Глава третья

      Ивовый лес.       30 июня 1998 года. Ночь       Терпкая пыль фолиантов, горечь полыни и сладковато-гнилостное зловоние боли повисли в душном пространстве и тяжело опустились на плечи и грудь.       Северус откинулся в кресле перед каминным огнём. Под грубыми, пропитанными сукровицей и зельями бинтами продолжала пылать незаживающая рана.       Каждый удар сердца — слабый, прерывистый, гулко отдававшийся в черепе — вгонял в неё новую раскалённую спицу. Остатки яда Нагайны, черная отрава в крови, точили изнутри, методично напоминая: выживание не равно исцелению.       Отсрочка. Не жизнь.       Смерть была бы чище. Быстрее. Зря противился.       У ног копошился неуклюжий совёнок. Огромные желтые глаза неотрывно следили за хозяином. Он видел, как костяшки пальцев, впившихся в подлокотники, белели; как пот струился по искаженному лицу; как дыхание превращалось в хриплый свист.       Рана вспыхивала, сужая мир, сознание рвалось прочь — в глубины памяти, к ждущим призракам. Туда, где боль знакома. Отработанная. Его. Он нарочно погружался глубже, цепляясь за острые осколки прошлого.       Извращенный способ контроля: выбрать одну боль, чтобы заглушить другую, острее и хаотичнее.       Дрожащая рука потянулась к дубовому столику. Пальцы нащупали пергамент, чернильницу, гусиное перо. С усилием приподнялся, на что совёнок издал тревожный писк.       На пергаменте возникали линии — кривые, угловатые, но узнаваемые. Девочка с огненными волосами у воды.        Лили.       Мальчик в очках, взлохмаченный, с дерзким взглядом.       Поттер.       И сам он — юный, худой, сосредоточенный, с тонкими черными волосами, падающими на лицо. Или ива, склонившаяся над озером.       Слова. Болезненные обрывки.       Я тебя отпустил. Давно отпустил. Почему ты снова приходишь? Почему я опять возвращаюсь?       У него — ее глаза… Ее глаза…       Всё прах. Но мы смогли, Альбус…       Совёнок уселся на край стола. Наблюдал за картинками, странными знаками. Видел, как лицо хозяина искажалось не только от физической муки, когда перо скребло бумагу, и чувствовал — беда.       Когда яд вскипал в жилах, Снейп яростно сминал пергамент. Взмах палочки — вспышка. Бросал в огонь смятый лист. Смотрел, как чернеют края, исчезают чернила, как свидетели его боли превращаются в пепел.       Ритуал очищения. Уничтожения улик. Никто не должен был видеть.       Знать.       Его раскаяние, тоска, немыслимая вина — крест и могила только для него.       Да, Чарити, мы друзья… И ты была хорошим другом, в отличие от меня.       Совёнок недовольно хлопал крылом, подпрыгивал. Пламя, гарь, уничтожение — все это тревожило. Казалось, он протестовал против саморазрушения.       После особенно тяжкого приступа Северус впал в забытье. Последний лист выпал из ослабевшей руки, упал на пол у камина, лишь краешком опаленный.       Сознание уплывало в мутную пустоту. Он не чувствовал сочащейся раны, не слышал собственного хрипа.       Это всё?       Тревожно курлыкая, совёнок спустился. Подошел к пергаменту, взглянул: набросок, портрет женщины с грустными глазами и старательно выведенная подпись под ним — «Лили. Годрикова Впадина».       В преданном понимании сложилось: «Она нужна. Поможет. Найди Её».       Схватил клювом — неудобно. Оторвал кусочек со словами. Потянул, подпрыгнул к подоконнику и вырвался наружу.       Летел, ориентируясь на смутное чувство, образ с бумаги. Искал долго. Пробирался сквозь чащу, над полями, пока не нашел тихое место с рядами камней — нечто похожее видел на других рисунках. Один — прямоугольный и серый — особенно привлек внимание. Высечено: «Джеймс Поттер и Лили Поттер». Даты.       Пахло тишиной, печалью. В понимании птицы — место, где живет та, кто на бумаге. Адресат.       У подножия совёнок обнаружил корзинку с цветами и осторожно положил туда обгоревшее «письмо». Клювом поправил. Убедился — видно. Сел рядом, нахохлившись, и ждал. Ждал, когда Она придет. Прочитает. Поможет Хозяину.       Вокруг — лишь кладбищенская тишина, шелест листьев на ветру. Никто. Ничего. Помощи не было. Холод ночи прогнал обратно, к темному домику. Туда, где в кресле, по-прежнему бледный, дышащий хрипом, Северус Снейп балансировал на краю между ядом и вечностью.

***

      Кладбище в Годриковой Впадине.       31 июля 2008 года, день       Воздух здесь всегда был другим — чище, холоднее, наполненным чем-то неуловимо древним, чего Гарри ранее не замечал.       Он ненавидел это место. Здесь жила Смерть, отнявшая у него и спрятавшая под мантией-невидимкой самое важное, что только могло существовать на свете, и пощадившая его самого.       Солнце пробивалось сквозь облака, бросая рваные тени на могилы, говорившие на языке глухой, родной ему печали.       Гарри давно здесь не был. После войны он погрузился в работу аврора с головой и свято верил: лучший способ почтить их память — не оставить безнаказанным ни одного приспешника Волан-де-Морта.       Мама… Папа…       Гарри молчал, лишь изредка шевелил губами и неловко, почти по-детски улыбался сквозь слёзы. Его мысли о детях, о друзьях, старых и новых, обогревали мертвый мир, и тот даровал в ответ желанные родительские объятия, которые он чувствовал, как наяву.       Он заберёт их отсюда с собой. Потому что мама и папа, на самом деле, не в скупых надписях и холодных камнях, не в сырой земле. Они у него в сердце. И никуда не уходили.       Гарри коснулся старенькой, но всё такой же красивой корзиночки с белыми и розовыми цветами. Они слегка поистрепались, но магия Молли продолжала беречь их от увядания.       Среди лилий, у самого края белел уголок чего-то инородного. Не цветок. Не лист. Что-то плотное, бумажное. Клочок, пожелтевший от времени, но удивительно сохранивший форму — видимо, так же защищённый магией цветов и самой корзиной. Края неровные, опаленные.       Гарри осторожно вынул и развернул его.       На поверхности — размытые водой пятна, но кое-где угадывались слабые линии рисунка и буквы.       Лили.       Всего одно слово. В нижней части, где чернила или карандаш оказались чуть устойчивее.       По телу пробежала мелкая дрожь. Гарри оглянулся, взгляд скользнул по верхушкам деревьев. Он не понимал почему, но в этот же миг его охватило ощущение слежки.       «Воображение. Нервы», — решил он, так и не найдя ничего подозрительного, и вновь развернул клочок — просто имя. Его матери. Написанное очень знакомым почерком.       Кто? Зачем? Когда?       Вдруг с дерева взлетела крупная птица. Угольно-черная сова, словно прилетевшая из ночного кошмара.       — Кто ты? — обронил он.       Но ответа не последовало.       Тишина кладбища сгустилась, шелест листьев превратился в настороженный шепот. Больше ничего. Ни тени. Только имя «Лили» жгло пальцы сквозь холодную бумагу, как уголь, выпавший из давно остывшего, но не забытого костра.

***

      Гарри переступил порог Норы, когда тени на пшеничных полях сделались длинными и мягкими. Он нарочно задержался в Годриковой Впадине — бродил по окраинам, давал себе время остыть и собраться. Обрывок с именем матери лежал в кармане куртки, и каждый раз, когда Гарри касался его пальцами, в груди что-то сжималось и медленно проворачивалось, точно ключ в заржавевшем замке.       В доме пахло праздником. Едва он вошёд, как на него обрушилась волна звуков и ароматов: смех Билла, доносившийся из гостиной, звон посуды на кухне, пронзительный голосок Мари-Виктуар, требовавшей ещё лимонада, басовитый гул Артура, обсуждавшего с Чарли какую-то магловскую диковину, и надо всем этим — густой, маслянистый дух томлёного мяса, карамелизированного лука, горячего хлеба и чего-то сладкого, ванильного, с едва уловимой алкогольной нотой. Пирог. Его пирог. Молли пекла его каждое тридцать первое июля с тех пор, как Гарри впервые переступил порог старой Норы, — и ни разу не позволила себе пропустить эту дату, даже когда война разметала семью по углам, даже когда Фред… даже тогда. Упрямо боролась с этим блюдом, пусть горе застилало её бесконечно заботливые глаза слезами, мешая вывести без всякой магии на верхушке: «С Днём Рождения, Гарри».       Гарри на мгновение зажмурился, вбирая в себя всё это — шум, тепло, жизнь. Ему отчаянно хотелось, чтобы сегодняшний вечер был простым. Чтобы он мог забыть о рваных снах, о находке, чтобы мог быть просто именинником, имеющим право на кусок пирога и кружку сливочного пива без оглядки на прошлое.       Джордж, сидевший на подлокотнике дивана с кружкой в руке, вскинул голову и театрально развёл руками, едва не окатив содержимым Анджелину:       — О, великий аврор почтил нас своим присутствием!       Гарри обошёл гостиную, пожимая руки и принимая хлопки по плечу. Все были в сборе — шумные, рыжие, невероятно живые. Билл и Флёр сидели у окна; она что-то тихо говорила ему по-французски, и её серебристые волосы мерцали в косых лучах закатного солнца. Сильно загорелый Чарли рассказывал Рону и Гермионе о новом румынском выводке; Рон слушал с набитым ртом, а Гермиона кивала.       Молли выплыла из кухни, раскрасневшаяся и величественная. В руках у неё дымился огромный поднос с закусками — крошечные пирожки с мясом, сырные палочки, корзиночки с грибным муссом, что-то завёрнутое в бекон, что-то посыпанное зеленью. Увидев Гарри, она ахнула, поставила поднос на ближайший столик и ринулась к нему, раскинув руки.       — Мой дорогой мальчик! С днём рождения! — в крепких, почти удушающих, объятиях Гарри всегда чувствовал себя одновременно и защищённым, и немного раздавленным. — Ты вернулся! Я боялась, ты опоздаешь к ужину, а Артур сказал: «Молли, он взрослый человек, он придёт», но я всё равно волновалась, потому что ты имеешь обыкновение влипать в неприятности именно тогда, когда меньше всего этого ждёшь, и…       — Молли, — мягко перебил Артур, появляясь из-за её спины с бутылкой сливочного пива в руке, — дай ему хотя бы сесть.       — Ох, конечно-конечно! — Молли отпустила Гарри и принялась подталкивать его к столу. — Садись, садись, ты, должно быть, голоден. Я приготовила твои любимые пирожки, жаркое уже почти готово, и сливочный эль, и…       Гарри позволил усадить себя за стол. Дети возились в углу на ковре. Всё это было таким знакомым, таким родным, что у Гарри на секунду защемило сердце. Вот она — жизнь, которую они отвоевали. Жизнь, ради которой стоило пройти через всё.       — Ну что, — Артур поднялся со своего места во главе стола, поднимая кружку, — давайте выпьем за Гарри. За человека, который спас наш мир, но, что важнее, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула лукавая искра, — который любит нашу дочь и терпит нашу семью вот уже много лет. С днём рождения, сынок.       — С днём рождения! — хором грянули все.       Гарри почувствовал, как краска приливает к щекам. Он поднял кружку, улыбнулся и сделал большой глоток, надеясь, что на этом официальная часть закончится.       Не закончилась.       — Дорогой Гарри! — провозгласил Джордж. — В этот знаменательный день я хочу подарить тебе нечто особенное. Нечто, что будет напоминать тебе о нас, о твоей второй семье, о том, как сильно мы тебя любим и как бесконечно благодарны за всё, что ты для нас сделал. — Он сделал драматическую паузу. Анджелина закатила глаза. — Я дарю тебе годовой запас эксклюзивных товаров от «Всевозможных волшебных вредилок»! Включая нашу новейшую разработку — «Прилипший язык», леденец, который заставляет собеседника говорить только правду в течение пяти минут. Аврорам, я уверен, пригодится.       Гарри рассмеялся — искренне, от души.       — Спасибо, Джордж. Я, пожалуй, сначала протестирую его на тебе.       — О, я всегда говорю правду. Просто не всегда ту, которую вы хотите услышать, — он подмигнул.       Подарки посыпались один за другим. Рон и Гермиона преподнесли набор для ухода за метлой — профессиональный, с редкими маслами. Билл и Флёр подарили ему маленький кожаный мешочек, расшитый серебряными рунами.       — Это древний гоблинский кошель, — пояснил Билл с улыбкой. — Его невозможно взломать, невозможно потерять и невозможно украсть. Положишь в него палочку — и она всегда вернётся к тебе.       Гарри поблагодарил, ощупывая тонкую работу. От мешочка исходило какое-то рукотворное тепло, пахнущее старой кожей и далёкими странами.       Когда очередь дошла до Джинни, она не стала произносить речей. Просто наклонилась, поцеловала его в висок и вложила в ладонь небольшой свёрток. Внутри лежал простой кожаный браслет, с одной-единственной серебряной подвеской в виде крошечного снитча.       — Я сама зачаровала, — тихо сказала она. — Он теплеет, когда я думаю о тебе. Чтобы ты знал, что ты не один. Даже когда меня нет рядом.       Гарри сглотнул. Хотел что-то сказать, но только кивнул и притянул Джинни к себе.       Ужин тянулся долго: с добавкой и ещё одной добавкой, с бесконечными разговорами, которые перескакивали с драконов на квиддич, с квиддича на министерскую политику, с политики на магловские изобретения, а с них — обратно на драконов. Молли подкладывала всем ещё по кусочку, игнорируя протесты. Артур с жаром расспрашивал Чарли о румынском заповеднике. Гарри замечал, как иногда Джордж прекращал шутить и смотрел куда-то мимо всех — туда, где не было Фреда, но где Фред должен был быть. И Гарри не приходилось себя убеждать: Фред там был.       Гарри смеялся вместе со всеми. Отвечал на вопросы. Благодарил за подарки. И никто не замечал, что улыбка его держится на пару мгновений дольше, чем нужно, а взгляд то и дело ускользает к окну.       Когда стемнело и гости начали понемногу расходиться по комнатам, Гарри вышел на крыльцо.       Вдалеке слышался стрёкот сверчков, в траве светились крошечные искорки — светлячки или, может быть, какая-то магическая живность, которую Молли привадила к саду ещё в старой Норе. Небо было чистым, усыпанным звёздами, и Гарри на мгновение запрокинул голову, вдыхая прохладный воздух. Достал из кармана обрывок. Развернул. В лунном свете буквы казались вырезанными из тени. «Лили».       В доме за его спиной звенели бокалы, стучали тарелки; на каминной полке ровными стопочками лежали поздравительные письма и открытки из разных уголков магического мира. Его семья. Его жизнь. Его мир, ради которого он когда-то пошёл в Запретный лес. Но сейчас, глядя буквы, выведенные чужой рукой, Гарри чувствовал только одно: там, за пределами этого тёплого, светлого круга, есть что-то незавершённое.       И знал, что не сможет спать спокойно, пока не выяснит что именно.