выдержанной в темном, кроваво-китайском стиле. Воздух был густым и спертым, пахнущим старым деревом, ладаном и чем-то медным, металлическим. Единственный свет исходил от нескольких круглых фонарей из красного шелка, «цветочных шаров», подвешенных к низкому потолку. Они раскачивались от невидимого сквозняка, отбрасывая на стены пульсирующие, болезненно-алые тени. От этого света в глазах рябило, он проникал под веки, окрашивая мир в оттенки запекшейся крови. В центре комнаты на низком столике из темного дерева стояла одна-единственная фарфоровая чашка безупречной белизны. Берт, завороженная, сделала шаг, потом другой. Ее ноги словно вязли в липком полу. Подойдя ближе, она увидела простой, но изысканный золотой рисунок — извивающегося дракона. И внутри чашки — темно-багровую жидкость. Она была слишком густой, слишком темной для вина. И она двигалась. Слегка колыхалась, будто живая. Прежде чем Берт успела отпрянуть, жидкость вздыбилась. Не чашка опрокинулась — нет, сама кровь фонтаном вырвалась из сосуда, обрушившись на нее теплой, отвратительно липкой волной. Она залила ее лицо, ее волосы, превращая белокурую гриву в багровые сосульки. Берт сдавленно ахнула, зажмурилась, но не закричала. Еще нет. Кровь не остановилась. Она продолжала бить из чашки неиссякаемым потоком, с жутким булькающим звуком заполняя комнату. Уровень быстро поднимался, достигая щиколоток, коленей… Паника, сдерживаемая до этого мгновения, прорвалась наружу. Она метнулась к стенам — гладким, без единой щели, без намека на дверь или окно. Она била по ним кулаками, но каменная поверхность не издавала ни звука. Жидкость была уже по пояс, густая и вязкая, затрудняя каждое движение. — Кричи, Бинар! Кричи! — прошипел прямо в ее ухо хриплый, полный ликования голос. Он был так близко, что она почувствовала на коже ледяное дыхание. Инстинкт выживания, заглушенный сверхъестественным ужасом, наконец пробился наружу. Глаза Берты вспыхнули диким янтарным огнем. Из ее сжатых кулаков выросли изогнутые когти, а из десен показались острые, белоснежные клыки. Она ощерилась, зарычав — низко, по-звериному. Но это не помогло. Кровь поднялась до ее шеи, обжигающе теплая и невыносимо плотная. Она уже не могла двигаться, не могла дышать. Последний бастион контроля рухнул. Берт зажмурилась, вжала голову в плечи, прижала ладони к ушам и закричала. Кричала от чистого, нефильтрованного ужаса, от беспомощности, от ярости. Ее крик, оглушительный и раздирающий, наполнил комнату, смешавшись с бульканьем крови. Стены задрожали, с потолка сорвался и рухнул в багровую жижу один из красных фонарей, погаснув с шипением. И в один миг все прекратилось. Тишина. Сухость. Яркий дневной свет из окон класса. Берт стояла на том же месте, у двери. Ее тело сотрясала мелкая дрожь. Перед ней, с искренним беспокойством на лице, стояла мадам Дюбуа. — Mademoiselle Bridges? Vous allez bien?* Вы в порядке? — в ее голосе не было и тени того механического ужаса. Ученики смотрели на нее с любопытством и легким недоумением. Никакого хора. Никаких пустых взглядов. — Д-да… извините, — прохрипела Берт, ее собственный голос показался ей чужим. Не дожидаясь ответа, она рванула к двери — на этот раз она открылась легко — и выскочила в коридор. Он был пуст. Звонок с урока прозвенел, судя по всему, полчаса назад. Берт прислонилась к холодным кафельным стенам, пытаясь отдышаться. Ее руки были чистыми. Волосы — сухими и светлыми. Только кожа на лице отливала мертвенной, восковой бледностью, а под глазами залегли синие, почти черные тени. Она дошла до туалета, и это место, похоже, становилось ее единственным убежищем. Опершись руками о холодную раковину, она посмотрела в зеркало. Ни крови, ни следов ужаса. Только огромные, полные неотразимого страха глаза в лицо призрака. Голова закружилась, мир поплыл. Она с силой плеснула себе в лицо ледяной воды, раз за разом, пока щеки не загорелись от холода, а дыхание не стало ровнее. Держись. Просто держись. — Эй, Альберта! Голос заставил ее вздрогнуть. Она обернулась и… оказалась на школьном дворе. Она даже не заметила, как вышла из здания. Ослепительное солнце било в глаза. Под старой раскидистой сосной, на скамейке, сидели Скотт, Стайлз, Лидия, Эллисон и еще один парень — шатен с внимательным взглядом, которого она не знала. Берт, все еще не вполне приходя в себя, медленно подошла к ним. — Привет, — ее голос прозвучал хрипло. — Что с тобой? — сразу нахмурилась Лидия, ее взгляд, острый и аналитический, сканировал бледное лицо Берты. — Ты о чем? — Берт попыталась сделать вид, что все в порядке. — Ты шла, как сомнамбула*, — сказал незнакомый шатен. Его голос был спокойным, но в нем чувствовалась скрытая сила. — А еще простояла посреди коридора минут десять, не двигаясь. Скотт переглянулся с остальными, будто принимая решение. — Послушай, Альберта… — Просто Берт, — автоматически поправила она. — Берт. Ты знаешь, что я — оборотень. Мы здесь все… — он жестом обвел группу, — так или иначе, не совсем обычные. Лидия — банши. Эллисон — охотница. Стайлз… ну, Стайлз — это Стайлз, но он в теме. А это Айзек, — он кивнул на шатена, — тоже оборотень. Мы можем помочь, только если ты скажешь, что происходит. На самом деле. Берт посмотрела на них, на эти лица, в которых читалась не просто любопытство, а готовность понять. И напряжение, накопленное за последние дни, недели, начало находить слабину. — Уже больше месяца у меня бессонница, — начала Берт, слова полились сами, сдерживаемые до этого страхом и непониманием. — Я сплю по три часа, если повезет. А когда не сплю… в голове голоса. Шепот. Он становится громче. И видения… — Она замолчала, снова ощущая на коже липкую теплоту крови. — Отлично, — с горькой усмешкой произнес Айзек, разводя руками. — В нашем дружном коллективе теперь четверо психически нестабильных подростков. Обычно таких держат в специальных учреждениях, знаете ли. — Может, хватит сарказма и ты попытаешься помочь? — взорвалась Берт, в ее голосе впервые прозвучала не беспомощность, а злость. — Пожалуйста! — Половину своего детства я провел, запертый в морозильной камере, — холодно парировал Айзек, и его глаза на мгновение потемнели. — Помогать кому-то для меня — диковинка. — Блин, ты опять за старое? — возмущенно закатил глаза Стайлз. Берт смотрела на Айзека с новым, острым интересом. «Запертый в морозильнике?» Это объясняло многое в его отстраненной, колючей ауре. — Привет, — негромко проговорила Кира, которая стояла чуть поодаль, явно слышавшая весь разговор. Она неловко переминалась с ноги на ногу. — Простите, что вмешиваюсь. Я случайно подслушала… И мне кажется, я знаю, о чем вы говорите. Есть такое тибетское понятие — «бардо». Оно означает промежуточное состояние. Состояние между смертью и новым рождением. Все взгляды устремились на нее. — Ты… как тебя? — спросила Лидия. — Кира! — быстро ответил Скотт. Лидия и Эллисон бросили на него синхронные удивленные взгляды. — Мы вместе на истории, — смущенно пояснил он. — Так это «бардо» из тибетского буддизма или индийского? — уточнила Кира, присаживаясь на край скамейки рядом с Бертой. — Наверное, в обоих, — продолжила она, собираясь с мыслями. — Но то, что вы описываете — голоса, видения, потеря границы между сном и явью, — все это классические признаки пребывания в бардо. Там есть разные стадии. На некоторых являются видения — иногда их можно видеть, иногда только слышать. И являются существа… светлые и темные божества. — Темные божества? — нахмурился Айзек. — И кто это такие? — Демоны, — просто сказала Кира. В воздухе повисло тяжелое молчание. — Демоны, — безэмоционально повторил Айзек. — Ну почему бы и нет? Чего уж мелочиться. — Демонов мне только не хватало для полного счастья, — мрачно пробормотала Берт, уронив голову на сложенные на коленях руки. Ей стало дурно от этой информации. — Подожди, — вмешалась Эллисон, ее охотничий ум сразу начал анализировать. — Если есть стадии, то какая последняя? Что в конце? — Смерть, — хором, абсолютно синхронно, ответили Берт и Кира. Их голоса слились в зловещую уверенность. Друзья переглянулись в полном, леденящем оцепенении. В Бейкон-Хилз они повидали многое: альфа-оборотней, каннибалов-онев, койотов-оборотней, призраков… Но демоны? Это была уже совсем другая, незнакомая и пугающая лига. Берт почувствовала, как холодная уверенность разливается по ее жилам. Одна из этих сущностей — темная, голодная — уже здесь. Она внутри. И вопрос был не в «зачем», а в «как долго она сможет сопротивляться», прежде чем ее «я» растворится навсегда? — Берт? — осторожно позвал Стайлз. — Ты как? Ты выглядишь… еще бледнее, чем минуту назад. — Все в норме… — она попыталась встряхнуть головой, но мир закачался. — Кира, могу я…? — Да, конечно, — Кира тут же встала. Берт поднялась со скамейки, нащупывая ремень своей сумки. Ноги были ватными. — Я пойду. У меня биология. Если что… вы меня найдете. Она сделала шаг. Потом второй. И на третьем мир окончательно перевернулся. Пол ушел из-под ног, небо смешалось с землей, в ушах зазвенела нарастающая какофония шепотов. Она не упала — она рухнула, как подкошенная, тело обмякло и безвольно ударилось о жесткую землю. — Берт! Реакция у компании была мгновенной. Все вскочили. Айзек, оказавшийся ближе всех, двумя шагами оказался рядом и, не раздумывая, подхватил ее на руки. Тело Берты было неприлично легким и безжизненным. — Куда ее? — резко спросил Айзек, его лицо стало каменной маской действия. Взгляды встретились. Вариантов не было. — К Дитону! — почти крикнули в унисон Стайлз и Скотт, и вся группа, забыв про уроки, рванула к стоянке. Лаборатория ветеринарной клиники погрузилась в напряженную тишину, нарушаемую лишь ровным гудением холодильников и прерывистым дыханием Берты, лежащей на кожаной кушетке. — Положите ее сюда, — Алан Дитон указал на свободную кушетку, его движения были точными и быстрыми. — Что случилось? — Мы не знаем! — выпалил Стайлз, его руки метались в воздухе, пытаясь вылепить из невидимого теста форму катастрофы. — Она шла, потом просто… остановилась. Как статуя. А потом — бах! — и уже на земле. Мы даже не успели понять! Алан кивнул, не отрывая глаз от пациентки. Он взял отофагиоскоп, аккуратно приподнял веко Берты и направил луч света. И тут же резко отстранился. Зрачки девушки, должно быть сузившиеся от яркого света, на мгновение вспыхнули изнутри — неясным, тревожным красно-желтым свечением. Дитон повернулся к Скотту, и его взгляд стал острым, изучающим. — Она Альфа? — спросил он тихо, но четко. Скотт быстро помотал головой. — Нет. Бета. Без стаи. Укусили ее полгода назад, нападавший так и не найден. Алан вернулся к осмотру, на этот раз слушая сердце и легкие. — И что еще? Бессонница? Тревожность? — Она почти не спит, — подтвердил Скотт, голос его стал тише. — Говорит, по три часа в лучшем случае. — Тогда обморок на фоне истощения — наиболее вероятная причина, — заключил Дитон, откладывая стетоскоп. — Но я проверю все показатели. Есть что-то еще? Что-то необычное? Вопрос повис в воздухе. Стайлз переминался с ноги на ногу, его пальцы нервно теребили край футболки. — У меня… тоже были… странности. Не совсем видения. Скорее… знаки. Движения. Скотт и Алан уставились на него. — Движения? Какие движения? — спросил Скотт. — Ты помнишь их? — уточнил Дитон, его взгляд стал пристальным, аналитическим. Стайлз вздохнул, словно собираясь прыгнуть в ледяную воду. — Вы знакомы с языком жестов? — Поверхностно, — ответил Дитон. — Но попробуем. Стайлз закрыл глаза на секунду, собираясь, а затем его руки пришли в движение. Это не были случайные взмахи. Его пальцы складывались в определенные, повторяющиеся формы, ладони поворачивались под строгими углами, запястья сгибались с неестественной, почти ритуальной грацией. Это выглядело одновременно древним и пугающе осмысленным. Алан наблюдал, не моргая. Когда Стайлз закончил, ветеринар медленно произнес, словно разгадывая сложный ребус: «Когда дверь — не дверь?» Стайлз замер. — Что? Когда дверь не дверь? Это… загадка? Мое подсознание загадывает мне загадки? — Не обязательно загадки, — сказал Дитон, складывая руки. — Когда вы трое в прошлый раз нырнули в воду, пытаясь спасти друг друга, вы не просто потеряли сознание. Вы… сместили порог. Перешли из обычного состояния в измененное, в сверхсознание. Вы открыли дверь. И, похоже, не до конца ее закрыли. Скотт почувствовал, как по спине пробежал холод. — Дверь? В наш… разум? — В то, что его ограждает от всего остального, — уточнил Дитон, и его лицо стало серьезным. — И я вас предупреждал об этом. — И что нам теперь делать? — голос Скотта звучал сдавленно. Дитон развел руками в жесте беспомощности. — Сказать трудно… — Погодите, я знаю этот взгляд! — воскликнул Стайлз, указывая на ветеринара. — Он говорит: «Мы смутно понимаем, что с вами, но понятия не имеем, как это починить». Алан не стал отрицать. — Я знаю одно: если ваше восприятие приоткрыто, то это брешь. И не в вашу пользу. Каждый из вас должен найти способ закрыть эту дверь. И сделать это нужно как можно скорее. Молчание стало гнетущим. Ребята медленно направились к выходу, тяжесть услышанного давила на плечи. На пороге Стайлз обернулся. — Доктор… когда она придет в себя, дайте нам знать, хорошо? Алан кивнул. — Обязательно. Стайлз бросил последний взгляд на бледное, безжизненное лицо Берты и вышел, тихо прикрыв дверь. В темноте ее сознания что-то шевельнулось. Не сон, а скорее вспышка чужой памяти, яркая и болезненная, как удар ножом. # 1943 год. Концлагерь «Оук Крик». Холодная земля под спиной. Запах крови, пыли и отчаяния. Над ней склонилось лицо — нечеловечески красивое, с глазами, в которых плясали искры древнего хаоса. Ногицунэ. — Бинар, мы еще встретимся, — его голос был ласковым шепотом, нежным и леденящим одновременно. Пальцы, теплые и шершавые, вытирали с ее щек слезы, оставляя на коже легкие царапины. — Они ведь и тебя убьют! — ее собственный голос, слабый и полный ужаса, звучал чужим. — Все будет хорошо, моя дорогая. Я обещаю. Пусть пройдут годы, десятилетия… но мы встретимся вновь. — Он наклонился, и его губы коснулись ее лба. Прикосновение обожгло ледяным огнем. И тут — боль. Острая, разрывающая, вонзившаяся глубоко в бок. Мир потемнел, звуки слились в один оглушительный гул. Последнее, что она услышала перед падением в бездну, — яростный, полный бессильной ярости рык Ногицунэ. И голос поверх него, холодный и методичный, голос охотника: — Мертв один — мертва и другая. Кричи, Бинар! Кричи, что есть силы! В клинике Берт взметнулась с кушетки, как от удара током. Ее руки впились в уши, пытаясь заглушить голос, все еще звучавший в черепе. Из ее горла вырвался крик. Не человеческий, не волчий — нечто древнее, пронзительное и полное такого первобытного ужаса, что от него задрожали стекла в шкафах с медикаментами. На пол со звоном упала пустая пробирка, разбившись вдребезги. Крик отозвался не только в комнате. Он пронесся невидимой ударной волной по всему Бейкон-Хилзу. Каждый оборотень в радиусе миль ощутил его — ледяной иглой в мозг, зовом, в котором не было силы, только чистая, нефильтрованная агония. Берт рухнула обратно, грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать воздух. По всему телу побежали ледяные мурашки, будто ее окунули в ледяную воду. Над ней возникло озабоченное лицо Алана Дитона. — Как ты себя чувствуешь? — Уже… лучше… — она прохрипела, с трудом приподнимаясь на локтях. Взгляд ее упал на осколки стекла, разбросанные по полу. — Ого… Что тут произошло? — Эм… Альберта, — начал Алан, выбирая слова. — Ты не замечала за собой… необычных симптомов в последнее время? Девушка медленно приподняла бровь, в ее глазах мелькнула тень горькой иронии. — Симптомов? По типу: хроническая бессонница, кошмары наяву, голоса в голове, которые шепчут на непонятном языке, и временная потеря реальности? Да, пожалуй, это подходит. — Она прищурилась. — Так… а вы кто? — Алан Дитон. Ветеринар. И работодатель Скотта. Ребята принесли тебя сюда после обморока. — Но при обмороке обычно везут в больницу, а не в ветклинику, — парировала Берт, и в ее голосе зазвучала сталь. — Обычно — да, — согласился Алан, его лицо оставалось спокойным. — Если пациент не является оборотнем. Он протянул ей кружку. От нее шел легкий, успокаивающий пар. — Ромашковый? — уловила знакомый запах Берт, и уголки ее губ дрогнули в слабой, усталой улыбке. Она приняла кружку, согревая ладони. Дитон кивнул. — Раз уж ты в курсе нашей… общей особенности, и я в курсе твоей… — он жестом обозначил ее состояние, — может, ты сама расскажешь, что, по-твоему, происходит? А я скажу, что об этом думаю. — Я кое-что подозреваю, но уверенности нет, — начал Алан, отодвигая стул и садясь напротив, чтобы быть на одном уровне с Бертой. Его голос был низким, обдуманным. — Ты знаешь, кто такой Ногицунэ? Девушка молча покачала головой, прижимая теплую кружку к груди, словно ища в ней защиту. — Это древний дух, — продолжил Дитон, складывая пальцы в замок. — Разновидность кицунэ, но не простая. Дух хаоса, раздора, порожденный людскими страстями и предательствами. В сорок третьем году, в концлагере Оук-Крик, он совершил отчаянный акт. Чтобы спасти жизнь одной банши — девушки по имени Бинар Спринт — он разделил с ней свою сущность. Поделился душой. В ней поселилась частица его силы… и его яда. Ее природная печаль и тоска смешались с черной злобой и жаждой мести ко всем, кто проливает невинную кровь. Берт слушала, не дыша. В его словах звучало жуткое эхо ее собственных кошмаров — крики, холод, чувство всепоглощающей ненависти, которая была не ее. — Долгое время считалось, что Нинуцунэ — его противоположность, дух порядка или исцеления, — Алан сделал паузу, его взгляд стал отстраненным, будто он листал в памяти старые, покрытые пылью фолианты. — Но последний раз саму Бинар, уже соединенную с духом, видела семья охотников Арджентов. Они убили ее… или думали, что убили. На всякий случай заточили то, что осталось, в вечный лед. Глыбу, которая не таяла десятилетиями. — Он пристально посмотрел на Берту. — Ты ведь чувствуешь холод? Не просто озноб. Холод изнутри. Девушка вздрогнула и кивнула, ее пальцы побелели от силы, с которой она сжимала кружку. — Да. Постоянно. Даже когда жарко. Он… он идет изнутри грудной клетки. И это пугает. Алан тяжело вздохнул. — Теоретически, все должно было закончиться там, во льду. Если бы… если бы дух Бинар не нашел способ вырваться. Не нашел себе новое, живое тело, чтобы завершить начатое. Мстить. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, тяжелым и неотвратимым, как приговор. — Те, кто изучал подобные симбиозы, вывели правило: «Пока мертва Бинар — мертв и Ногицунэ». Связь между ними неразрывна. Одно не может существовать без другого. Мозг Берты лихорадочно работал, складывая кусочки пазла. Ее голос прозвучал тихо, но четко: — Значит… если дух Бинар вселился в меня… то и Ногицунэ должен был найти себе новое вместилище? Новое тело, чтобы сеять хаос? Ветеринар медленно кивнул, и в его глазах отразилось мрачное одобрение. — Логично. Симбиоз должен сохраниться. Две стороны одной монеты. Твоя — месть и смерть. Его — хаос и раздор. — И кто это может быть? — прошептала Берт, ее взгляд устремился в пространство, пытаясь найти ответ в пустоте клиники. — Кто в городе… — Пока я не знаю, — перебил ее Алан, разводя руками. — Дух хаоса может выбрать кого угодно. Сильного. Слабого. Того, в ком уже есть трещина. И он будет маскироваться, прятаться, пока не наберет силу. Берт опустила голову. Внезапная слабость, на этот раз не физическая, а глубокая, экзистенциальная, накатила на нее. Она чувствовала, как по спине ползет ледяная волна отчаяния. Зря. Мы зря вернулись сюда. Мысль пронеслась с болезненной ясностью. Бейкон-Хилз оказался не новым началом, а ловушкой. Магнитом для всего, от чего они бежали, только в тысячу раз хуже. Не просто оборотни и охотники. Духи. Демоны. Древние сущности, для которых они, люди и оборотни, — всего лишь пешки, сосуды, топливо. — Как с этим справиться?.. — ее вопрос повис в воздухе не столько обращением к Алану, сколько криком в пустоту собственной души. Она смотрела на свои руки, ожидая увидеть на них иней или тень чужих пальцев. — Как вообще можно бороться с тем, что уже внутри тебя? Которое стало частью тебя? В клинике воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене, отсчитывающих секунды до неизвестной, но неминуемой развязки.