S1 S4

В тот жестокий период, когда судьба Альберты висела на волоске, а единственные возможные родственники — загадочные Хейлы — не подавали признаков жизни, Мелисса МакКолл, не раздумывая, протянула руку. Она взяла Берту под свою опеку, выделив ей небольшую, но уютную комнату на втором этаже своего дома. Для девушки, чей мир свелся к холодным стенам морга и пустоте в собственной груди, эта комната стала больше, чем просто пристанищем. Она была островком тепла в океане ледяного хаоса. Поначалу Берт отчаянно сопротивлялась. «Миссис МакКолл, у вас уже двое — Скотт и Айзек. Я не могу быть вам обузой», — говорила она, пряча глаза, но Мелисса лишь качала головой, ее взгляд был твердым и добрым. Берт поклялась себе в ту же ночь: при первой же возможности она отплатит им за эту доброту. Она не будет обузой. Она станет щитом, если понадобится. Сейчас она лежала в своей новой постели, пытаясь уцепиться за хрупкие обрывки сна. Внезапно резкий, леденящий порыв ветра обжег ей лицо. Она съежилась, натягивая одеяло до подбородка, но мысль пробилась сквозь дрему: Какой, к черту, ветер? Окно закрыто... Она резко села. Одеяло, в которое она куталась, было не мягким пледом из дома МакКоллов, а грубой, пропахшей землей и зверем тканью. Голубой курткой Малии. Под ней был не матрас, а холодная, каменистая земля. Сумрак вокруг был не знакомым, а первобытным, наполненным запахом гнили, пыли и дикости. Она была в пещере. Сердце Берт колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки грудной клетки. Она вскочила, отшвырнув куртку прочь, как ядовитую змею. Лента полицейской ограды у входа была грубо порвана, концы ее болтались на ветру. На улице все еще царила глубокая ночь, луна висела низко и ярко, бросая длинные, искаженные тени от деревьев. Значит, она пришла сюда недавно. Но как? И зачем? — Что я, черт возьми, тут делаю?! — ее крик, полный чистого, неразбавленного ужаса, эхом разнесся по каменным стенам и был поглощен лесом. Она выбежала из пещеры, спотыкаясь о корни. Где-то в высокой, мокрой от росы траве зазвонил телефон. Тусклый, мигающий свет экрана пробивался сквозь стебли. Берт, почти не дыша, стала пробираться к нему. В полумраке ее зрение обострилось само по себе — глаза вспыхнули янтарным светом, выхватывая из тьмы каждый лист, каждый камень. Она нащупала холодный корпус телефона. — Алло? — ее голос дрожал. В ответ — не голос. А какофония*. Нагромождение шипения, скрежета, десятков перекрывающих друг друга шепотов на незнакомых языках, смешанное с воем ветра и биением ее собственного сердца. Это был звук безумия. И сквозь этот адский хор пробился один, чистый, отчаянный голос. Женский. Знакомый. Голос матери, но звучащий прямо у нее в голове, поверх всего: «Берт! Проснись! Милая, тебе нужно проснуться! Слышишь меня? ПРОСНИСЬ!» Голос был таким реальным, таким насыщенным страхом и любовью, что Берту пронзила физическая боль. — Берт… Берт… — теперь этот голос звучал не в голове, а снаружи. Кто-то тряс ее за плечи. Сильно. — Альберта! Она вырвалась из липких объятий кошмара, как утопающий на поверхность. Свет ударил в глаза — не лунный, а мягкий свет ночника в ее комнате. Перед ней, бледный, с глазами, полными животного страха, склонился незнакомый парень. Его пальцы впивались в ее плечи, оставляя синяки. За его спиной стояла Лидия. Лицо банши было не просто испуганным — оно было искажено ужасом. Она стояла, слегка дрожа, и в ее широко раскрытых глазах отражалось нечто такое, что заставило бы содрогнуться даже самого бесстрастного охотника. Она видела что-то вокруг Берты. Что-то, чего не видели другие. — Я… — она попыталась говорить, но голос сорвался. — Я.. — Господи, Берт, ты в порядке? — Лидия шагнула вперед, ее голос был тихим, но в нем звенела сталь тревоги. Она смотрела на Берту не как на подругу, а как на аномалию, на разлом в самой реальности. Берт медленно перевела на нее взгляд. Ее глаза были стеклянными, пустыми, будто кто-то выскоблил из них все мысли и чувства. В голове стояла оглушительная, звенящая тишина — та самая, что наступает после взрыва. И тогда, из этой пустоты, вырвался всплеск чужой памяти, яркий и обжигающий, как молния. Резкий визг тормозов, ломающегося металла. Стекло, рассыпающееся на миллионы осколков. Женский крик, полный ужаса, не успевший оборваться. И детские голоса — два пронзительных, перекрывающих все вопля. Картина вспыхнула и погасла, оставив после себя лишь вкус крови на языке и запах бензина. Затем образ сместился. Темнота леса. Она лежит на земле, тело ноет от боли и шока. К ней приближается мужчина. Его шаги тяжелые, уверенные. Он наклоняется, и в тусклом свете луны она видит его глаза. Они горят ярко-красным, но в нем нет ярости — только холодное, хищное любопытство. Он смотрит на нее, как на диковинку. И затем его рука, превращенная в лапу с когтями, взмывает вверх для удара… И сквозь этот каскад кошмаров, как лезвие бритвы, прорезался тот самый, ненавистный хриплый шепот, звучащий прямо в центре ее сознания: «Кричи, банши! Кричи изо всех сил! ДАЙ ИМ УСЛЫШАТЬ ТВОЮ БОЛЬ!» Приказ был настолько непререкаемым, настолько сросшимся с ее собственными инстинктами выживания, что сопротивляться было невозможно. Альберта втянула воздух, ее грудная клетка раздулась, а затем… Она закричала. Это не был человеческий крик. Это был звук, рвущийся из самых глубин, из той части ее, что теперь принадлежала Бинар. Пронзительный, высокочастотный визг, полный такого первобытного ужаса и агонии, а где-то вдалеке, в ответ, завыли собаки. Берт впилась пальцами в собственные виски, пытаясь заткнуть уши, заглушить звук, который исходил от нее самой, но было поздно. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Ее тело обмякло, как тряпичная кукла, и она рухнула на землю. Сознание покинуло ее, но тело не обрело покоя — его начало бить в мелкой, неконтролируемой судороге, мускулы дергались под кожей, как будто внутри нее боролись два разных тока. — Что это, черт возьми, было? — пробормотал Эйден, медленно опуская руки от ушей. Его лицо было бледным, а в глазах читался шок. Звук прошелся по нему физической волной. Лидия не ответила сразу. Она стояла, не шелохнувшись, ее взгляд был прикован к телу Берты. В ее собственных, чувствительных к смерти глазах, вокруг Альберты клубилась странная, мерцающая аура — смесь ярости оборотня и леденящей печали банши. Она медленно выдохнула, и в ее голосе прозвучала не тревога, а мрачное, окончательное понимание. — Она банши, — прошептала Лидия, больше для себя, чем для Эйдена. Эйден, отогнав оцепенение, резко наклонился, подхватил Берту на руки. Ее тело было неестественно легким и безжизненным. Они уже направлялись к машине, когда в тишине, нарушаемой лишь их шагами и прерывистым дыханием Берты, зазвонил телефон Мартин. Звонок прозвучал оглушительно громко. — Да? — ответила Лидия, прижимая трубку к уху, ее взгляд не отрывался от бледного лица Берты на руках у Эйдена. — Вы нашли ее? — в трубке прозвучал голос Скотта, напряженный до предела. — Да, Скотт. Ты… ты ведь слышал? — спросила Лидия, хотя ответ был очевиден. Такой крик услышали бы все сверхъестественные существа в радиусе нескольких миль. В ответ послышался короткий, сдавленный выдох. — Да. Слышал. — А Стайлз? Вы нашли его? — Да, — сказал Скотт. — Теперь он, кажется, в норме. По крайней мере, не пытается никого убить по зашифрованным запискам. И тогда, слабо, едва слышно, из полубессознательного состояния, донесся голос самой Берты. Ее губы шевельнулись. — Стайлз… — прошептала она, и в этом шепоте была не просто тревога, а что-то глубже, почти инстинктивное. — Стайлз… Эйден нахмурился, глядя на нее. Затем его взгляд скользнул ниже, к ее лицу, и он замер. Из ушкй Берт, медленно, словно нехотя, сочилась тонкая струйка темной, почти черной крови. Она контрастировала с мертвенной бледностью ее кожи. — Лидия, — его голос стал жестким. — А кровь из ушей… у банши, это нормально для таких случаев? Лидия бросила взгляд на Берт, и ее лицо исказилось новой гримасой ужаса. Нет. Это было не нормально. Это был признак перегрузки, разрыва. Признак того, что физическая оболочка не выдерживает того, что творится внутри. — Скотт, — голос ее сорвался. — Кажется, с ней что-то очень, очень не так. Мы везем ее к вам. Будь готов. — И снова мы встретились… — голос прозвучал не в ушах, а во всем ее существе, вибрируя в костях. Альберта метнула взгляд по сторонам, охваченная слепой, животной паникой. Это было не ее тело, не ее комната. Она стояла в бесконечном, ослепительно-белом пространстве. Здесь не было стен, потолка, пола — только ровная, нематериальная белизна, простирающаяся в бесконечность во всех направлениях. В этой пустоте не было звуков, запахов, ощущения веса. Только она и… Она. — Что ты хочешь от меня?! — ее собственный крик поглотила беззвучная пустота, отдаваясь лишь слабым эхом в ее собственной голове. Ноги подкосились, и Берт рухнула на колени, вцепившись пальцами в собственные волосы, пытаясь ощутить хоть какую-то реальность, боль, что-нибудь. Бинар стояла перед ней. Не отражение, а отдельная, законченная сущность. Та же блондинка, те же черты лица, но искаженные веками ненависти. Ее глаза светились холодным изумрудным пламенем, а на губах играла ухмылка, полная древней, безжалостной радости. Она медленно опустилась перед Бертой, ее движение было неестественно плавным, как у хищника. — Ты нужна мне для одного, — прошептала Бинар, и ее шепот был громче любого крика в этой тишине. — Чтобы отомстить. Ардженты… Они вырезали мою семью, как скот. Убили меня. Лишь за то, что я дышала не так, как они. За то, что была другой. — Она протянула руку, и ее ледяной палец коснулся подбородка Берты, заставляя ту вздрогнуть. — И они убили твою мать, Альберта. Тетя Эллисон… ее рука держала нож, ее приказ отнял у тебя все. Месть… это не просто желание. Это долг. Наш долг. — Нет… — Берт замотала головой, слезы жгли ей глаза, но не вытекали в этой безвоздушной пустоте. — Я не такая… Я не хочу этого… Прошу, хватит… Я больше не могу так… Глаза Бинар вспыхнули ярче. — Ты сломаешься, если будешь бездействовать! — ее голос грянул, как удар грома в тишине. — Ты думаешь, она остановится на твоей матери? На твоем отце? Эллисон Арджент — охотница. Она видит монстра в каждом, кто отличается. В Скотте. В Стайлзе. В Лидии. Ты хочешь, чтобы следующими стали они? Чтобы их кровь тоже пролилась из-за ее фанатизма? Мысленный образ — Стайлз, бледный и бездыханный; Скотт с пустым взглядом; Лидия, теряющая свой свет, — пронзил Берту острее любого лезвия. — Нет… — это было уже не отрицание, а стон отчаяния. — Тогда тебе нужно КРИЧАТЬ! — Бинар вскочила, ее фигура выросла, заполнив собой часть белого пространства. Ее голос стал многоголосым, пронизывающим насквозь. — Кричи, Альберта! Дай голос нашей боли! Дай силу нашей ярости! КРИЧИ! Берт вжала голову в плечи, впилась ладонями в уши, пытаясь заглушить этот адский хор. И тогда она почувствовала — не воображаемую, а реальную, теплую и липкую влагу. Она отдернула руки. На ладонях, ярко-алые на фоне белизны, выделялись капли крови. Ее крови. Истекающей из ушей от этого внутреннего давления. И вдруг… все стихло. Голос Бинар, ярость, давление — все исчезло, растворилось в белизне. В наступившей абсолютной тишине зазвучал другой голос. Тихий, нежный, пронизанный такой любовью и печалью, что от него сжалось сердце. Голос, который она помнила лишь в самых сокровенных, уже стершихся детских воспоминаниях. Голос матери. «Моя милая… Я люблю тебя. Всегда помни это. И где бы ты ни была, что бы ни случилось… я всегда буду рядом. Всегда… моя милая банши…» Последние слова прозвучали не как проклятие, а как печальное, неизбежное признание. Как ключ, поворачивающийся в замке. В них была не только любовь, но и истина, которую она всегда носила в себе, даже не зная об этом. В этой тишине, под звук голоса матери, залитого кровью от голоса банши, что-то внутри Альберты Бриджес окончательно и бесповоротно сдвинулось. Клиника Алана Дитона превратилась в импровизированный командный центр. Воздух был густ от запаха антисептика, тревоги и сверхъестественного напряжения. Итан и Дерек ворвались внутрь по первому же срочному звонку от Лидии. Их лица были напряжены, готовы к худшему. — Что с ней? — спросил Итан, его взгляд скользнул по неподвижной фигуре на кушетке. Но Дерек замер, устремив пристальный взгляд на бледную девушку. Что-то щелкнуло в глубине памяти — смутный образ, давно забытый. Блондинка. Такие же, как у его матери, черты вокруг глаз… «Не может быть», — пронеслось у него в голове. Берт лежала без движения, как изваяние. Ее кожа была не просто бледной — она имела мертвенный, фарфоровый оттенок, а на ощупь была ледяной, будто ее только что вытащили из сугроба. Темные, почти синюшные круги под глазами были настолько глубокими, что казались впадинами. Дыхание было поверхностным, едва уловимым. — Похоже на внутреннюю войну, — проговорил Алан Дитон, откладывая термометр. Его лицо было серьезным. — Между личностью Альберты и сущностью Бинар. Температура тела катастрофически низкая. Будь она обычным человеком… органы уже начали бы отказывать. — Он взял шприц, набирая из ампулы прозрачную жидкость. — Ее оборотневая природа пока держит тело на плаву, но это ненадолго. — Берт… — имя сорвалось с губ Дерека не как вопрос, а как признание. Все взгляды устремились на него. Итан удивленно поднял бровь. — Ты ее знаешь? Дерек медленно кивнул, не отрывая глаз от девушки. — Она его кузина, — подтвердил Алан, аккуратно вводя иглу в вену на руке Берты. Близнецы и Лидия обменялись изумленными взглядами. — Я думал, Фредерик увез ее подальше отсюда после… после пожара, — голос Дерека звучал приглушенно, в нем слышалось давнее горе и новая, острая вина. Он не уследил. Не знал. — Она вернулась с отцом чуть больше недели назад, — тихо сказала Лидия. Ее взгляд, привыкший видеть ауру смерти, скользил по Берте, выхватывая невидимые другим конфликты энергий. — И почти сразу я почувствовала в ней… родственное. Но не совсем. Она оборотень, как выяснил Скотт. Но она слышит то же, что и я. Голоса, эхо… — Сейчас доминирует природа банши, — пояснил Дитон, проверяя пульс Берты. — Гены оборотня оттеснены, подавлены. Но где-то в самых глубинах подсознания ее волк борется. А этот холод… — Он провел рукой над кожей Берты, и пар от его дыхания заклубился в воздухе. — Это лед самой Бинар. Лед, в котором Ардженты держали ее тело после убийства. Он теперь часть ее сущности. — Жуть, — прошептала Лидия, морщась. — А смерть отца… могла ли она стать триггером? Последней каплей? Берт была сломлена. Уязвима. Бинар могла воспользоваться этой брешью? Алан тяжело кивнул, снимая стетоскоп. — Именно так. Горе, одиночество, чувство несправедливости — идеальная питательная среда для духа, чье существование построено на мести. — Ее отец мертв? — резко переспросил Дерек, и в его глазах вспыхнула ярость — старая, знакомая, направленная на охотников и на собственную беспомощность. Лидия кивнула. — Убит. В его же кабинете. — И где она сейчас живет? — спросил Дерек, его взгляд стал жестким, обретая фокус. Вопрос звучал не просто из любопытства. Это был вопрос ответственности. — Пока что у Скотта. Мелисса взяла ее под опеку, пока… пока не объявятся ближайшие родственники, — объяснила Лидия. Дерек отвернулся, сжав кулаки. Чувство вины и долга накрыло его с новой силой. Он смотрел на эту бледную, замерзшую девушку, в чьих жилах текла его кровь, и видел в ней отражение собственного прошлого — холод, одиночество, ярость, запертую внутри. Она была одна, как и он когда-то. Но у него тогда была Лаура. А у нее… никого. В этот момент телефон Лидии пронзительно зазвонил, нарушив гнетущее молчание. Она отошла в сторону, к окну. — Да, Скотт? — Лидия, тут… произошли непредвиденные обстоятельства, — голос Скотта в трубке звучал сдавленно, почти панически. — Какие? Говори. — Стайлз… Стайлз пропал. Мы не можем его найти. И… — он замолчал. — И что?! — нетерпение в голосе Лидии граничило с яростью. Но ответа она не услышала. Из глубины клиники, из того самого угла, где лежала Берт, раздался звук. Сначала это был низкий, грудной стон, словно рождающийся под землей. Затем он взметнулся вверх, превратившись в тот самый, раздирающий душу и реальность, крик Банши. Но на этот раз в нем было не только отчаяние. Была ярость. Чистая, древняя, направленная. Звуковая волна ударила по клинике физически. Задрожали стекла в шкафах, со стола упали инструменты. Лидия вскрикнула, швырнув телефон, и схватилась за уши. Острая, жгучая боль пронзила барабанные перепонки. Когда она отняла руки, кончики пальцев были окрашены алым — из ее ушей сочилась кровь. Она, шатаясь, обернулась. Берт стояла посреди комнаты. Ее глаза пылали не привычным янтарным, а ядовитым красно-желтым калейдоскопом, в котором смешались огонь волка и лед банши. На ее губах застыла улыбка. Не человеческая улыбка. А та самая, безжалостная и торжествующая ухмылка Бинар, увиденная когда-то в зеркале. В этом выражении было столько древней, нечеловеческой злобы, что кровь стыла в жилах. Она сделала шаг. Неуверенный, пошатывающийся, будто заново учась управлять телом. Ее взгляд, полный этого чужого огня, скользнул по Лидии, по остальным. Мартин была единственной, при ком было сознание. Альберта вышла из клиники, а Лидия потеряла сознание окончательно. Берт очнулась не в постели, а в темноте, которая была плотной и осязаемой, как черный бархат. Она лежала на чем-то холодном и твердом, в полной, гнетущей тишине. Лишь прямо над ней, в бесконечной черноте потолка, тускло мерцала одна-единственная лампа. Ее свет был настолько слабым, что не рассеивал мрак, а лишь подчеркивал его, создавая зловещее желтоватое пятно, в центре которого она и находилась. — Не верь ему! — чей-то голос, резкий, полный отчаяния, прорезал тишину, заставив ее вздрогнуть всем телом. Девушка метнула взгляд по сторонам, но вокруг, насколько хватало глаз, простиралась только непроглядная тьма, начинавшаяся сразу за границей умирающего света. И тогда до ее слуха донесся другой звук. Сначала тихий гул, похожий на отдаленные толпы. Потом он нарастал, превращаясь в жужжание, в лепет, в какофонию сотен перекрывающих друг друга голосов — шепотов, криков, плача, смеха на незнакомых языках. Они накатывали волнами, заполняя не только уши, но и самый череп, сверля мозг, перемешиваясь с гулом собственной крови. Боль, острая и пульсирующая, сдавила виски; казалось, еще немного — и кости черепа не выдержат, разойдутся швы. Она сжалась в комок, дрожа не от страха, но от пронизывающего до костей холода, который шел не извне, а из самой глубины ее существа. Она обхватила себя за плечи, пытаясь потереть онемевшую кожу, но прикосновение собственных пальцев было чужим и ледяным. Она попыталась встать, нащупать границы этого места. Но, сделав несколько шагов за пределы светового пятна, уперлась в… ничего. Не было стен. Не было пола в привычном понимании — лишь та же твердая поверхность, уходящая в темноту. И не было выхода. Ни дверей, ни окон, ни малейшей щели. Только бесконечная чернота и этот жалкий островок света. И запах… Сладковатый, металлический, знакомый и отвратительный запах свежей крови, висящий в неподвижном воздухе. — Берт… — позади нее прозвучал голос. Тихий, печальный, до боли знакомый. Он пробился сквозь шум в голове, как луч сквозь толщу воды. Сердце упало, а затем забилось с бешеной силой. — Мама? — едва слышно выдохнула она, медленно, как во сне, поворачиваясь. И увидела. Это была ее мать. Саманта. Но не та, что улыбалась с фотографий. Перед ней стояла тень, изуродованная огнем. Большая часть тела была покрыта страшными, багрово-черными струпьями и обугленной кожей, местами обнажающей мясо. Засохшая, темная кровь запеклась в трещинах. От прекрасных белокурых волос остались лишь жалкие, опаленные пряди, прилипшие к черному черепу и вискам. Одежда висела клочьями, пропитанная темной субстанцией. Но самое ужасное были глаза. Они смотрели на Берту, и в их глубине тлел слабый, неестественный желтоватый свет, как угасающие угли. Это был не призрак. Это был кошмар, вытащенный из самых потаенных уголков ее памяти и облаченный в плоть. Ужас, острый и парализующий, вонзился в горло. Берт инстинктивно отшатнулась, сделала шаг назад — и почувствовала, как почва уходит из-под ног. Она провалилась. Падение было коротким, и она тяжело приземлилась на что-то мягкое, податливое и отвратительно пахнущее. Откуда здесь, в этой бесформенной пустоте, взялась яма?! Свет сверху был тускл, но его хватало, чтобы увидеть. Она упала прямо на тело. Тело ее отца, Фреда Бриджеса. Но оно не было свежим, как в морге. Процесс разложения зашел далеко. Кожа приобрела землисто-зеленый оттенок, местами обвисла, обнажая кости и сухожилия. Из глазных впадин, из открытого рта, из разорванной раны на шее копошились, извиваясь, толстые, белые личинки. Ползали жирные, блестящие черви. Запах стоял невыносимый — густой, сладковато-гнилостный, пропитывающий все вокруг, заставляющий давиться. Берт попыталась вскочить, оттолкнуться от этого ужаса, но тело не слушалось. Онемение, начавшееся с холода, теперь сковало ее полностью. Она не чувствовала рук, ног, не могла пошевелить ни единым мускулом. Она лежала в этой яме, на разлагающемся теле отца, и могла только смотреть и слушать. А слышала она все. Противное, влажное чваканье червей, пожирающих плоть. Те самые голоса из темноты, но теперь они звучали четче, моля о помощи, шепча проклятия, рыдая. И среди этого ада — его голос. Стайлза. Он кричал. Не просто звал — он выл от боли и страха, его голос рвался, умоляя: «Берт! Помоги! Берт, пожалуйста! Они здесь! Не дай им!» Каждое слово вонзалось в нее острее любого ножа. Бессилие смешалось с яростью, ужас — с отчаянной необходимостью действовать. И это кипящее варево эмоций нашло единственный выход. Берт закричала. Это не был осознанный крик. Это был рев, вырвавшийся из самых глубин ее существа, вобравший в себя всю боль, весь страх, всю ярость за себя, за отца, за Стайлза, за всех, кто оказался в этой ловушке. Звук был настолько мощным, что казалось, он материален. Задрожала не просто земля — затряслась сама ткань этого кошмарного пространства. Свет лампы замигал, тени заплясали бешеную джигу. И в следующий миг все стихло. Абсолютно. Голоса, жужжание, чваканье — все смолкло, словно его выключили. Даже запах гнили как будто отступил. Холод внутри ослаб, сменившись на несколько секунд тусклым, но таким желанным теплом. Чувство вернулось в конечности. Она смогла пошевелиться. С трудом, преодолевая оцепенение, она оттолкнулась от отвратительного ложа и выбралась из ямы. Когда она поднялась, ямы уже не было. Она снова стояла в центре тусклого света, но теперь под ногами был гладкий, нейтральный пол. А потом свет сменился. Мрак рассеялся, сменившись мягким сиянием ночника. Она стояла в своей комнате. Не в новой, в доме МакКоллов, а в той самой, из детства, из того времени, когда мир был целым и безопасным. Кровать была аккуратно заправлена ее старым, знакомым одеялом с единорогами. На полке стояли мишки, на столе — забытая книжка. Берт медленно, будто боясь спугнуть эту иллюзию, подошла и села на край кровати. Глубокий, прерывистый вздох вырвался из ее груди. Усталость навалилась всей своей тяжестью — не физическая, а душевная, сметающая все на своем пути. Почему я? — вертелось в голове, навязчивое и безответное. За что? За что вся эта дичь, эти духи, эта боль? Почему Бинар выбрала именно меня? Вопросы не находили ответов, лишь отдавались пустым эхом в опустошенном сознании. Она повалилась на бок, на подушку, которая пахла пылью и воспоминаниями, и закрыла глаза. Тишина. Настоящая, глубокая, без шепотов и голосов. Она обволакивала, как вата. Но ее спокойствие было обманчивым. Она знала эту примету: когда становится слишком тихо — это затишье перед бурей. Бурей, которая будет страшнее всего, что было до этого. Но сейчас… сейчас ей было все равно. Разум, измученный борьбой, отказывался думать, анализировать, бояться. Единственное, что она чувствовала — это нарастающее, ленивое тепло, разливающееся по телу. Тепло, которого не было, казалось, целую вечность. Оно смывало остатки внутреннего льда, расслабляя каждый мускул. Мороз, терзавший ее неделями, отступил. И в этой внезапной, хрупкой теплоте, под аккомпанемент абсолютной тишины, сознание Альберты Бриджес наконец соскользнуло в черную, бездонную пустоту настоящего, беспробудного сна. Библиотека в доме Юкимура была маленькой, но невероятно насыщенной — книги стояли плотными рядами, пахли старинной бумагой, воском и знаниями, выуженными из самых темных уголков фольклора. Скотт, Айзек и Кира сидели за столом, заваленным раскрытыми томами, распечатками и исписанными листами. Напряжение висело в воздухе гуще книжной пыли. — Дело в том, — Кира осторожно провела пальцем по строчкам японского текста, ее брови были сведены в сосредоточенную складку, — что во всех источниках, Кицунэ — это не просто духи-оборотни. Они трикстеры. Обманщики. Их мораль… она не человеческая. Они не делят мир на «правильно» и «неправильно». Их это не интересует. Скотт перевел взгляд с древней гравюры, изображавшей многопоследующего лиса, на Киру. — Как это? Они что, творят хаос просто… ради забавы? — Нет, — резко, почти отрывисто, ответила Кира, листая страницу. — Не ради забавы. Их действия подчинены другой логике. Логике игры, испытания, исполнения желаний самыми извращенными способами. Они могут наградить мудреца и погубить святого, исходя из каприза или собственной, непонятной нам выгоды. — Она подняла глаза, и в них горел азарт исследователя, столкнувшегося с опасной тайной. — Но я нашла кое-что еще. Есть упоминания о подвидe — Ногицунэ, духе раздора. И здесь ключевое: если его обидеть… реакция может быть катастрофической. Скотт нахмурился, откинувшись на спинку стула. Понятие «обидеть» казалось таким мелким, таким человеческим для сравнения с древним духом хаоса. — Как вообще можно обидеть Ногицунэ? Что для него оскорбление? Неуважительный поклон? Плохо поданный чай? — Я не знаю наверняка, — призналась Кира, ее взгляд стал задумчивым, она будто примеряла мифические рамки к их реальности. — Но подумай… Бинар. Он, судя по всему, был к ней не просто привязан. Он любил ее. Настолько, что разделил с ней свою душу, свою сущность, чтобы спасти. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — А потом пришли Ардженты. И убили ее. Убили ту, кого он избрал, кого спас ценой части себя. Они не просто уничтожили банши. Они осквернили его дар. Нанесли ему личное, сокрушительное оскорбление. Представь ярость не просто духа, а духа, чья природа — сеять раздор, когда его собственная связь, его личный выбор был растоптан людьми с железом и серебром. Она посмотрела на Скотта, и в ее глазах читалось леденящее понимание. — Его месть — это не просто возмездие за смерть. Это ответ на глубочайшее, экзистенциальное оскорбление. И такая обида… она не знает срока давности. И не знает меры. Тренер Финсток пронзительно свистнул, его лицо было раскрасневшимся не от спортивного рвения, а от гнева и беспокойства. — Всем слушать сюда! — его голос гремел под сводами школьного холла. — Если кто-то хоть краем глаза увидит Стилински или Бриджес, вы немедленно, я повторяю, НЕМЕДЛЕННО, сообщаете об этом любому учителю! Усвоили?! — Да, тренер! — хором ответила группа учеников, но в их глазах читалось больше любопытства, чем тревоги. — Отлично! А теперь культурная программа, — Финсток сурово обвел их взглядом. — У меня на столе лежит открытка для Айзека Лейхи. И каждый из вас, лузеров, не только подпишет ее, но и оставит в ней личное, проникновенное послание. Настолько душевное, что у тренера от умиления на глазах выступят слезы! Кто первый? Вперед! Со скамейки, вздохнув, поднялся Денни. Взяв маркер из потной ладони Финстока, он поплелся в сторону учительской, обреченно приняв участие в этом странном ритуале коллективной терапии. Тем временем, в относительной тишине у шкафчиков, Скотт и близнецы, Итан и Эйден, вели свой, куда более мрачный разговор. — Ни Стайлза, ни Альберты. И, что характерно, никаких демонических ниндзя в придачу, — сухо констатировал Итан, прислонившись к металлическим дверцам. — Слишком уж тихо стало, — добавил Эйден, его взгляд бегал по пустому коридору. — Как перед бурей. — Да, знаю, — кивнул Скотт, потирая переносицу. Напряжение копилось в нем, как статическое электричество. — Меня это тоже дико нервирует. Именно в этот момент их обостренный слух уловил звук. Не громкий, но отчетливый, чужеродный в школьной рутине. Высокочастотное, противное пищание, похожее на сигнал ультразвукового отпугивателя. — Ты это слышишь? — насторожился Итан, выпрямившись. Скотт нахмурился, прислушиваясь. — Это… излучатель. Как у Арджентов. Все трое синхронно повернули головы в сторону, откуда доносился звук. Обменявшись красноречивыми взглядами, они двинулись на разведку, оставляя позади шум спортзала. Звук вел их по пустынным коридорам, становясь все навязчивее. — Кажется, он идет из подвала, — пробормотал Эйдан, указывая на тяжелую металлическую дверь в конце служебного коридора. Они спустились вниз. Воздух стал холоднее, пахнущим сыростью и старой пылью. Пищание превратилось в оглушительный визг, режущий по нервам. В тусклом свете аварийной лампы они увидели их. Альберта и Стайлз стояли посреди хаотично разбросанных коробок. Стайлз держал в руках небольшой, но сложно выглядящий прибор — источник того самого звука. Они оба выглядели… не такими. Не испуганными беглецами, а сосредоточенными, почти отрешенными. На них была не школьная форма, а темная, практичная одежда, испачканная землей. — Короче, мы знаем, что вы думаете, — начал Стайлз, его голос звучал устало, но четко. — Но это мы, — тут же добавила Берт, выставив руки ладонями вперед, в жесте, который должен был успокоить. — Честное слово. Их объяснению не суждено было быть услышанным. У близнецов сработал инстинкт. В синхронном, молниеносном движении они ринулись вперед. Итан, могучий и неудержимый, влетел в Стайлза, прижал его к стене, железной хваткой обхватив его горло и приподняв над полом. Эйден, его зеркальное отражение в ярости, проделал то же самое с Бертой. Девушка забилась, пытаясь вырваться, но хватка на ее шее лишь сжималась, перекрывая дыхание. Лицо ее начало синеть. — Хватит! Остановитесь! — закричал Скотт, но близнецы, ослепленные подозрениями и адреналином, не реагировали. Альфа не раздумывал. Он рванулся вперед, рыча — низко, по-звериному, — и с силой отшвырнул Итана от его лучшего друга. Эйден, увидев это, разжал пальцы, и Берт рухнула на колени, давясь кашлем и жадно хватая ртом липкий, пыльный воздух. Скотт, отгоняя близнецов, с изумлением смотрел на Берту. Она оборотень, — пронеслось у него в голове. Почему она не дала отпор? Почему не обратилась? — Это мы, Скотт, — хрипел Стайлз, потирая шею. — Я клянусь. Мы не знаем, где были последние два дня и что делали… но это мы. — Ты хоть представляешь, что произошло в больнице? — зашипел Эйден, все еще кипя от ярости. — А ты, Берт? Ты просто вырубила нас своими звуковыми волнами и смылась! — Мы знаем нечто большее, — перебила их Альберта. Ее голос прозвучал ровно, без привычной дрожи. Она поднялась, и вместе со Стайлзом подошла к разложенной на полу карте. — Видите это? Это план электропроводки в больнице. А эти красные отметки… — она указала на хаотичные пометки, — это мой почерк. Я уверена, авария там — дело наших рук. И все, что в этой сумке… это часть чего-то большего. — Какого черта вы оба делали? — спросил Скотт, его взгляд метался между картой и их лицами. — Что-то ужасное, — тихо, но без тени сомнения ответила Берт. И тут Скотт осознал еще одну деталь. Она перестала дрожать. Все это время, с самой первой встречи, от нее исходил почти осязаемый холод, а ее тело постоянно вздрагивало от внутренней стужи. Сейчас этого не было. Совсем. Она стояла ровно, ее движения были уверенными. Это было… неестественно. Как будто перед ним стоял другой человек в ее теле. Пока он размышлял, близнецы начали рыться в рюкзаке, найденном рядом с парой. Эйден вытащил странную сборку из проводов и плат. — Вы что, собрались Терминатора строить? — усмехнулся он беззлобно. — Очень смешно, — сухо парировала Берт, даже не взглянув на него. — Ребята, а это что? — Скотт развернул другой лист бумаги, более крупный. — Разве это не маршрут забега? — наклонился Эйден, водя пальцем по красной линии. Скотт покачал головой, его лицо потемнело. — Нет. Это маршрут машины Тейтов. То самое место, где разбилась семья Малии. В воздухе повисла тяжелая пауза. — И там же, — хмуро добавил Стайлз, обменявшись с Бертой быстрым, понимающим взглядом, — где ее отец ставил капканы. Машины подъехали к месту старта забега — пустынному, продуваемому ветром полю на окраине парка. Место, которое должно было кишеть подростками в спортивной форме, было мертвым и тихим. Единственной живой душой среди одиноких флажков и стартовой растяжки был тренер Финсток. Он стоял, засунув руки в карманы ветровки, и смотрел вдаль с выражением глубокого, профессионального разочарования. — Тренер? — окликнул его Стайлз, выскакивая из джипа первым. Финсток обернулся, и его лицо сначала выразило чистое недоумение, а затем вспыхнуло гневным облегчением. — Стилински? Бриджес? Вы… где вы, черт возьми, пропадали?! — Тренер, слушайте внимательно, — перебил его Стайлз, его голос был напряженным, лишенным обычной иронии. Берт шагнула вперед, встав рядом с ним плечом к плечу. Они выглядели как слаженная, мрачная команда. — Скотт! — крикнула Берт, поманив МакКолла и остальных. — Всем стоять на месте! Не двигаться! Ее команда прозвучала так властно и неожиданно, что все, включая Финстока, на секунду замерли. Стайлз тем временем устремил взгляд на землю. Он медленно, с неестественной сосредоточенностью, начал двигаться вдоль старой, пожухлой листвы у края тропы. Его взгляд выискивал что-то. И он нашел. Он наклонился и потянул. Из-под листьев с сухим шелестом вытянулась длинная, тусклая металлическая цепь. Он потянул сильнее. Цепь оказалась невероятно длинной, звено за звеном вылезая из укрытия, уходя куда-то вглубь кустов. Все смотрели, завороженные этой странной находкой. Берт шла рядом со Стайлзом, не спуская с него глаз, изучая каждое его движение, будто ожидая какого-то сигнала. Когда цепь закончилась, а из кустов не последовало ни взрыва, ни ловушки, ни чего-либо еще, воцарилась неловкая тишина. Финсток фыркнул. — Поздравляю, Стилински и Бриджес! — саркастически прокричал он, разводя руками. — Вы нашли длинную, чертову цепь! Великолепно! Теперь, прежде чем я отправлю вас обоих на месяц отбывать наказание чисткой всех школьных туалетов, КТО-НИБУДЬ ОБЪЯСНИТ МНЕ, ЧТО ЗА ХРЕНЬ ТУТ ПРОИСХОДИТ?! — Тренер! — взвыл Скотт, но его предупреждение опоздало на долю секунды. Из чащи леса, с противоположной стороны поля, метнулась тень. Тихий, свистящий звук разрезал воздух — и тяжелая охотничья стрела с тупым наконечником вонзилась Финстоку прямо в центр груди, чуть левее сердца. Удар был такой силы, что его отбросило назад. На его лице застыло выражение абсолютного, комичного непонимания. Он захрипел, попытался сделать шаг и рухнул на спину, как подкошенный. Среди учеников поднялся крик, смесь ужаса и неверия. Все бросились к упавшему тренеру, образовав хаотичную толпу. Все, кроме двоих. Стайлз и Альберта остались стоять на том же месте, где и были. Они не двинулись с места. Их лица были не просто спокойны — они были пусты. Ни тени шока, ни паники, ни даже обычного человеческого любопытства. Они смотрели на происходящее, как зрители на скучную сцену в плохой пьесе. В этом равнодушии было что-то леденящее, нечеловеческое. Кто-то из учеников, трясущимися руками, уже звонил в скорую. Через пятнадцать минут на поле ворвались сирены и мигалки. Парамедики бросились к Финстоку, полицейские начали оцеплять местность и опрашивать свидетелей. Шериф Ноа Стилински, прибывший на место одним из первых, резко взял сына за плечо и оттащил в сторону. Их разговор был тихим, но напряженным, Ноа жестикулировал, его лицо было искажено гневом и страхом. Стайлз слушал, почти не реагируя. Берт стояла чуть поодаль, наблюдая за этой суетой. И тут Скотт, осматривавший происходящее, поймал ее взгляд. Вернее, то, что было на ее лице в тот миг, когда она смотрела на окровавленную форму тренера, над которым суетились врачи. На ее губах дрогнула ухмылка. Быстрая, едва уловимая, но совершенно однозначная. Искривленная улыбка не просто безразличия, а… удовольствия. От чужой боли. И почти сразу она спохватилась. Резко отвернулась, согнулась пополам, будто от приступа кашля, и прикрыла рот рукой. Когда она выпрямилась, лицо ее снова стало гладким, маской вежливого беспокойства. Она сжала губы в тонкую, бледную линию. — Скотт? — Итан окликнул его, отвлекая от наблюдений. Парень выглядел серьезным. — Тебе нужно взглянуть на это. Он подвел МакКолла к джипу и достал из багажника небольшой сверток, аккуратно завернутый в голубую, блестящую подарочную бумагу и перевязанный бантом. — В такую же мы упаковали коллективный подарок тренеру, — тихо сказал Итан. Ледяной ком сжался в желудке у Скотта. — А не так же Бероу сделал? Взрывчатку с гвоздями и болтами… упакованную как подарок на день рождения? Итан молча кивнул. — Где она взорвалась? Скотт медленно обернулся, его взгляд упал на школьный автобус, одиноко стоявший на краю поля, предназначенный везти команду обратно в школу. — В школьном автобусе, — прошептал он, и ужас окончательно оформился в четкую, неотвратимую догадку.