Глава шестая

      30 апреля 2003 год       Близилась пятая годовщина окончания войны, и с каждым днём, с каждой апрельской ночью Гарри всё острее чувствовал, что ему необходимо выговориться.       Не Молли. Её материнская любовь была безусловной, всепоглощающей: она обнимала его так, словно пыталась укрыть от всего мира разом. Но за её спиной всегда, незримо, стояла тень Фреда, и Гарри не мог заставить себя добавить к ней ещё и свою.       Не Джинни. Её загадочная улыбка, лёгкость, удивительное умение жить настоящим, не оглядываясь на вчера и не тревожась о завтра, были слишком драгоценны, чтобы омрачать их тем тёмным, спутанным клубком, который Гарри носил в себе.       Даже не Рону и Гермионе. С ними было проще: они прошли через всё вместе, поняли бы с полуслова, не требуя объяснений и не задавая лишних вопросов. Но именно поэтому Гарри и не решался. Стоило начать — и пришлось бы вытаскивать наружу то, что он прятал даже от самого себя. А на это не было ни сил, ни подходящих слов. И Мерлин его знает, почему.       Первый вариант некролога о Северусе Снейпе он писал всю ночь в кабинете директора Хогвартса. Нервничал, будто сдавал ему экзамен, и всё ещё не верил, что… Впрочем, уже не важно.       Гарри попытался улыбнуться, поймав на себе внимательный, с хитринкой взгляд Дамблдора с портрета, но вышло лишь криво усмехнуться:       — Да, я сам вызвался. Да.       Он разложил на столе всё, что собирал несколько недель: вырезки из «Пророка», старые школьные ведомости, копию приказа о зачислении. И хогвартский альбом, пахнущий библиотечной пылью.       Листал его, пока не наткнулся на колдографию Эйлин Принц. Худая девушка с острыми скулами, обтянутыми бледной кожей, с тёмными прямыми волосами. Те же чёрные глаза, в которых жила какая-то вековая, глубинная усталость, подчёркнутая сведёнными в недовольстве густыми бровями.       Гарри долго сидел, держа альбом в руках, не в силах оторваться от этого лица. В голове его складывались, как осколки разбитой чаши, обрывки чужих воспоминаний. Он прикрепил колдографию к черновику.       Перо заскрипело по пергаменту, оставляя строку за строкой. Чернила кончались — он доливал, не замечая, что пачкает пальцы. За высокими стрельчатыми окнами медленно светлело небо: луна бледнела и таяла, уступая место робкому апрельскому рассвету. Но Гарри не видел этого. Он был там — в подземельях Хогвартса, где профессор зельеварения впервые посмотрел на него с холодным презрением; там, где тот же человек умирал у него на глазах; и в Омуте памяти, где чужие воспоминания обожгли его пониманием, пришедшим слишком поздно.       Он писал о человеке, который любил одну женщину — и эта любовь прошла сквозь всю его жизнь, как нить, на которую нанизаны все поступки, ошибки и подвиги. О человеке, который сделал самый страшный выбор и потом расплачивался за него до последнего вздоха. О том, кто годами ходил по лезвию ножа и ни разу не позволил себе быть слабым.       Слова ложились на пергамент неровными строчками: сбивчивыми, плавными, как дыхание. Гарри не думал о том, прочтёт ли кто‑нибудь этот текст. Он думал лишь о том, что должен высказаться, должен выплеснуть это из себя, как выплёскивают яд из раны, чтобы она наконец начала заживать.       Под утро, когда за окнами башни запели первые птицы, он задремал всего на пару часов. Нужно было отвлечься, потом перечитать, возможно, отдать на правки Гермионе — самому справедливому критику. При мысли о ней в груди потеплело. Он ясно ощутил себя прежним Гарри, который только вчера узнал о существовании магического мира.       Сон стремительно унёс его от ужасов пережитой войны, от потерь, усадил под наряженную ёлку и заботливо вложил в ладони самый настоящий подарок, приготовленный и запакованный в яркую шелестящую бумагу только для него. Но сон вдруг прервался, предательски швырнув его обратно в реальность.       Гарри сонно посмотрел перед собой — и сердце часто застучало: пергамент исчез.       Он принялся обыскивать кабинет. Не верил: этого не могло быть. Не видел необходимости использовать магию, но и она ему ничем не ответила. Портреты молча наблюдали за ним: кто-то дремал, кто-то смотрел с любопытством или с плохо скрываемым неодобрением. Гарри не обращал внимания. Он искал до тех пор, пока не осознал, что искать больше нечего, а время… время уходило.       Раздражённо он вновь сел за стол и попытался вспомнить написанное. Отдельные фразы всплывали в памяти, как обломки кораблекрушения: «самый храбрый человек, которого я когда‑либо знал», «он любил её до самого конца»… Физическое ощущение правды, которое возникало, когда слова сами складывались в строки, растворилось вместе с вдохновением, с которым он работал накануне.       Гарри опустил голову на руки. Он намеревался быть искренним и написать доходчиво, но времени осталось только на очередную скупую сводку, которую теперь точно не прочтут. Все были уверены в предательстве человека с титульного листа и не желали слушать «оправданий» — даже от него.       «Пророк» торопил, Министерство ждало официальный текст для архива. Гарри придвинул к себе чистый лист и принялся писать заново. Сухо. Коротко. Без личных воспоминаний. Перечислил факты, заслуги. Упомянул, что Снейп был храбрым человеком и верным союзником.       Поставил точку. Перед тем как уйти, в последний раз взглянул на портрет Дамблдора. Тот, конечно же, дремал.

***

      Северус держал в руках принесённый совой некролог и ощущал, как в жилах закипает кровь — сильнее, чем от яда Нагайны. Она не могла знать, что принесла во время очередного путешествия. Должно быть, из глупого любопытства заглянула в чужое окно и схватила «почту». Ему было не важно.       Снейп метнул в сову взгляд и резким взмахом палочки швырнул её прямиком в гору золы от остывших поленьев. Не поняв природы этого поступка, но мгновенно осознав его суть, птица замерла среди серых хлопьев и нахохлилась.       Не помогло. Стало только хуже. В голове пульсировало: «Какое ты имел право? Мне не нужно твоё тупое, щенячье прощение!»       Размашистый почерк на пергаменте был так же невыносим, как и его обладатель. Но куда мучительнее оказалась колдография матери — напоминание о жизни, которая никогда не была милосердной.       Каждая клеточка в нём кричала: сжечь это немедленно. Какое извращённое удовольствие — читать чужие мысли о себе, когда ты уже мёртв для всех и ничего не можешь возразить. Наверное, только поэтому Снейп продолжал читать.       «Северус Снейп родился в семье, где не было места любви. Его отец не дал ему ничего, кроме фамилии и шрамов. Его мать, Эйлин Принц, подарила ему магию, но не смогла защитить от нищеты и унижений...»       — Понимал бы хоть чего, — прошипел Снейп, снова покосившись на сову. Та в ответ — или вовсе не в ответ, а просто от осевшей золы — комично чихнула.       «Когда Лили Эванс отвернулась от него, он сделал самый страшный выбор, за который расплачивался до последнего вздоха».       — Чрезмерное любопытство и длинный язык — ваша фамильная черта, Поттер, — голос прозвучал подобно щелчку хлыста.       «Он был двойным агентом и годами ходил по лезвию ножа, обманывая Волан‑де‑Морта, рискуя жизнью каждую секунду, десятки раз...»       — Это не заслуга, а следствие твоего умения сначала делать, а потом думать, — пробормотал он, стискивая пергамент.       «Он убил Альбуса Дамблдора по его собственной просьбе, зная, что мир проклянёт его за это...»       Снейп закрыл глаза. Перед внутренним взором встала та ночь на Астрономической башне, ровный, усталый голос: «Северус, прошу тебя...»       Рука почти бережно опустила некролог на стол. Дочитывать это он не видел смысла. Прежде чем направить палочку, аккуратно открепил от пергамента старое фото матери.       В голове всё ещё звучали строки — голосом Гарри, мальчишеским, ломающимся от волнения: «Он был храбрейшим человеком, которого я когда‑либо знал».       Снейп горько усмехнулся. Как будто это что-то меняло. Как будто храбрость могла воскресить Лили, или заглушить боль, которая никогда не пройдёт до конца.       Сова бесшумно взлетела и опустилась на край стола, устремив на него янтарные плошки‑глаза.       — Эванеско, — произнёс он тихо.