Глава 3. Карпе Ретрактум

      На следующее утро Рон пришёл в Хогвартс сам, потому что Гермиона не дождалась пьяного совершеннолетнего друга. Сразу после того, как сбежала от Малфоя из подсобки, она сбежала от Малфоя и из «Вредилок». Сказалась больной. Хотя, почему сказалась? Гермиона в самом деле подхватила заразу, срамную и непристойную, что отдавала мягкой пульсацией в самом сокровенном месте её неопытного юного тела. Ей чудилось, что кожа горела — шея, спина, бёдра, даже пятки полыхали жаром. И особенно пылал рот. Почему? Почему… Малфой не целовал её в губы, только…внизу. И потом дыхнул на Гермиону её же запахом.       И тот не показался ей отвратительным. Скорее тонким, изысканным.       Внезапно и вдруг, её промежность пахла приятно. Поэтому у Малфоя снесло крышу? И поэтому слизеринский принц распустил свой язык — буквально? Он пожирал её. Бездна… От воспоминаний о его ласках кружилась голова. За завтраком в Большом Зале Гермиона безуспешно притворялась примерной девочкой, вяло ковыряя вилкой сырный омлет. Она не выспалась, душу скребла тревога и стойкое ощущение грязи. Нет, не так. Замаранности. Ночью, с Малфоем, Гермиона замаралась, но до чего же это было сладостно.       Брысь. Брысь!       Не думай.       Не вспоминай, как нежный язык Малфоя… Бездна. Кто бы мог угадать, что у него такой шелковистый, мягкий язык?       — Миона, слушай… Я по ходу вчера перебрал, — рухнув на соседний стул, начал мямлить Рон. Снова морковный, но на этот раз ещё и опухший. Веки рыжего друга набрякли, а в голубых глазах виднелись красноватые прожилки. — Ты прости, ладно? Джордж уже на меня наорал. Ты как, нормально дошла?       От Уизли до сих пор разило спиртным. Как непохоже на приправленный её женским соком обволакивающий цитрус Малфоя… Да что за напасть! Гермиона исподтишка бросила взгляд на стол слизеринцев. Блондина не было, хоть на этом спасибо. Но ни омлет, ни какао всё равно в рот не лезли.       — Эээ… Миона?       Рон помахал своей широкой ручищей у неё перед лицом.       — А? Ой, Рон, не волнуйся. Я в порядке.       Его выдох слышали все гриффиндорцы на милю вокруг.       — Ну я рад. И это, Миона… — Рон Роном, но всё-таки обычно он отличался большей красноречивостью. А тут мялся, избегал её взгляда. — Дай домашку по химии списать?       Да уж. О доброте Гермионы уже слагали легенды. Она сунула Уизли тетрадь и через секунду поморщилась: на Рона и на её аккуратные конспекты налетела Лаванда. Плюхнулась Рону на колени, никого не стесняясь, и наградила приветственным чмоком. Сквозь перегар. Фу. Всё. Хватить себя мучать. Наелась. И вообще, Гермионе пора.       Пора делать то, что Золотая Девочка умела делать лучше всего — учиться. Стук её каблуков потонул в гуле припозднившихся на завтрак студентов, но отдавал ей в пятки военным маршем: раз-два, раз-два, раз-два. Это рутина. Раз-два. Озябшей ладонью Гермиона цеплялась за сумку с учебниками, необычную, расшитую цветным бисером, — как за оплот постоянства. Её талисман. Она шла наперерез студенческому приливу, высоко подняв голову, убеждая себя в том, что никто, никто и никогда не догадается о тайной стороне её образцовой хогвартской жизни.       Споткнулась.       На ровном месте.       А Малфой станет молчать?       Их… разговор, если этот обмен телесными жидкостями в подсобке можно так обозвать, завершился скомканно. Гермиона оттолкнула его и была такова. Позорно ретировалась, да. И Малфой позволил ей. Именно позволил. На этот раз слизеринский принц её отпустил. По дороге в Хогвартс Гермиона вскидывалась от любого скрипа веток и шороха гравия, нервно озиралась вокруг и вглядывалась в спящие окна хогсмидских домов, но отныне не таинственного, роскошно одетого «клиента» в угольно-чёрном костюме и плаще с капюшоном поблизости не наблюдалось. Хвала всем святым.       Несмотря на то, что Гермиона истово ненавидела недосказанность, в их с Малфоем случае она предпочла оставить всё как есть.       То есть никак.       Они друг другу никто.       Разве что вечные враги.       Первым уроком сегодня снова шла алгебра. Гермиона ракетой влетела в пустой класс и теперь сидела за любимой партой, прямо напротив доски. Ёрзала как на иголках и при этом считала полоски на деревянной столешнице. Сосредоточенно, будто решала логическую задачу. Светлая полоска, тёмная. Светлая, тёмная. Ничего не напоминает? Только вот где она, её светлая полоса? Оборвалась? Запятналась? Где-то на задворках, у входа хлопнули двери, и сразу вокруг разнёсся щебет весёлых студентов. Открыли окно и впустили весенний шальной ветерок. Обманчивый, мартовский. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, Гермиона сжимала пальцы на ногах в ожидании приказа Макгонагалл срочно написать объяснительную, а затем собрать свои вещи и выметаться из Хогвартса. Макгонагалл срубит с плеча — сурово. И лучше уж поскорее, чем не знать ничего. Гермионе стало совершенно неудобно в своём собственном теле, которое то покрывалось ледяной испариной, то исходило жарким ознобом. Её пробирало. Малфой, грёбанный вездесущий хорёк, нашёл её слабость. В его руках оказалась жизнь Гермионы, в его же руках была её смерть. Сболтнёт или не сболтнёт? Растопчет или сжалится и промолчит? Два слова Макгонагалл или даже директору Дамблдору, и прощай путёвка в головокружительную карьеру, которую даёт Хогвартс.       — Привет.       Бархатный низкий голос. Гермиона ошарашенно повернула голову влево. Моргнула. Малфой сел с нею рядом, за одну парту. С выражением полной невозмутимости на красивом как у бога лице. Рот приоткрылся сам по себе, но Гермиона тут же его поджала. Ещё не хватало от восторга такой честью слюной на его брюки капнуть. Что делать? Малфой поймал её взгляд. Он. С нею. Поздоровался.       — Приии-вет?       Ну что же так неуверенно, Гермиона? Хоть перемямливай. Чёрт. Она выпучила глаза, словно увидела ангелоподобную химеру. Коварную и кровавую. Уши вдруг опять загорелись, и на шумный мгновение назад класс опустилась мёртвая тишина. Щебет смолк, суета и смех прекратились, и вроде бы однокурсники перестали дышать. В полнейшем безмолвии Малфой как ни в чём не бывало принялся рыться в своей кожаной сумке, достал учебник по линейной алгебре и рабочую тетрадь. Ручку. Надо же, «Паркер». Глянцевая, с золотой окантовкой. Ну и позёр.       Подавив инстинктивный порыв отодвинуть свой стул подальше, на самый край парты, Гермиона снова уставилась в никуда. Подумаешь, осел тут. Осёл. Он хмыкнул, будто знал все истины в мире. Будто мог проникнуть в её мысли. Наклонился к ней ближе, чтобы обольстительно прошептать:       — Как спалось, моя сладость?       Ч-ч-что?       Гермиона подавилась воздухом.       — Драко, эта грязная девка что, тебя отравила?       Перед ними выросла Пэнси Паркинсон. Яростная, ослепительная, душная Пэнси Паркинсон грозно нависла над Малфоем и опешившей от фонтана яда Гермионой и скрестила руки перед собой. Её пальцы, увенчанные острыми клинками покрытых красным лаком ногтей, растопырились веером, и, согнувшись под странным углом, нацелились на Гермиону. Она отшатнулась назад и едва не свалилась со стула, и упала бы, и опозорилась, если б Малфой не выбросил руку назад и не подхватил её.       Он дотронулся до неё. При всех. Пробежался ладонью по лопаткам и осторожно царапнул затылок. Позвоночник Гермионы словно погладили стаи бабочек.       Поведя плечами, она выпрямила спину. Только не поддаваться.       — Иди сядь на своё место, Пэнс, — бесцветно велел Малфой своей невесте.       Та взвизгнула:       — Ты не в своём уме? Какого чёрта ты сидишь здесь? С… с ней?       Лёгкий ветерок мгновенно стал холоднее, напомнив Гермионе, что зима до сих пор боролась за господство в природе. Отвратительную сцену сопроводил лютый мороз. Стрельчатые окна были открыты нараспашку, чтобы весь Хогвартс посмаковал разборки.       Но Малфоя — снежного принца — ничем не пробьёшь.       — Ты мне не жена, чтобы я перед тобою отчитывался.       — Это пока, — зашипела крайне бледная Пэнси, зло сузив глаза.       Она опустила руки по швам и затеребила подол своей очень короткой юбки в складку, буквально проедая в Малфое дыру. Живая скульптура. В глазах Паркинсон застыли непролитые слёзы. Она же… любила его? И так унижалась, Боже, как горделивая Паркинсон сейчас унижалась. Интересно, она уже распробовала Малфоя в постели?       Тогда её можно понять… Раз дорвавшись…       Чёрт. Нет. Нет. Брысь!       Сексуальные связи Малфоя вообще ни коим боком не касаются Гермионы. И он её больше не должен касаться. За-пре-ще-но.       — Не пока, а если, Паркинсон. Если, — отрезал Малфой с нотой завершённости.       Ох. Грубо. И крыть нечем.       По бледному лицу Пэнси кляксами пошли пятна. Одними губами, вдруг бескровными, она воззвала:       — Драко…       Малфой был с нею жесток. Он изогнул бровь, очевидно, в немом упрёке. Мол, что непонятного, сказал же тебе отойти. Будто уволил. Но Паркинсон медлила, медлила… как сомнамбула, чьи мысли увязли в цитрусовом желе. Гермионе казалось, что даже воздух вокруг них потрескивал от напряжения.       «Уйди, уйди, Паркинсон. Оба уйдите».       Сколько можно?       Её молитвы пропали втуне.       Вдруг у доски мелькнула строгая фигура Макгонагалл, и студенты тут же повскакивали со своих мест. Декана Гриффиндора уважали и боялись, она не давала спуску нерадивым оболтусам и была крайне требовательна даже к выдающимся умам. Не львица-мать, а скорее матрона.       Которую крайне чревато злить.       — Мисс Паркинсон, вам плохо? — с ворчливым участием спросила Макгонагалл.       — Н-нет, я…       К Пэнси резко приблизился Блейз, обнял за плечи. Настойчиво потянул назад, на ряд Слизерина. Макгонагалл на миг впилась взглядом в первую парту, на руку Малфоя, что до сих пор лежала на плече Гермионы. Цокнула, но ничего не сказала.       Малфой руку убрал.       — Пишем тему на сегодня: формулы Крамера, — в своей по обыкновению сухой манере начала урок Макгонагалл. Слизеринца и гриффиндорку не рассадила. И Гермиону не выгнала.       Значит, Малфой про «Вредилки» не растрепал.       Хорошо, что Гермиона не встала: ноги бы сейчас точно подкосились. Сидеть рядом с Малфоем было странно. Неуютно, но Гермиону отчего-то не затопила волна омерзения. Просто по левой руке бежали разряды тока — настолько она была неподвижна. Малфой тоже больше не двигал правую руку, писал левой, ведь он был левшой. Сейчас это бросилось в глаза. А глаза на него косились. Своенравно, будто под чарами прилипания. Убористый почерк, мелкий и угловатый, послушно ложился на листы его рабочей тетради, покрывая ту столбцами формул. Иногда Малфой делал пометки на полях, и Гермиону мучило любопытство, что за шифры он там оставлял. Важные замечания? Озарения?       А если б Малфой писал её имя, то оттиски скупых букв были б похожи на крохотные лепестки роз? Ох, он писал красиво. Каллиграфически, но с характером.       Вот он начал новый лист.       «После урока. Поговорим».       Это Малфой ей, что ли? Вздох. Его хмык.       «Нет».       «Это был не вопрос, Грейнджер».       «Спешу на химию».       «Снейп подождёт».       «Ага, размечтался. Может, только тебя. Не меня».       «Он мой крёстный. Я прикрою».       Гермиона решила не отвечать. Всё-таки она не попугай и не дятел, чтобы не́ткать на бумаге.       В конце самой длинной алгебры за шесть тысяч дней её жизни Малфой сунул тетрадь ей под нос.       «В заброшенном классе под лестницей в подземелья, за колонной справа от кабинета Снейпа. Через 15 минут. Иди первая, я немного отстану».       Сердце застучало.       Нельзя, нет-нет-нет. Это глупость, ей-Богу, глупость. Это верх редкостной тупости. Но после пресловутых ступенек в преисподнюю Слизерина ноги сами понесли Гермиону в тот самый класс. Ручка поддалась с кряхтеньем, а из трёх заляпанных чуть ли не помётом летучих мышей лампочек худо-бедно светила всего лишь одна. Пахло затхлым мхом. И почему-то тухлой рыбой. В окне плескалось Чёрное озеро.       Прекраснейшее место для свидания, что ни говори. Бездна… Свидания? Что за чушь, Гермиона!       Дверь скрипнула, и вслед за обречённым как смертный приговор звуком зашёл Малфой. Начал. С козырей:       — Как тебе идея с Силенцио?       Шаг к ней.       Гермиона с размаху села на пыльную парту. Вытянула палец.       — Стой там. — Да что за чёрт с ней? — Малфой, я серьёзно.       Шаг.       — Я тоже серьёзно. Как тебе заклинание?       Силенцио. Галстук на её рту. Подавленный стон.       Боже, ну почему её щеки краснеют в самый неподходящий момент? И почему эта дряхлая лампочка уже наконец не сдохнет? Хотя тогда Гермиона останется в темноте с Малфоем. Во тьме. Наедине с ним. Он облизал губы, и Гермиона проследила за кончиком его тёмно-розового языка.       — И кого же ты предложишь заткнуть, когда обмолвишься об этом Лавгуд?       Ещё шаг. Малфой по-хозяйски вторгся в её пространство и поставил обе руки по бокам от её стиснутых бёдер. Мышцы на них застыли колом. Снова он был слишком близко. В непозволительной… близости от неё. Тёрся брюками о колени.       — Я мог бы рассказать о том, как укрощать капризных гриффиндорских заучек, но так уж и быть, предложу использовать эти чары на Вислом. А то что-то он часто губами шлёпает рядом с тобой.       Вислом? О ком это он? О, точно! — о Роне. Малфой оскорбил Рона.       Её глаза мгновенно заволокло пеленой. Да как Хорёк смеет? Как он там выразился, «Рон шлёпает губами»? А сам-то чем лучше? Зверски зудело ударить Малфоя, влепить ему пощёчину, может, по-простолюдински лягнуть или повыдирать блондинистые… патлы, но Гермиона с величайшим трудом обуздала свой нрав. Лишь просипела:       — Отойди от меня.       — Нет. — Малфой наклонился ещё ниже, и теперь его невозможные, колюче-серые глаза оказались прямо напротив глаз Гермионы. — Попроси вежливо, Грейнджер. Как воспитанная заноза в заднице. Но предупреждаю, даже и тогда не отойду. Меня способна растопить только мольба.       Она отвернулась и уставилась на дверь.       — Иди к чёрту. Давай уже колись, зачем позвал. Заклинания обсудить?       Малфой засмеялся, обдавая влажным дыханием её ухо. До сегодняшнего дня Гермиона ни разу не слышала его смех. Не подковырки, а именно смех. Чистый, искренний… на низких, глубоких нотах.       — В другой раз, сладкая, — по-кошачьи промурчал он. — А пока спрошу прямо: ты готова забыть наши тёрки, чтобы свалить Долохова?       С хрустом шейных позвонков Гермиона повернула голову обратно. Вдруг стало чрезвычайно важно взглянуть снова в глаза Малфою, отметить, куда он смотрит и как он смотрит. Глаза редко лгут, ведь они — зеркало души. Она мазнула Малфоя по носу, но тот даже не скривился.       Чтобы отгородиться от него хоть как-то, придётся лечь назад и опереться на локти. И Малфой может счесть такую провокационную позу недвусмысленным приглашением. Он же отнюдь не святой… с таким-то списком побед в каждом закутке Хогвартса. Так трудно дышать рядом с ним.       Бездна… Он подавлял.       Этой своей мощью. Властностью. Тем, что непредсказуем.       Его глаза не скользнули ни вбок, ни вверх. Малфой открылся — обнажил суть перед Гермионой Джин Грейнджер.       Она может извлечь из ситуации выгоду.       — Давай представим, Малфой, что я только что заставила тебя выпить магическое зелье. Веритасерум.       Ему понадобилось ровно пять секунд на перевод.       — Сыворотка правды?       Превосходно.       — Верно. Это зелье, которое я придумала. На досуге. Конечно, Лавгуд просила только заклинания, чары там всякие, но это такая скукотища, не находишь? А вот если б мы изобрели такой прозрачный, бесцветный Веритасерум, только представь, как это повлияет на весь криминальный мир. Пара капель — и выньте да положьте, железные показания. Хоть невиновных перестанут сажать.       Серые глаза сверкнули, и Гермиона вся подобралась. Наверняка Малфой превратит Веритасерум в какое-то непотребство.       — Гре-е-ейнджер, ты такая наивная. Но ладно, я согласен, давай. На веру? Согласен? На что она сама только что подписалась? Как истовая гриффиндорка, пан или пропал, была не была.       А, давай.       — На веру, — решительным тоном, сдобренным вызовом, буркнула она.       — Ты поступила сюда из-за Долохова?       Эта фамилия вызывала у неё тошноту, и, учитывая, как в своих мыслях Гермиона песочила Долохова, тошнило её часто.       — Это был главный мотив. Основная причина.       — А другие?       — Это не относится к делу.       Не исповедоваться же Малфою, что Гермиону тянуло просто помогать людям и внедрять справедливые законы, особенно про права животных и ранние браки.       — Принято. — Малфой наконец-то выпрямился, лишая Гермиону цитрусового облака его одеколона. И почему-то она повела носом и чуть наклонилась к Малфою сама. На эту дерзость он никак не откликнулся. — Как я понял из твоей истерики вчера, он разорил твою семью.       Зябко. Гермиона обняла себя за плечи и вся съёжилась. Ответ был написал у неё на лице. Малфой прочёл его.       — Ты поэтому работаешь в «Волшебных Вредилках», да? Это же крайне злачное место, несмотря на внешний лоск и мишуру. У твоих родителей не хватает средств, чтобы обеспечить тебе спокойные условия?       Правду. Правду. Она обязалась говорить только правду. Но ничего, что слегка соврёт?       — На их счётах совершенно пусто, и кроме того, мама и папа обязаны теперь работать на Долохова в своей же клинике. Ну, или выплатить огроменные отступные.       — И что, разве они не спрашивают тебя, как ты тут выживаешь без денег?       Правду. Правду, Гермиона. Не ложь.       — Они… пока что они в другом месте, туда новости не доходят особо, Малфой. Они думают, что дали мне достаточно. Но на самом деле мне не хватает. Одни учебники вон сколько стоят, хотя бы словарь Дэвида Кристалла возьми, да и другие книги… — чувствуя, что сейчас сядет на любимого конька, Гермиона умолкла. Ещё жаловаться Малфою ей не хватало. Или оправдываться перед ним. Нужно сбить его с толку.       — Почему Малфои враждуют с Долоховым? Я изучала, раньше он работал с твоим отцом.       Малфой отшатнулся. Закрылся. Скрестил ноги и руки, разгладил черты лица.       — Мы враждуем. Это правда. Почему, тебе знать не обяза…       — Я должна понимать, что у тебя за резон, чтобы согласиться на эту, на этот… заговор.       Ещё бы не заговор. Антонин Долохов был вхож к самому премьер-министру. Такие важные птицы, как он, летают непомерно высоко.       Но это ничего.       Чем выше полёт, тем больнее падать.       Нехотя Малфой выдал:       — Он… посягнул на мою мать.       Его мать? Боже… наверняка в глазах Малфоя Нарцисса святая. А Гермиона тут требует с него чистосердечных признаний.       — Прости, Малфой. Ты прав, это слишком уж личное, — пошла на попятную она. — Твоя мама в порядке?       Он странно на неё посмотрел.       — Да. Спасибо. Так вот, давай договоримся, Грейнджер. Ты на Гриффиндоре и потом наверняка станешь юристом. Гениальным юристом, я полагаю. — Гениальным? Вау… Как же сердце скачет от малфоевской похвалы. Гермиона отвернулась, стараясь не показать виду, что её вообще волнуют рождаемые этим ртом слова. — Давай так, у тебя налицо случай мошенничества Долохова с целью присвоить себе прибыль ну или как эта ерунда называется. Я помогу собрать доказательства и отправить их нужным людям. Заплачу им сколько надо. Помогу свалить этого ублюдка.       — И как мы это провернём?       Беззаботная ухмылка скривила его рот.       — Да по щелчку пальцев, сладкая. Я всё-таки наследник империи Малфоев, и у меня с рождения куча полезных связей. Услуга здесь, услуга там, перед Малфоями пресмыкаются. Я воспользуюсь этим. В лепёшку расшибусь, лишь бы получить компромат на Долохова.       «Даже стану сотрудничать с грязнокровкой»       Он не сказал вслух, но Гермиона легко могла додумать мысли в его блондинистой голове.       Как же Малфой смотрит на людей? Как на винтики? Марионеток? Может, как на попрошаек, которым дай только оторвать кусок от жирного малфоевского пирога. Вот откуда этот хищный стальной блеск в глазах. У него практически нет друзей: Малфой попросту не доверяет людям.       Но это не оправдывает его, не извиняет его, не осыпает блеском невинности его подлое нутро. И тёплое чувство в груди Гермионы может тоже отправляться к чёрту.       Когда Гермиона с Малфоем вошли в кабинет к Снейпу, звонок на перемену уже прозвенел. Они пропустили целый урок! Гермиона прищурилась, рассматривая такое знакомое и пугающее лицо самого строгого профессора Хогвартса. Ох, и схлопочут же они сейчас…       — Отработка, — процедил Снейп сквозь зубы. — Совместная.

***

      Спустя две недели в библиотеке обычно хладнокровная Луна Лавгуд с нетерпением потирала ладони, сверкая разноцветными ногтями, на которых были нарисованы летние овощи. Помидор, огурец, свекла, морковь… а это что? Точно, редиска. Тёмно-розовый плод с белым хвостиком.       Невольно в голове воспоминанием мурлыкнул низкий бархатный голос:       «Знаешь, я уверен, что эти Лавгуды в издательстве что-нибудь курят».       «Курят? Что?»       Умную Грейнджер Малфой загонял в тупик.       «Травку, Грейнджер. Травку. Ну такую… веселенькую. В наших учебниках ботаники про неё не напишут».       Придурок. Мало того, что припёрся к ней посреди ночи в законный выходной Золотой Девочки. Не давал выспаться. Не позволял расслабляться. Будто Гарри или Рон, Малфой завалился на спартанскую кровать Гермионы, чтобы шептать бред сивой кобылы ей на ухо. А ведь они начали-таки обсуждать заклинания.       Малфой опаздывал, что было ему вовсе не свойственно. Луна барабанила своим глянцевым огородом по столу. Энтони строил голубые глазки кареглазой Падме. У них что, «старостатный» роман? Ни за что не представить, что Патил может быть настолько жеманной… Наконец напротив Гермионы уселась вредная белобрысая фигура.       — Что, Драко, трясешься от волнения? Цвет Хогвартса станет судить о твоём симбиозе с мозгом всемогущей Грейнджер.       Бездна, как всегда, Забини в своем фиглярском репертуаре.       — Завали, Блейз, иначе я тебя разукрашу в цвет.       Гермиона подавила смешок. Что ж, это было по делу, но грубо.       — Я в нетерпении, — смягчила накал страстей Луна.       — Грейнджер, давай начинай, — приказал Малфой.       И Гермиона вдруг вспыхнула от его властного тона. По шее вниз растекся жар, ну почему она так позорно краснела от гонора Малфоя? Это началось давно, с первой хамской встречи, с первой ссоры, с первой мысли о том, что «этот блондин похож на испорченного ангела». Она всегда гнала бесплодные мечты и злилась, если не везло увидеть Малфоя во сне. Ей. Это. Не нужно.       Нет. Но Долохов…       «Давай представим, что Долохов — демон».       «Что?»       «Ну или тот самый тёмный маг, о котором трещит Лавгуд».       Гермиона уперла руки в боки.       «Я отказываюсь присуждать Долохову титул Тёмного властелина».       Малфой закатил глаза. До чего предсказуемо, Боже…       «Какая же ты упрямая, гр… Грейнджер. Ладно. Пусть он будет правой рукой главного злодея».       «Тоже злодей?»       «Ну конечно, ты, святая гриффиндорская девственница».       Топнула ногой.       «Малфой!»       «Что Малфой? — наглейшим образом он швырнул в Гермиону её же подушку. — Это написано у тебя на лице. И вообще, зови меня Драко».       Сердце пропустило удар. Равнодушно:       «С чего это ради?»       «С того, что я так захотел. Считай, прихоть. Иначе никакой работы».       Выходит, никаких сказочных демонов?       «Блин, ты и мертвого достанешь, Мал… Драко. Что за выспренное имя?»       «Традиция рода моей матери, Грейнджер. Вот и блюди».       Самодовольный хорёк.       «Зачем?»       Он пристально посмотрел на нее сложным изучающим взглядом, который Гермиона тогда, в свете ночного светила, не смогла разгадать. Почудилось, или в серых глазах лёд начал таять?       «Много будешь знать, скоро состаришься. Короче, раз Долохов демон, огненный демон, тогда можно его победить мощным потоком воды. Скажем, м… Агуаменти. Нет, не так. Агуаменти Дуо».       — Агуаменти Дуо, — послушно произнесла Гермиона. — Это заклинание вызывает сильный поток воды. Скажем, если нужно потушить пожар. Как вам?       — Довольно неплохо, — нараспев отозвался Гольдштейн. — И можно применить не только против пожара. Ванну наполнить, как вам идея?       Вид у Энтони тут же стал приторно-мечтательным.       — Ну да, или оживить осушенный пруд и пустить туда рыбок… — продолжила Лавгуд.       — Или гологрудых русалок, — с цоканьем подхватил Блейз. — Драко, чувак, это и впрямь круто! — Забини звонко хлопнул его по плечу. Ну да, словно сия заслуга принадлежала сугубо Малфою. Гермиона прикусила щёку изнутри. А Блейз меж тем долбил: — Что ещё у вас припрятано в запасе?       — Ну, Капацис Экстремис, — вступил Малфой. Он говорил тягуче, в своей излюбленной манере, которая понемногу начала сводить Гермиону с ума. — Чары незримого расширения. Чтоб вместить всю библиотеку в потрёпанный рюкзак Грейнджер. Каково?       «Капацис Экстремис. Мы победим демона-Долохова огнестрельным оружием, там, автоматами, к примеру… Но чтобы к нему подобраться, нам нужно спрятать железо и не попасться. Такие чары ой как пригодятся. Ни один металлоискатель не найдёт».       — Любопытно, мне нравится, — одобрила Падма. — А вот Парвати тогда смогла б притащить в Хогвартс весь свой гардероб. У неё только платьев штук тысяча, мама всё время ругается…       — Ладно, — довольно бесцеремонно прервала Луна. — У вас всё?       Тонкий смешок.       — Вообще-то нет. Мы с Грейнджер придумали Амортенцию.       Ну как, вместе придумали. Грейнджер закусила губу. Малфой придумал. Его серебристые глаза сверкали. Пронзали её насквозь. Бездна… Воздух вокруг стола старост вдруг загустел, и все, кто сидели за ним, внимая смелым идеям авторства Малфоя и Грейнджер, буквально порами кожи ощутили витающее между ними незримое напряжение. Притяжение заядлых… противоположностей. Забини опять хихикнул, в своей знающе-ехидной манере, пусть и несколько нервной. В конце концов он был итальянцем и чуял, куда ветер дует.       — Давайте уже, просветите нас, — заблеял мулат. Ни дать, ни взять невинная овечка Долли.       Гермиона резко втянула в себя аромат редких книг. Если бы не уважение к затаённым в них знаниям, то она точно бы треснула этого клоуна по лбу каким-нибудь древним фолиантом. Поувесистее. До шишки.       — Это приворотное зелье, — лукаво ответил Малфой. — Его могут использовать те же шпионы. Ну или пресытившиеся супруги. Или те, кто вынужден вступить в договорной брак. — На последних словах его голос похолодел.       Что-то кольнуло Гермиону изнутри, так, что она с трудом удержалась на стуле и сохранила невозмутимый вид. О себе — Малфой говорил о себе? Ведь рано или поздно ему придётся жениться на Пэнси.       «Если опоить этой дрянью Долохова, тот по порыву внушённой любви может вернуть твоим родным клинику. Да что мелочиться, он перепишет на вас весь свой бизнес. И ты станешь миллиардершей, Грейнджер».       «Это было б нечестно, Драко, — возразила Гермиона».       Он фыркнул.       «И это втирает мне будущий юрист? Алло, ты находишься здесь, в мире акул и волков. Забудь про порядочность, слишком порядочная зануда-Грейнджер».       Противореча себе, Малфой внезапно стал образцово-порядочным. Даже где-то маниакальным. Он прилип к ней, вдруг и сразу, намертво. Каждую смену Гермионы во «Вредилках» Малфой на ночь глядя провожал её до паба и поутру — обратно. Это могло породить проблемы. Гарри или Рон могли заметить Хорь… эээ… Драко. Поэтому Рону Гермиона сказала, что хватит нянчиться с ней. И пыталась ровно так же отшить Малфоя.       «Не нужно меня опекать!»       Не нужно, чтобы она к нему чересчур привыкала.       «Эй, хорош, зазнайка, — тут же парировал Малфой. — Мне просто с тобой по пути. Ты идёшь на работу. Я иду смотреть на стриптиз. Люблю голых девок, знаешь ли».

***

Карпе Ретрактум (англ. Carpe Retractum) — чары, которые притягивают человека к цели или цель к человеку.