Глава 1, или же день первый

       Утренняя прохлада неприятно пробежалась по худой спине, заставив задрожать всякую клетку в теле. Юноша поежился под одеялом, сонно насупился и резким движением повернулся на противоположную сторону от стены. Карие глаза еле разлепились, сон и так был отвратителен в эту ночь, так еще и мать, как всегда, не закрыла окна на ночь. Алкоголь совсем выжрал в ней всякую возможность адекватно мыслить, от чего Михаил в последнее время очень страдал. Всё-таки, открытые окна глубокой осенью были не самой страшной проблемой здесь.             Парень лениво потянул руку к тумбе, кое-как открыв верхнюю полку и достал оттуда телефон. Включив его, он увидел время — четыре часа утра.       «Слава Богу...» - пронеслось блаженным шепотом в его голове.             Резвым движением руки юноша закинул побитый временем телефон обратно на полочку, с треском закрыл ее и томно проморгался; телефон за пару секунд высушил глаза.             Было холодно и сыро, от чего чувство неуюта превышало силу желания снова заснуть, заставив Михаила открыть глаза окончательно. Свесив ноги, он боязно коснулся деревянного промозглого пола, словно боялся обжечься. Неприятно поежавшись, он поднялся, весь скрюченный и больной, направился к окнам в другую комнату и закрыл их. Храп матери был настолько привычным действом, что мальчик этого даже не замечал — пусть спит свинище.        «Если бы я ушел отсюда и оставил окна открытыми, она бы сдохла от холода?»              С этим гадким вопросом он поплелся обратно, хмурый и насупленный. Свалившись в жесткую постель, он укутался в одеяло сильнее, натянув конец по самые уши, а после блаженно выдохнул, ощутив взрыв радости нервных окончаний от долгожданного нахождения под чем-то тяжелым и теплым.             Швахов закрыл глаза, тихо посапывая, но как бы не пытался уловить невидимую нить сна — она, хохоча, убегала от него. Мысли начинали выползать из всех щелей разума, снова наполняя и без того печальную голову.        «Пока квартира нагреется, мне уже будет пора в школу. Блять, чтоб она под снег провалилась, дура штопанная».              Накрывшись по самую макушку, мальчик впал в дремоту, но не полностью, ибо просыпался от малейшего скрипа постели или же особо громкого храпа, когда язык особо сильно завалился назад и не давал столпу воздуха пробиться.       «Свинота... Конченная...» – сиплыми отрывками проносилось в голове.             Но уснуть он так и не смог, пребывая в том состоянии, когда понимаешь, что происходит в реальности, но и при этом находишься в приятной сонной дымке. Когда его мозг всё-таки провалился в полотно сладости, стал звенеть будильник; уши резал этот звук, вечно нескончаемый и такой... ненавистный.              Михаил мог бы сильно разозлиться на это, но состояние его сегодня было безысходным, пропитанным печалью и пассивной злобы, что не имела возможности вылезти наружу. Он молча повернулся, отключил будильник и поднялся окончательно, заметив, что храп умолк. Повисла неприятная тишина, что громче будильника звенела в ушах.              Нужно было собираться в школу. Одно это слово уже вселяло в него ненависть и отчуждение, но там было лучше, чем дома. Хоть какая-то возможность сбежать из этой пропахшей сигаретами и алкоголем хрущевской квартиры, хотя бы ненадолго оставить вечно орущую и пьяную мать, да не терпеть ее издевательств. Шрамы от тушения сигарет об него еще долго будут заживать, напоминая о низком его статусе по велению матери.              Михаил стал собираться: накидал в рюкзак каких-то учебников, полностью без разбора, тетрадок, да ручку с карандашом; после стал натягивать одежду на худое тело, бормоча мотив себе под нос. К зеркалу он не подходил — не хотел смотреть на свое испещреное прыщами лицо, да на жалкий вид. Он не хотел верить словам матери, что он настолько жалок, но при этом, глядя в зеркало, он понимал, что так оно и есть. Ничем не примечательный, ничем не отличительный; ни рыба, ни мясо, словом — средний. Отличаться ему с рождения не дано, ибо любви к наукам по мере течения жизни он не приобрел, хотя данные к этому имел, а на хобби не было денег; с друзьями был напряг, заключающийся в их отсутствии. А если банально скитаться по Новирску, то вопрос встанет у местных банд, что не очень уважали, когда на их территории входил кто-то. Хотя кто его заметит? В нем не было того задора, что выражался даже в наглой походке или честолюбиво вскинутого подбородка, не было ничего такого, что могло отличить человека от серой массы. Глаза его не сверкали какой-то хитростью и природным любопытством, даже в банальном желании за что-то зацепиться; нет желания докопаться, вгрызться во что-то, дабы добраться до истины.              Но что же такое истина для такого червя жизни? Казалось, его можно было раздавить одним грубым взглядом, а понятия о истине он не имел от слова совсем, ибо о какой истине может идти речь, когда не было того фундамента знаний, той плодовитой почвы, из который мог вырасти росточек интеллектуальной принадлежности к какой-либо науке, или же к какой-нибудь мысли, что так приятно трепетала душу, не давая человеку спать? Истина ни что иное, как решение проблемы, положенная между двумя противоположными мнениями, но если этих противопоставлений нет, то о какой же истине может идти речь?             Правда в том, что у каждого истина своя, и даже если общество выставит жесткий вердикт, экую книжечку с тверденьким переплетом, в которой будет свод истин на всякую тему, на каждый чих и кашель, то к ней не прислушаются те, что каждый день копается, созерцает и проводит тяжелые вечера в своих клубках знаний, пытаясь их распутать и добиться золотой середины. Они будут принимать тот факт, что есть некоторый свод неких правил, но внутренне будут презирать тех, кто этих правил придерживается. Ведь как можно найти истину в вечно изменяющемся пространстве? Ведь как можно найти абсолютную истину в том пространстве, которое толком не смогли познать, не смогли залезть во всякий скрытый уголок? Ведь, если представить, что уже всякий взор видел эти уголки, собрали куль безграничных знаний, то тогда бы они и смогли создать свод абсолютных истин, которые уже не требуют никаких доказательств. Но в этом и заключается парадокс, что слово «абсолютно» должно вызывать чувство бесконечности, чувство дрожи перед чем-то таким огромным, что могло раздавить, продавить под толщу земли, не оставив возможности даже душе воспарить на тот свет. И сколько поколений людей уйдет на то, чтобы обуздать такую огромную, абсолютную силу?              Все упиралось в истину того, что никакой истины то и нет; этот вопрос вызывал и будет вызывать не одно поколение негодований; быть может, кто-то из потомков наших всё-таки добьется такого ответа, который мы сможем разобрать, глядя сверху на них. Но между тем, стоит радоваться, что пока у наших умов есть пища, есть те вопросы, на которые пока что мы не смогли найти ответы, ибо если все будет известно, то всё поколение просто сотрет с лица земли, деградировав до самого низшего состояния, до того состояния, в которым мы сейчас, или еще ниже.              И такие познания, даже самая малая часть их, не интересовала нисколько героя нашего. Он одевался в школу, размышляя лишь о том, как бы скорее вернуться в постель и забыться глубоким сном. Дни его проходили серо, однотипно и если взять сегодняшний день, то он будет похож на день полгода или даже год назад. Не пытался Михаил плеснуть красок на свою жизнь, не старался он даже как-то разнообразить свой быт и сдвинуться с мёртвой точки. Жизнь апатична, пропитанная двойными смыслами, которые не было надобности разгадывать, дабы не портить свое представление обо всем этом мире.              Михаил схватил телефон, кейс с наушниками и быстро улизнул их дома, ибо скоро должна была проснуться мать, а это крайне плохое знамение, которое увидеть он не хотел.              Выскользнув на улицу, он зажмурил один глаз и поднял лицо к небу. Оно всегда было серым в Новирске, здесь не ценились краски, даже солнце было блеклым и отвратным на вид. Оно светило ровно столько, чтобы можно было хорошо видеть, куда идти, но никогда больше, а зимой лишь тусклее. Из цветного здесь можно было увидеть лишь разбитые и уже коренным образом ржавые детские площадки, на которых и детей то не было. Демографический взрыв кончился еще в 60-х прошлого столетия, женщины находятся в столь депрессивном состоянии, как и мужчины, о каких детях может идти речь? Плодиться нынче не модно, сейчас модно всем рассказать, что детей то ты и не любишь, а иметь их, это как ухаживать за долгоживущей собакой, но только вот собака рада тебя видеть, а ребенок по мере взросления будет воротить от тебя нос.              Юноша двинулся в сторону выхода из переулка, вышел на одну из главных дорог и двинулся в сторону своей школы. Люди шли словно на расстрел, никто не улыбался, лишь утыкался носом в телефон, пытаясь разобрать написанные сообщения. Порой проходила какая-нибудь редкая любовница здешних чиновников, весело разговаривая с подружкой по телефону, но ее красочный наряд уж сильно резал глаза, словно на серый холст упала клякса красной краски. На нее все глазели, шептались о том, что она девушка легкого поведения, но в лицо ей никто и ничего так и не сказал. Честность никогда не будет в приоритете.              Пройдя до выцвевшего небесного цвета забора, Михаил раскрыл калитку и вошел на территорию школы. Уже через несколько минут он сидел в кабинете своего классного руководителя, сев по привычке на последнюю парту, да уткнувшись в телефон.              Марина Ивановна, классный руководитель, не шибко интересовалась его жизнью, относясь к нему с холодной скептичностью и находила в закрытости Михаила чересчур высокую самооценку. Она делала вид, что его просто нет, до тех пор, пока он сам к ней не обратился, а вот с другими учениками этого класса она относилась довольно доброжелательно.              Пример такого ученика, а точнее ученицы, — Старкова Виктория Антоновна.              Бестия прошла в класс с высокой ноги, с серьезной миной и высоко поднятыми бровями, изогнутыми в агрессивной линии.              — Доброе утро, Марина Ивановна, - громко и с некой торжественностью проговорила она, закидывая рюкзак на первую попавшуюся парту.              — А оно доброе? - с насмешкой спросила учительница, с улыбкой взглянув на нее.              — От чего ему не быть добрым? Утро, как утро. Особенно когда пропускаешь геометрию и идешь писать олимпиаду по русскому языку.              Михаил взглянул на Викторию с некой тоской.        «Откуда у тебя столько энергии? Олимпиады вообще бесполезны.» - пронеслось в голове.              Виктория была довольно наглой, но не лишенной душевной доброты девушкой. Глаза у нее всегда горели бойким пламенем, а губы оголяли выпирающие клыки, от чего кличка у нее была «вампир». Эти неровности зубов подчеркивали вечно изогнутые, наглые уста, все в ней кричало о том, что она искала хоть какой-то причины докопаться до кого-то или до чего-то. Она много чем по жизни занималась, много где притерпелась, поэтому могла поговорить на абсолютно любую тему; она была тем человеком, что мог и в драку полезть, а потом за сигаретой говорить о жизни и философствовать на глубокие темы. Раны свои она зализывала всегда в одиночестве, обозлившись на весь мир, и черт знает, сколько злобы таят ее серые глаза. Она была умна, очень начитанна, ее кругозор был очень широк.              Внешность ее не была лишена приятности. У нее была выраженная нижняя челюсть, скулы, довольно симпатичные щёчки, всегда румяные и улыбчивые. Нос аккуратный, пусть и сломанный, но не лишенный природной красоты. Брови ее были всегда либо нахмурены, либо высоко изогнуты. Волосы всегда собраны в хвост.              — Все ты о литературе, Викуль, да о русском, - с материнской нежностью говорила учительница, - А вот хвалят тебя больше на биологии. Людмила Михайловна тобой очень гордится.              — Так я на два фронта! Я и там, и там, и везде.              — На два фронта, это уж точно, - насмешливо проговорил Михаил.              Виктория резко обернулась и окинула скептичным взглядом одноклассника, но узнав в нем Михаила, тут же ухмыльнулась.              Дело было в том, что помимо учебы и других занятий вне школы, у Виктории была и другая, очень пламенная страсть. Она любила девушек, да так горячо и интимно, что за год сменила их не одну штуку, а на данный момент имела отношения с двумя несчастными. Как жаль, что друг о друге они ничего не знали.              — О, привет, а че ты даже не здороваешься?              — Да чет отвлекся.              Виктория подошла к нему, они обменялись крепкими рукопожатиями, отчего раздался громкий хлопок. Михаил почувствовал, как властно его тонкую кисть зажала крепкая ладонь, как его по-дружески обняли свободной рукой и так же быстро отпустили.              — Че ты? - с привычной бойкостью спросила девушка, изогнув бровь. - Морда у тебя кислая ужасно.              — Да не выспался нифига, вот и... кислю.              — Так ты ложись во время, ты нихрена не делаешь и ложишься черт знает когда. Че тебе мешает лечь в девять?              Виктория глядела на него хмуро, как всегда бывало, когда она чувствовала себя настолько правильно, что ее слова даже не нуждались в ответе. Михаил лишь безразлично пожал плечами, решив, что стоит промолчать. Она не поймет его слабостей, ибо сама была беспринципна и имела холодный подход к решениям проблем.              — Викуль, а Дюннский сегодня придет? - с интересом спросила классная руководительница. - А-то его что-то давно нет на занятиях.             Михаил тут же расплылся в насмешливой кривой ухмылке и взглянул на Викторию, чьи глаза засверкали такой материнской теплотой, что она аж потупила взгляд вниз.              — Должен притопать сегодня, - мягко ответила девушка.              — Во гей, - прошептал Михаил.              Только он позабыл вовсе об тяжелой кости своей подруги. Крепкий подзатыльник прилетел молниеносно, а в серых глазах девушки заиграли злые бесы.              — Ты внатуре хочешь калитки лишиться, братанчик. Ты так не шути, а то рядом с батей твоим положу.              Она угрожающе покачала указательным пальцем, а после потянулась в карман и достала свой телефон. Михаил никогда не обижался на ее всплески агрессии, ибо они были в какой-то степени ласковы, да и угрозы эти никогда не были выполнены в реальности.             Девушка что-то быстро печатала в телефоне, слегка прикусив нижнюю губу изнутри.              — Прикол хочешь? - спросила она.              — Ну-ка.              — Еще одно любовное письмо тащат мне.              Она подняла взгляд серых глаз, полностью пропитанный смехом, но никак не любовного трепета. Михаил качнул головой, кинул предупреждающий взгляд на классного руководителя, что все же слышал их разговоры, а после тихо спросил:             — А ты, ну, не хочешь покончить с этим человеком? Тебе же с большой горы.              — Ой, да мне в падлу это решать, вот серьезно! Типа, есть и есть, че мне? Одной больше, другой меньше.              Она расхохоталась, что-то снова печатая в телефоне, а после кидая телефон на парту рядом со своим рюкзаком. Какое-то время они молчали; Михаил с интересом разглядывал задумчивое лицо девушки напротив него, отмечая, что всё-таки какие-то шестерёнки быстро крутились в ней. Какая-то тонкая мысль завладела ей, но она скрывала это ощущение за грубым фасадом. Тишину их прервал стук о дверной косяк и больно слащавый мужской голос.              — Доброе утро, Марина Ивановна!              — А вот и Дюннский! - радостно произнесла учительница и улыбнулась ему. - Справку на стол мне.              — Ну, конечно же.              Дюннский был человеком очень неординарным, относились к нему все по разному. Он был высок ростом, плечист, но на лице всегда было у него инфантильная нота, пусть и брови имели природный высокий изгиб, что придавали хоть какой-то процент серьезности. Нос аккуратный, с горбинкой, нижняя губа заметно полнее верхней, а глаза темно-голубые, не сильно выразительные. Сама форма лица овальная, щеки слегка округляли лик и лишь больше придавали слащавости этому человеку. Его светлые волосы всегда лежали красиво, ухоженно... Да и весь он был какой-то добрый, ухоженный, даже манеры у него были чересчур женственны. Всегда он был одет с ниточки, никогда не источал неприятного запаха, всегда он был чрезмерно аккуратен в оборотах и даже мат ему был ни к лицу. Сматерится раз и все уже оглядываются с насмешливой улыбкой на лице.              Но, как бы не нравился Дюннский Швахову, Виктория смотрела на него с теплом. Когда первый отдал справку и огляделся, он не удержал счастливой улыбки, увидев дорогую подругу.             — Вика!              Виктория изо всех сил старалась сдержать улыбку, но когда Влас сжал ее в крепких объятиях, да таких теплых и интимных, что на них с вопросительной бровью посмотрела Марина Ивановна.              — Боже, я думал, что опоздаю, вот честно.              — Да кто тебе разрешил бы?              Влас посмеялся, с теплом глядя на Викторию.              Эти взгляды, что держали между ними какую-то связь, все интерпретировали по-разному. Кто-то считал, что между ними роман, кто-то считал, что Влас... ну... ему не очень нравились девушки, поэтому между ними была лишь крепкая дружба. Но, самый близкий к истине ответ был второй. Между ними была какая-то связь, что больше напоминала взаимодействие мать–сын, либо же она играла в этих взаимоотношениях роль старшей сестры, ибо видела эту слабохарактерную инфантильность светом в этом темном царстве. Виктория очень заботилась о Власе, ибо знала о нем больше, чем кто-либо и если бы эта правда вдруг всплыла, он бы стал козлом отпущения, поэтому он был под прямым ее влиянием и опекой. Кранкова ценила в нем детскую душу, хотя он был выше ее на голову, даже не полторы, а он беспрекословно подгибался под ее волю. Он признавал ее силу, острый ум, ибо общаясь с ней он прямо-таки защищал себя от всякого гнета. Даже было как-то странно видеть, как такой неженка общается с такой грубой женщиной. Но, как знает мой дорогой читатель, противоположности сближаются, и эта истина часто фигурирует в жизни людей.              Между тем Михаил с легким презрением поглядывал на друга Виктории, что рассказывал ей что-то с таким подъемом души и блаженством, что голубые его глаза так и сверкали, а улыбка не сходила с уст. Этот Влас... он вызывал странные ощущения в его душе. Будто он был лишним, недостойным, но при этом видя, с каким удовольствием слушает его Виктория, он понимал, что этот придурок чего-то достоин. Внимания Виктории всё-таки он удосужился...              — Ах, Боже, забыл тебе показать. Я пока шел сюда, смотри что я нашел, - Влас потянулся в карман и достал оттуда маленький одуванчик. - Удивительно, да? Уже так холодно, а этот малыш все ещё живет.              Влас аккуратным движением положил цветочек за ухо Виктории.              — Тебе идет. Тебе подойдут теплые оттенки, хотя и холодные тоже...              — Ну, художнику виднее, - пробормотала девушка, поправляя цветочек.              — Ты слишком хорошего мнения обо мне. Я скорее люблю рисовать, но назвать меня художником...              Влас неуверенно поежился, а Виктория лишь насупилась, схватив того за предплечье.              — Ну-ну, конечно. Ты мою хрень видел? Че ты, ты ведь хорошо рисуешь, балбес. Даже не то что хорошо, а отлично.              Блондин слегка смущенно улыбнулся краешком губы, а после вскинул брови.              — Точно! Я и забыл вовсе, я пока болел, сделал несколько эскизов. Но покажу на уроке, мне сейчас неудобно лезть в рюкзак.              — А че ты мне фотки не кидал?              — Решил сделать сюрпризом.              Виктория покачала головой, отводя взгляд в сторону.              — Ты олимпиаду по русскому пишешь?              — Нет, не захотел.              Девушка глянула на Михаила.              — Ты?              — Да ну, я в паре слов столько ошибок сделаю. Нафиг надо.              — Черти вы, пацаны, - с нежной угрозой рыкнула Виктория и выпрямилась во весь свой могучий средний рост. - Так не делают. Кидло ты, Влас, и ты тоже, Михаил. Я вас запомнила.              Оба парня засмеялись, но решили никак не реагировать на столь ласковую угрозу.              После, все разошлись на уроки, а Виктория с недовольным ворчанием ушла в одиночестве на олимпиаду. Михаил шел тоже один, ибо больше ни с кем хорошо не общался, а разговаривать с Власом не хотел, ибо оба относились друг к другу с холодной терпимостью.              Усевшись на свое место, Михаил положил на парту учебник и толстенную тетрадь, что являлась тетрадью сразу по всем предметам, а так же что-то похожее на ручку, ибо это что-то было очень погрызано. В правом ухе он оставил наушник, включил музыку и впал в некий транс, балансируя на грани сна. Лишь чье-то нежное прикосновение его отдернуло от окончательного конфуза. Раскрыв глаза, он уставился на знакомую блондинку, что глядела на него с некоторым недовольством и нежным упреком.              — И что ты разлегся? Учиться за тебя кто будет?              Михаил слегка улыбнулся Амфете, но ничего не ответил, снова утыкаясь носом в изгиб своего локтя. Он знал, что ее наличие в принципе это что-то не нормальное, и что ее никто не слышит, кроме него самого, но и лишиться ее он не мог. Если бы блондинка резко пропала, сердце юноши разорвалось бы, и вряд ли бы когда-нибудь оно снова стало целым. Он любил Амфету, просто за то, что она есть и за то, что она о нем заботилась и помогала, когда рядом не было никого. Между тем разум его медленно уплывал, уплывал, становилось мутно, так нежно, словно в объятиях матери...              — Швахов что скажет? Он же спит потому что все знает?              Михаил резко выпрямился под всеобщие усмешки и рассеянно полистал свою тетрадь, делая вид, что действительно он что-то ищет и это «что-то» у него есть. Но ничего не нашел и напустил на себя такой разочарованный и удрученный вид, что какая-то девочка с последних парт тихо захихикала. Швахов лишь виновато покосился на учительницу, а когда та что-то стала писать в своем журнале, снова лег головой на руки, решив не обращать внимания на все эти тягости жизни.              — И не стыдно тебе? - продолжала Амфета. - Конец четверти не за горами.             Михаил тяжело вздохнул и повернул голову, украдкой глянув на нее.        «Ты бы знала, как мне насрать».              Словно прочитав его мысли, блондинка покачала головой и пропала после первого закрытия глаз юноши. Нет, вины он не ощущал, да и за что? Оценки в жизни не главное, ведь так? Да и что, право, эти оценки могут изменить в жизни? Много кто говорит в интернете, что люди с плохими оценками более успешны в жизни...              Михаил чувствовал подвох от этих размышлений и какой-то частью своего сознания понимал, что на самом деле это так не работает и что всё-таки более успешный те люди, что с молоду прикладывали хоть какие-то усилия к линии жизни. Но мысль эта оборвалась, туман снова окружил полость разума, и Михаил расслабился, снова впадая в то тупое состояние апатии и незнания своего будущего.              Так прошло два урока, на который он, грубо говоря, отсыпался. После уже вернулась Виктория, сразу же уходя к своей компании подруг и Власа. Последний от нее не отлипал, и даже когда все сидели в раздевалке, Влас написывал Виктории. Михаил же слышал, как из соседней комнаты ее голос трубой рассказывал об олимпиаде, которая по видимому, не прошла без какой-либо ситуации. Ему и самому было интересно послушать, но он знал, что Виктория если и расскажет, то... дай Бог расскажет. Она не любила рассказывать истории по нескольку раз, объясняя это тем, что не может уже на третий раз показать свои искренние эмоции. А для неё эмоции, это важный аспект жизни, она была сравнима со спичкой, что вспыхивала в моменте, но и затухала быстро; таких спичек в ее душе было уйма, поэтому вспыхивала она часто, а чтобы горела Виктория долго, ее было необходимо подпитывать собственными эмоциями, положительной реакцией на ее всплески. По другому же она тухла, умолкала, клялась себе в мыслях, что больше рта не откроет, а уже через пару мгновений снова разгоралась, сжигая всю секундную неуверенность своей души. Нет, если Старкова молчит весь день, или глаза ее принимали уж чересчур мрачный и равнодушный вид, значит, что что-то произошло, значит, что спички в ее душе сгорали совсем на другом фронте. Ведь для такого эмоционального человека, как она, было ненормально молчание или равнодушие, такие люди с рождения не могут быть такими, все им интересно, везде они засунут свой нос, пусть даже самый кончик. С такими людьми всегда интересно, на любую ситуацию у них есть свой собственный опыт или пословица, что порой дивишься, сколько же пережил этот человек, будучи подростком? А этот человек все улыбается, задорно, искренее, и лишь разбив этот задор в ночной беседе, поймешь, что в душе они невероятно серьёзны, да и с большинства шуток им не смешно, а даже противно. А бывает, что они ненавидят этот мир так сильно, что рыдают от этой ненависти, а утром, в обществе, улыбаются, будто в душе не презирают всех этих уставов, уже устаревшей морали, правил, что лишь унижают, а не окрыляют жизнь, да и черт знает, что они еще ненавидят. Опыт душу кует, опыт душу бьет нещадно, колотит ее так сильно, что за несколько лет эта душа из тряпки превращается уже в кусок стали, или дерьма, или дерева, а у кого-то душа на траву похожа, а у кого-то на водяную гладь. У всех душа пахнет по-разному и чувствуется тоже, но часто у самых улыбчивых она пахнет пеплом, жженым пластиком и химикатами. Поэтому так редко они кого-то туда пускают.              Виктория человек открытый, все знают, с кем она, чем по жизни занимается, какую тропу она себе выбрала, и казалось, с такой открытостью тяжело жить. Ведь в любой момент какой-то факт из жизни могли извратить и использовать против тебя, но Старкова не была так проста. Ее жизнь делилась на те факты, с которыми она примирилась и которые больше никак не колят ее, и на те, что еще кусают ее. И как раз эти вторые факты знает лишь единица, самое доверенное лицо, ведь даже ее стали нужен навес, чтобы не заржаветь.              И как ни странно, этим навесом был Влас Дюннский. Он был защитником у ворот ее тайн, ее грез и слез, лишь он знал, когда ее сердце бьется размеренно, а когда бьет само себя от чувств. Самое страшное, что знал Влас, это детство Виктории. Это то место, куда пролезть смог лишь он, но он никогда не кичился знанием этим. Наоборот, когда Виктория упоминала своего отца, его голубые глаза как-то странно сверкали, а рука с поддерживающим чувством ложилась на ее плечо. Дюннский никогда не рассказывал то, что она строго запретила говорить, никогда не давал даже намека, а если его сильно упрашивали ее ухажеры, то говорил что-то по типу: «Ой, таких подробностей я не знаю, извините пожалуйста». И все понимали, что он знает, но в эти моменты его неуклюжесть переходить в манипулятивность, дабы не рассказать о Виктории ничего, что могло бы подорвать о ней общественное мнение. Влас видел ее всякой, но никогда не пользовался, а наоборот, позволял ей быть слабой. В его необъятной доброте Виктория находила спокойствие, безмятежность, то, чего она не видела никогда и чего ей не приходилось иметь по жизни.              Старкова же знала все о Власе. О да, она знала те тайны, те дебри, что имело даже такое нежное и тёплое сердце. Имея довольно повернутый язык, она ни разу не заикнулась о химерах души своего друга, или же точнее сказать брата? У них была своя договорённость, которая держалась на том уговоре, что если кто-то из них предаст другого, то и тот будет обязан сделать то же самое. Грубо говоря, если Старкова расскажет главные секреты Дюннского, то и тот расскажет о ней все, а это бы значило, что они оба бы опустились на дно иерархическо лестницы общества.              Но такой угрозы не представлялось. Врагами им не стать из чистого уважения к прошлому друг друга, к взаимопонимании и той помощи, что когда-то оказала Виктория Власу. Ведь если бы не она, черт знает, какой бы асфальт сейчас лизал Дюннский.              Что ж, вернемся к Михаилу, что уже перебрался в зал, где велись физические культуры, но, естественно, он сел на скамейку и лишь пару раз оторвал взгляд от телефона, дабы проследить, что в него не летит мяч со скоростью света. Ему было малоинтересно то, что происходило в зале, в остальным было инертно на него в принципе. В телефоне ему было легче, проще... там было хоть что-то, что можно было назвать или отнести к слову «социализация». Там никто не упрекнет, а если ты, не дай Бог, скажешь, что у тебя некрасивая внешность или ты по жизни идиот, то тебя успокоят, обольстят, а ты будешь сидеть с довольной лыбой и не понимать, в какую же ты дыру опускаешься, решив, что людей в интернете должно хватить, чтобы вырастить в себе тот важный фактор, что пригодиться в общественной жизни. Михаил и сам не замечал, как стал заикаться, как в его речи стало больше несвязностей, а всякие продолжительные гласные частицы стали быть главенствующими в его тираде.              Зато, его принимают, его лелеют, и сидя в каком-то малоизвестном чате, где сидят такие же люди, не нашедшие тепла в реальном общении, он улыбается, найдя наконец свое место и ту любовь, которой был обделен сполна. Он был весел.              От общения в чатах его отвлек знакомый громкий смех. Приподняв взгляд, он увидел, как Старкова смеялась, лицо ее даже покраснело. Он невольно улыбнулся, толком даже не понимая, от чего она так смеется, до тех пор, пока ее подруга украдкой не взглянула на него, удивленно вскинула брови, поняв, что за ними следят, а после засмеялась еще пуще прежнего, что-то шепнув Виктории. Михаил тяжело вздохнул, но сделал вид, что ничего не понял. Быть может, он просто себя накрутил. Ведь не будет она над ним смеяться? Да зачем ей, он ведь ей доверяет. Михаил проморгался, снова уткнувшись в телефон и стараясь отмахнуться от таких, по его мнению, бредовых мыслей. Но что-то в его душе кололось и холодно... Что-то ныло, пока до ушей долетал звук смеха, к которому присоединился мужской голос. Влас тоже смеялся.        «Очколиз ебучий. В жопу ебется, так еще и ржет. Пиздец блять».             Но никаких действий не было предпринято. Швахов винил подружку Виктории, Власа, всю ее компанию, при этом выгораживая саму Старкову. Ему казалось, что это они ее подначили, что они говорят ей гадости о нём, а она просто смеется... Ведь она такая хорошая, сильная, по другому и не может быть.              На следующем уроке Виктория уже обратила и на него свое внимание. Они сидели вместе, к счастью для него, и, наверное, к несчастью для нее. Старкова училась хорошо, в отличии от своего соседа по парте, поэтому сидела молча и все время что-то писала в тетради, сосредоточено хмурясь. Ее отвлекло легкое прикосновение к спине. Михаил и сам слегка повернул голову, дабы взглянуть на Власа, которому всегда что-то было от нее нужно.              — Во, глянь, - еле слышно шепнул он. - Я обещал же показать.              Виктория взяла скетчбук и опасливо кинула взгляд на учительницу, а после снова на него.              — Дальше листай, увидишь все.              — А назад нельзя?              Этот вопрос заставил Дюннского слегка покраснеть и отрицательно качнуть головой.              — Нет, не стоит.              Виктория в ответ ему лишь ухмыльнулась и повернулась прямо. Швахов подобрался, слегка сдвинув брови, и стал наблюдать.              Старкова, как ему и ожидалось, сразу же повернула страницу, дабы посмотреть прошлые рисунки. Запретный плод сладок, но и здесь он был сладким лишь по началу. Михаил увидел довольно развратные эскизы с участием... Власа? И как не удивительно, с участием какого-то другого мужчины. Оба персонажа слились в какой-то развратной позе.        «Петух. Теперь уже доказано».              Но Викторию эти рисунки не удивили нисколько, ее взгляд оставался таким же равнодушным. Она повернула страницы на изначальный разворот и нежная улыбка растянулась по ее губам. Там уже была изображена она, хмурая, с холодными серыми глазами и самодовольной ухмылкой. Клыки ее слегка задевали нижнюю губу, а под подбородком с ямочкой была надпись «вампирчик».        «Ебаный рот... Ты бы еще целый стих тут оставил».              Ох уж эти завистливые мысли! Михаил уже не стесняясь мелькал взглядом то на своеобразный стиль рисования, что выражался не пропорциональными формами и некоторой мрачностью, то на теплую улыбку Виктории. Она взглянула на другую страницу, там уже она была изображена со спокойным и задумчивым выражением лица, какое бывает очень редко, но видимо Влас и тут обогнал Михаила. Виктория не удержала ласкового смешка, закрыла скетчбук и протянула его назад, на парту Власа, при этом не поворачиваясь к нему. Слегка откинувшись на стуле назад, она шепнула:              — Только попробуй мне потом что-то сказать про некрасивые рисунки, я тебе пизды дам.              Влас тихо засмеялся, уткнувшись в тыльную часть ладони, а Виктория вернулась к работе на уроке. Швахов же наблюдал за ними с частичками злобы, зависти и непонимания... но и сказать ничего не сказал.              Учебный день шел к концу, вот, он уже переобулся и переоделся, теперь он был готов идти домой. Виктория тоже возилась с шнурками на ботинках, что-то бурча себе под нос, а после они вышли из школы. Только двери остались позади, Старкова потянулась в карман, достала оттуда круглую приплюснутую коробочку, так называемую «шайбу». Достав маленький мешочек, она положила его под верхнюю губу и удовлетворенно причмокнула.              — Во, теперь другое дело, - весело отметила она. - А-то сейчас домой гнать, а там бля бабки эти, деды... Так и подохнешь со скуки, а так хоть под кайфом буду маленько.              Михаил лишь скептично изогнул бровь, ибо не знал об эффекте этих мешочков, да и особо не горел желанием пробовать. Хотя, сомнения присутствовали.              Швахов довольно быстро распрощался с Старковой, ибо та любила еще пообщаться со своими товарищами, а сам быстрым темпом направился домой. Как будто он хотел туда, но нет, просто ему ужасно хотелось уснуть. Сны, где его ждет Амфета, это были самые прекрасные моменты, те моменты, что хоть как-то подпитывали его измученную душу, давали надежду на будущее.             Придя домой, он отметил, что матери в помещении не было, а значит, он действительно мог предаться такому сладострастию, как сон после школы. Шустро переодевшись, он свалился в кровать и выдохнул. Есть не хотелось, аппетит был спокоен, как удав, хотя Михаил не мог сказать точно, когда он в последний раз ел. Может, когда-нибудь и произойдёт такое чудо, что он всё-таки сядет за стол, дабы целенаправленно набить желудок, а пока его это не волновало. Разум мутнел, осознание ускользало, тело больше не болело и не ломало. Было так хорошо...              Михаил уснул, сбежав от задач и ответственностей этого мира к тому вымышленному и нежному. Кровать его черт знает когда переменялась, тряпье на ней уже было не пригодно для сна и удобства. Всю свою свободную от школы часть времени он проводил именно здесь, в запыленной и неубранной комнатушке, с деревянными холодными полами. Стол был небольшой, забитый тарелками, кружками и всякого рода сором, что был неподъемной тяжестью для него. Другие учебники хранились вовсе на подоконнике, ибо на том стеллаже, где бы им следовало бы быть, лежали различные старые диски и абсолютно различные вещицы, которые напоминали Швахову о том времени, когда он дышал полной грудью и был, что называется — счастлив. Но он редко их брал руки, поэтому и они были сероватого оттенка из-за пыли. Ничего, кроме прикроватной тумбы, на которой лежал по ночам телефон на зарядке, толком не использовалось и прикасалось очень редко, можно сказать, по праздникам.              Думаю, что моему дорогому читателю очень знаком такой тип людей. Что, быть может, он и сам является таким типом, или, быть может, у него есть такой знакомый или друг. Может, читатель мой, таких людей оберегает, может, он просто не обращает на них внимания, а может, делает все, чтобы додавить такой тип людей, довести до какого-то конца эту личность. Может, прочитав этот роман, подобные гончаровскому Тарантьеву или гоголевскому Ноздреву успокоят свой пыл, свое желание истребить всякую слабость и найдут в душе хотя бы часть равнодушия к таким людям. Разве не имеет ли смысла любая душа, живущая на этом свете, или абсолютный нигилизм пустил свои корни в сердца людей так глубоко, что разум больше не видит разницы между добротой от слабостью? Разве нет больше отличий между обыкновенной романтизации жизни, что несет с собой радость мелочам и легкомысленностью?