Часть 9

Я сидела в кабинете, лицом в подлокотник, как дохлый феникс, который даже не пытается возрождаться. Просто лежу. Просто пытаюсь не умереть второй раз. Или третьей — по ощущениям, также себя после первых треннировок чувствовала. Кажется, была где-то в Царстве Яньло-вана, который тоже был на сегодняшнем мероприятии… Может он тогда мою душу и забрал, а теперь телесная оболочка просто думает как очухаться? Не сработало. Руки всё ещё гудели, ноги хотели уволиться, а спина сообщила, что будет бастовать до следующей весны. Но черт побери, оно того стоило. Перед глазами всё ещё всплывали куски сегодняшнего безумия: поток гостей — боги, духи, смертные, кто-то с такими нарядами, что у меня глаз задёргался, кто-то с дарами, которые, кажется, пытались ползти, петь или говорить. Огни, лотосы, благовония, музыка — и в центре всего я. Они пришли посмотреть, что это за новая диковина — монастырь, где молятся как положено, но сразу всем небожителям. Где каждый может поднести благовония кому хочет, а не только тому, чью табличку велели почитать. Где в нишах не пылятся забытые лики, а всё живёт, движется, разговаривает. Где можно и молитву вознести, и чаю испить. Разумеется, они пришли. После всей той «рекламы», которую я ненароком устроила — небольшие демонстрации силы тут, меткое словцо там, ну и конечно, пару громких слов в присутствии парочки нужных богов. Я знала, куда сеять зерно, чтобы выросло дерево. Сначала пришли смертные — из любопытства. Потом за ними подтянулись и небожители — уже из подозрений. А теперь, когда всё увидели, когда загудело, засверкало, и каждый почувствовал себя на вечеринке между мирами, всем стало ясно: да, что-то в этом есть. Что-то свежее. Что-то… моё. Я сидела на мягкой подушке за низким столиком, отхлёбывая чай, который уже стал чуть ли не холодным, и уставилась на себя в зеркало, стоящее у стены. — Ну что, Цинь Лю, — сказала я своему отражению. — Выглядишь как любой советник из «Благословения Небожителей», но зато фиолетовое ханьфу тебе определённо к лицу. Одежда на мне — новая, пошитая по самому писеку моды, так сказать. Тяжёлая, с длинными рукавами и тонкой вышивкой, фиолетовый оттенок с мягким отливом, в котором я почти чувствовала себя важной птицей. Почти. Не хватало только веера и слегка надменного выражения лица, но с последним я справиляюсь, генетика хорошая. Я подмигнула своему отражению, поправила очки на носу, с ними выгляжу солиднее, — и тут заметила. В самом углу, за полупрозрачной шторкой, была какая-то… рамка. Я бы поклялась всеми земными благословениями, что её там не было. У меня глаз алмаз на интерьер, особенно если я его лично утверждала. — Это что ещё за самовольная живопись? — пробормотала я, поднимаясь. Шторка отодвинулась мягко, и я осталась стоять, глядя на… картину. На меня с холста смотрел мужчина. Спокойно. Не моргая. — Картины не могут моргать, логично же… Но было в этом что-то… Стрёмное? Он был одет в тяжёлые фиолетовые одеяния, струящиеся по плечам мягкими складками, будто ткань сама знала, как ложиться, чтобы выглядеть величественно. На вид — один из тех советников, что и словом может казнить. Изящные, до оскорбления утончённые пальцы поддерживали тонкие очки на переносице. Лицо… тонкое, почти бледное до потусторонней прозрачности, как будто он вовсе не должен был быть частью этого мира. Слишком правильные черты, слишком хрупкий подбородок, чтобы быть смертным, и слишком равнодушное выражение, чтобы быть живым. Волосы — длинные, цвета воронова крыла, спадают с плеч чёткими тяжёлыми прядями. Губы сжаты в тонкую линию, без намёка на улыбку или гнев — просто прямая черта, как граница между терпением и усталостью. Он будто бы отдыхал… Поза его была ленивой, почти скучающей — рука поддерживает щёку, локоть стоит на краю рамки. Но глаза… Глаза смотрели прямо на меня. Чем дольше я смотрела, тем сильнее хотелось моргнуть, отвести взгляд, отвернуться… — Эээ… — сказала я с лёгкой дрожью. Я отошла влево. Глаза — за мной. Я сделала шаг вправо. Глаза — снова за мной. — Так. Стоп. Ты чего, художество, ожившее? У меня не было под рукой чего-то чем можно было почарапать картину, Суйбянь мне марать даже не хотелось. Где-то внутри было ощущение, что если коснуть, то мой дорогой меч будет в крови. Взяла чашку. Почти полную. И рука, которую уже ничто не могло остановить. Плюх! — вода окатила картину с шумом. Мне просто хотелось смыть или помутнить этот взгляд на картине. И тут. Мужчина дёрнулся. Ресницы дрогнули, пальцы на очках чуть сдвинулись, а я сама сделала шаг назад, уронив чашку. — Кто ты, чёрт тебя побери? — резко спросила я, обратившись к картине, как к живому человеку. У меня подогнулись колени, как у новичка в боевых искусствах, которому подмигнул убийца. Ни одна жизнь, из всех моих, не писала в резюме: «готова к разговорам с картинами», не думала же, что так чокнусь. Никакая жизнь. Ладно, в первой был скайп, но это точно не это, там от воды не дергаются. И тут нет никакого такого проклятья, которое бы запирало человека в картине. — Никакого уважения к старшим, — сказал мужчина с картины, внимательно смотря на меня. При том говорил таким голосом, которым обычно учителя отчитывают нерадивых учеников. По коже пробежали мурашки и прошёлся холодок… — Ещё и говоришь…