Глава 2. ”Ах, Новирск!„

             Город холодел; медленно, но верно готовился к зиме. Деревья приняли более темный оттенок древесины, а терять листья у них было не принято, ибо даже весной особой густотой поросли они не отличались; терять было нечего. Солнце уже даже не давало намека на теплоту, а воздух здесь был стоячим, пропитанный различными запахами до самого своего естества, жители уже не могли понять, чем пахло и откуда, они приняли эту зловонную массу за естественность; носы их были забиты вечным насморком, который, быть может, немного откладывался ближе к весне. Пыльно, промозгло, небо даже не старалось разогнать тучи или хотя бы ниспослать дождь, чтобы немного освежить эти улицы. Редкие вывески маленьких забегаловок и магазинов горели лишь вечерами, и то так тускло, будто ничто здесь не хотело радоваться, дышать.              Ах, Новирск... Когда-то это был чудный город, который метил на расширение территории. Старшее поколение застало те моменты в детстве, когда и начальство здесь было неплохое, а улицы благоухали, да, воздух был таким чудным, легким, он залетал в легкие, освежал их, а не затапливал густыми примесями смолы. По утрам пахло цветами, что высаживались в обязательном порядке около домов; у каждой многоэтажки всегда был садик под окнами, за которым следила какая-нибудь заботливая бабушка, и часто жители с улыбками слушали, как эта бабушка ругается на своего деда из-за того, что тот купил не то удобрение или семена. И то ругалась формально, так тепло и ласково, словно эта ругань была похвалой за то, что он пошел против правил, словно эта бабушка была рада, что купил он семена другого цветка и теперь у нее есть возможность получить новый опыт. Пахло росой, пахло холодом, таким приятным холодом, от которого порой щурился нос, так нежно щекотал он рецепторы.              По утрам были силы встать, было желание встретить этот мир достойно. Поход на учёбу или на работу сопровождался не всеобщим недовольством, а немалым уважением. Все шли, все работали, а по вечерам возвращались туда, где их любили. Любили! Тогда любовь была не простым звуком, не было тогда у любви потребности тупого быдлядского размножения. Магнетизм душ, трепет, то волнение от ожидания... Боже, боже! С улыбкой можно было наблюдать, как быстрым темпом несся юноша, толком не повязав шарф или не поправив должным образом воротники. Все его румяное лицо выражало такой трепет, невероятное волнение! Его глаза искрились, мелькали от одного места к другому, вот оно, ожидание, поиск этого счастья! И лишь увидев знакомые черты, этот любимый лик, он успокаивался, его грудь переставала возмущенно вздыхать; он был спокоен, оттого и счастлив, и наоборот. Тогда трепетали, дрожали, грустили, волновались, тогда страдали, если любовь их уходила, а не отмахивались с нейтралитетом в глазах и уже на следующий день находили новую «любовь». Не искали тогда от пустоты в душе множество половых партнёров, а если и видели эти мертвые душонки, старались им улыбаться как можно искренней.              Подумает читать, что я стараюсь выгородить, романтизировать, идеализировать прошлый век, подобно нашим родителям. Как бы не так! Своим трезвым взглядом я укажу и на тех химер, что были и в то, казалось бы, хорошее время, когда улицы были полны солнца, а город не ассоциировался с серым пеплом.              В каждой добродетели есть зло, а в каждом зле есть добродетель. Мы бы не знали зла как такового, если бы не знали последствий от него, и не знали бы добра, если бы не видели, как можно извратить саму нежную и тонкую сущность этого действа. И часто бывает, что родители говорят о своем детстве, говорят, что тогда было лучше, что тогда и трава была зеленее, и солнце тогда светило ярко-ярко; а потом за застольем, когда вечно сосредоточенные глаза отца поддернуты пьяными слезами, слышишь, какое же это время было отвратительным. И не поймёшь, как воспринимать этот антипод, как относиться к тому, что слышал ранее, а между тем все слушаешь, как жили впроголодь, одежды толком не было и ходили в школу с божьим наставлением. А между тем жили и всю эту отвратительную медаль жизни в основном хапнули во взрослой жизни, когда увидели последствия того яркого, наполненного морозного воздуха, времени. Пришло и отрезвление, пришло и понимание, а сердце все равно с мозгом не вяжется и смотрит на детские годы все теми же наивными глазами, упорно игнорируя развращенные злобой моменты.              И казалось, что тогда было лучше. Глядишь сейчас на своих детей, а хочется сказать, что ни черта не было лучше. Все было так же, как и сейчас. И дышалось тогда легче, потому что сердце было девственно, наивно, оно благоухало ожиданием и детским нетерпением. Вся эта доброта просто игнорировала и воспринимала все дерьмо за отклонение, с которым можно ужиться и смириться. Постепенно это дерьмо становится частью жизни и оторвать его от себя становится уже болезненным делом.              Представителем такого жизненного устоя была мать Михаила, Швахова Варвара Леонидовна. Выходец из не хорошей семьи, растилась она под вечные пьянки своего отца и матери, так еще была старшим и не единственным ребенком. На ее плечах с самого детства у нее были братья, которым и сопли утереть надо, и накормить, и спать уложить. Так еще попробуй найти эту кормежку в семье, где каждая копейка уходила на чекушку белого! Доля на ее жизнь выпала не простая, наполненная тяготами и душевными переживаниями. Отучилась она девять классов, поступила туда, куда берут всех подряд, проучилась непонятно на кого, да стала работать, чтобы хоть как-то покрыть физические потребности. Слава Богу, в те моменты уже подросли братья, и она их отпустила, да даже не отпустила, а отбросила от себя подальше, безжалостно кидая их в море жизни. Нет, она их не любила, как и не любила своих родителей. Она бы их задушила, повесила бы на первом же суку, если бы только было разрешение на это. А их спасение в детстве, когда она сама была ребенком, она считала за должное. Ведь раз она старше, значит она должна делать больше для тех, кто ее младше. По окончательному отдалению от своих корней, она поклялась, что никогда пить не будет. И так себе она это внушила, что от вида алкоголя ее буквально тянуло блевать, пока жизнь не притерлась, а день стал быть похожим на вчерашний. Тогда она и нашла своего мужа, такого же треклятого пьяницу, даже внешностью похожего на ее отца, который работал с ней на одном заводе, да за те же пару копеек. Вместе с ним она постепенно спивались, даже не обратив внимания на появление сына; а то обещание, что было дано, когда она отпочковалась от семьи окончательно, медленно и верно меркло в ее памяти. Характер она имела очень скверный, от нее вечно пахло алкоголем и дешевыми сигаретами. По природе своей она была, так называемой «рабочей бабой», но именно к хозяйству она была не приучена. Порой, бываешь, зайдешь в небогатую квартирку, а там все убрано, все аккуратно и каким-то семейным теплом веет, а здесь о тепле понятия не имели вовсе, кроме тепла от огня зажигалки, когда прикуриваешь сигарету. Швахова не была приверженцем красоты и тяги к прекрасному не имела вовсе, ибо детство ее не посадило семя нравственности в душу. Одевалась просто, не имела в гардеробе отличия между обыкновенным нарядом или нарядом в какое-нибудь благопристойное место, по типу театра. Она там просто не бывала, поэтому и не имела аккуратный комплект одежды. Сама она была полноватая, имела крупную грудь, обширные бедра, на лицо была бледна и кругла. Нос прямой, но крупноватый, брови столь светлые, что их не было видно, а глаза были невыразительными и вечно мрачными. Она всегда собирала жидкие волосы в хвост, оголяя широкий лоб. Алкоголь сильно повлиял на нее, сделав из средней внешности что-то подобное свинье.              Она проплакала над смертью мужа ровно один вечер, не больше, забыв его быстро, словно он был ветром в ее жизни. Над сыном она имела беспрекословную власть, часто бранила его по пустякам и без, особенно часто ругала она его за оценки, что еле тянули на среднее значение, а о своих оценках стыдливо умалчивала, когда Михаил всё-таки подавал хоть какой-то отпор. Их отношения были чисто формальными, материнская нежность заканчивалась ровно на новых купленных вещах, за которые она часто говорила фразы по типу «все последние деньги на тебя потратила» или «ну вот, денег нет больше». Михаил себя бранил, ненавидел, и ничего у матери не просил, если только это что-то уж очень было нужно. А та и рада, больше денег на себя будет.              Сегодня скверный характер матери был особенно причудливым, поэтому Михаил к вечеру оказался на улице, толком не понимая за что и почему. У него не было сил размышлять о произошедшей ссоре, зато была нужда где-то переночевать, ибо уже темно и холодно, на лавочке поспать не получится. Как бы он ненавидел эту жизнь, лишить себя драгоценных минут у него не получится из-за собственной слабости.              Он достал из куртки телефон, дрожащими пальцами набрал номер и прижал аппарат к уху. Завязался следующий диалог.              — Ало, Вик, привет.             — Слушаю, да, привет. Че случилось? - голос ее был запыханный, но как всегда твердный.              — Да я это... как дела у тебя?              — Нормально, че случилось?              — Да тут такая тема, - он замялся и в смущении стал тереть переносицу.              — Выкладывай.             — У тебя родители дома?              — Батя на работе, маман дома. А че?              — Да меня моя из дома выперла.              — Уф блять...              Михаил слышал, как она задумчиво причмокнула губами, услышал ее вздох, и даже мог почувствовать, как ее брови напряглись. Ему стало совестно за прошение о помощи, но деваться было некуда.              — Ебать она ахуела, вот серьёзно. Ладно, гони к гаражам, я тут с собаками гуляю. Там уже решим, че с тобой делать.              Она бросила трубку, а Швахов выдохнул, почувствовав прилив надежды и горячей благодарности в душе. Он направился к тем самым гаражам, которые были достаточно далеко от его дома, но ему уже было плевать. Большие дистанции не пугали, когда в голове вечный рой мыслей, которые переменяли друг друга, как кадры в фильме.              Найти Викторию было не тяжело. Она жила в дачном массиве, о котором шло много нехороших слухов. Увидев девушку в смешной шапочке с бонбоном, в одежде, которая вообще никак не сочеталась друг с другом, он не смог удержать улыбки.              — Собачники как всегда одевают, что попало, - вместо приветствия улыбчиво произнес юноша.              — Да внатуре бля.              Она пожала протянутую руку и снова спрятала руки в карманы.              — Так че, за что она тебя выкинула-то? - продолжала Виктория.             — Да я ебу? Снова набухалась, снова я ей ни рылом, ничем не всрался. Вот она и выгнала.              — Весело.              — Да пиздец полный, у меня уже сил никаких на нее нет. Въебать бы ей, да и все...              — Ну не, мать бить нельзя, - защитно проговорила Виктория и нахмурилась. - Уж кого-кого, а мать бить нельзя.              — Ой, пошла она нахуй. Что есть она, что нет. Да и тем более, не ты ли с батей там пиздилась?              — Ты ебло-то свое закрой, - уже с явной угрозой прошипела девушка, поворачиваясь к нему лицом. - Я с батей не пиздилась, мне это ни к чему.              Михаил отступил на шаг, потупив голову, ибо знал, что даже будучи в смешной шапочке, Виктория могла навалять очень хорошо.              — А то ишь блять, разошлись тут, - продолжала она, но всё-таки выдохнула и покачала головой. - Ладно, пошли.              Она позвала собак. Это были крупные псины, пород которых Михаил не знал, но уже побаивался из-за размера. Одна собака была тигровой, с белой грудкой, а другая была очень пушистая, с добрыми глазками. Виктория что-то проворчала им, взяла обоих на поводок и направилась в сторону дома. Михаил отметил, что выглядела она как мать этого семейства, глядели на неё эти собаки очень покорно, но не без лукавого огонька, а пушистая псина часто пыталась боднуть руку Виктории, дабы ее погладили. Выглядело это забавно и мило; Швахову даже было жалко эту собачку, ибо Старкова на ласки была очень редка. Казалось, рукопожатий как вида тактильности, ей хватало на все время, а может она и притворялась, но об этом знает лишь Влас.              Всю дорогу они молчали. Зайдя на территорию дома, Михаилу вручили поводок от черной собаки, а Виктория пошла отводить пушистую в будку. Швахов посмотрел на бойцовскую псину с купированными ушами и хвостом, отмечая, как он ревностно смотрит на хозяйку, но при этом не старался куда-то рвануть. Виктория вернулась и они вошли в дом. Началась экзекуция с вытиранием лап, что сопровождалась ворчанием Виктории, но вскоре она выпрямилась и стала раздеваться. Швахов последовал ее примеру, пусть и чувствовал смущение от того, что находится в чужом доме вечером.              — Мам! - позвала Виктория и пошла вглубь дома. - Мам, у нас гость.              Из коматки вышла немного полноватая женщина с волнующимися и трепетными глазами. Она взглянула сначала на дочь, а после и на спутника своей дочери.              — Его мать снова из дома выгнала, можно ему на ночь у нас остаться?              — Естественно, куда ему еще идти-то? - со смирением произнесла женщина, с жалостью оглядывая юношу. - Есть будете?              — Да. Он тоже будет.             — Хорошо... Вик, возьми раскладушку за шкафом, поставь у себя в комнате, потом спустись, возьми белье.              Девушка немо кивнула, а Швахов настолько был смущен этим теплым приемом, что кончики ушей приняли красный цвет. Виктория взяла раскладушку, поманила юношу за собой и они направились по лестнице на второй этаж, где и находилась комната девушки. Сама ее комната представляла собой довольно просторное помещение, где стоял большой стол, стеллаж с книгами и различными вещами, одноместная кровать и большой массивный шкаф. Обои были на половине комнаты темно-оранжевыми, а на другой ванильного цвета. На то, что здесь было неубрано, никто из подростков не обратил внимания. Наоборот, бардак на столе, где валялись различные книги и выдернутые исписанные листы, придавал какое-то обаяние. Источником света здесь был ночник около кровати, а так же высокая настольная лампа с тёплым излучением; основной свет включался очень редко.              Виктория уже поставила раскладушку и хмуро глядела в маленькое открытое окошко. Михаил позволил себе пройти в ее комнату и с интересом глянул на стол.              — Это ты так агрессивно домашку писала? - он указал на выдернутые исписанные листы.              — Это... М-м... Нет.              Она шустро подобрала листы и сложила их в стопку, после чего убрала их на край стола. Дальше внимание юноши привлекли книги Ницше и сборник произведений Достоевского.        «Странное сочетание».              От самой же Виктории он знал, кем был Ницше, поэтому не понимал, как можно было с интересом изучать сразу двоих координально разных деятелей. Виктория видела его замешательство и нахмурилась.              — Маман сейчас ужин оформит. В девять часов отбой, это я сразу говорю.              — Ты так рано ложишься?              — Я встаю в пять тридцать. Кто рано встаёт — тому Бог подаёт.              Михаил покачал головой, но был не удивлён. Всё-таки, Виктория была авторитетом, а значит, что-то должно быть особенное в ее темпе жизни, чтобы быть похлеще остальных. Он знал, что девушка встает с первыми петухами по будням, а по выходным позволяла себе поспать подольше, что немного его умиляло.              Пока Швахов с заинтересованным трепетом рассматривал ее хоромы, Виктория уже постелила и села за стол, глядя в свой телефон.              — Хочешь прикол? - спросила она, не отрывая глаз от телефона.              — Давай.              — Помнишь, с нами училась телка такая, ее вечно плаксой называли? Ну, она еще экзамены пересдавала два раза по-моему.              Михаил нахмурился, задумчиво глядя на выжидающее лицо девушки, а после медленно кивнул.              — Залетела она.              — Че?! Внатуре?              Виктория протянула ему телефон, взяв его, Михаил увидел типичную фотку беременной девушки. Натянуто счастливое лицо, оголенный округлившийся живот, на котором лежала хрупкая ладонь с тонкими пальцами. Швахов тяжело вздохнул и почесал затылок.              — Ну... Мило, наверное?             — Стыдобище. Сама тупая, тупых плодит.              Виктория покачала головой и забрала телефон, а Михаил сел на раскладушку и глядел на напряженную подругу.              — А че? Может там по любви все?              Виктория вскинула брови и посмотрела на своего друга с удивлением, которое граничило с возмущением.              — Пардон конечно, какая нафиг любовь в шестнадцать лет?              — Кто бы говорил.              Взгляд Виктории потеплел, она весело захохотала и в игривой угрозе покачала указательным пальцем.              — Это точно. А, я тебе письмо то тебе не показывала?              — Которое тебе?              — Которое мне Кристинка оформила.              — Не, не показывала, а че там, жесть вообще?              Виктория засмеялась еще пуще, протягивая руку под стол, где стояла тумбочка. Открыв ее, она достала красный конверт и качнула им в воздухе.              — Помнишь, в фильме по «Обломову», когда Илюшка письмо от Штольца читал, он там аж подпрыгнул от смеха?              — Я не смотрел.              Улыбка Виктории дрогнула и помрачнела. Больше всего она ненавидела, когда ее шутки не понимали.              — Потому что бездарь. Ну, вот, собственно, он там пока читал письмо, он так задницей смешно подпрыгнул. Я пока этот бред читала, помимо того, что подпрыгнула, так еще и со стула свалилась и на полу ржала.              Михаил и сам улыбнулся, видя, как она снова заливается смехом.              — Нет ничего смешнее первой влюбленности девушек. Безумие, безумие...              Она повторила еще пару раз «безумие», пока открывала конверт, а Швахов лишь тихо посмеивался, вспоминая Викторию, когда она сама испытывала эту первую влюблённость.              — Себя вспомни в те моменты.              — Честно, не хочу. Я бы отдала все, чтобы это время забыть.              Девушка открыла конверт и раскрыла письмо, читая некоторые фрагменты, от которых Михаил сначала краснел от смущения, а потом от смеха, который довел обоих до изнеможения и боли в мышцах живота. Виктория уже лежала верхом тела на столе, смеясь в изгиб тела, закрывая рукой раскрасневшееся лицо.              — Какой же бред... Я какой раз перечитываю, а смеюсь, как в первый...              — А с другой стороны, то она тебя любит уж очень сильно.              Старкова выдохнула и стала складывать письмо обратно.              — Было бы мне дело до этой любви, - прошептала она. - У меня любовь — разменная монета, сегодня есть, завтра нет.              Швахов хмыкнул, зная, что для нее иметь нескольких дам сердца, это было что-то наподобие подвига. При этом многие знали, что обуздать ее любовную ветвенность невозможно, но находились же дуры, что это пытались сделать! После того, как Виктория вышла из тяжелых и продолжительных отношений, она не смогла полюбить так же, как любила тогда. А любила она очень сильно...              Виктория всегда была человеком вспыльчивым и даже будучи в начале своего пубертата, она касалась и искала всего, что могло приблизить ее к взрослой жизни. Так произошло и с ее первыми отношениями. Черт знает, как они познакомились, черт знает, кто первый предложил начать эти отношения, но они были на расстоянии и оба были уперты, как бараны. В те времена Виктория еще не была настолько грубой и много просто проглатывала, как горькую пилюлю, поэтому терпела и истерики, и ссоры, и обвинения с пустого места, а потом, как оказалось, еще и измены. Казалось, все что может быть плохого в отношениях на расстоянии, она пережила в самом начале своего пути, от чего до сих пор не могла отойти, хотя прошло уже два года, как они не общаются. Старкова тогда завяла, исхудала ужасно, выглядела как жалкая тень самой себя, а после, в какой-то неожиданный момент, она снова ожила, как оно бывает с растениями, что просыпались резво после затяжной зимы. Она состригла свои длинные волосы, обозлилась, огрубела, влезла в различные компании и делала все, чтобы ее имя было на слуху. Она продолжала страдать, не ела, спала много и без снов, но уже взгляд ее был не таким добрым, как раньше. Что-то в ней умерло в те вечера, когда она видела сообщения от своего бывшего партнёра с предложением вернуть все. Что-то очень важное завяло в ней, чего она и сама не понимала, но по мере восстановления поняла, что умерло в ней всякое желание любить. Счастье она видела в быстрых отношениях, где остывала по прохождении двух недель, а бывало и недели вовсе. Самая ее долгая интрижка длилась полгода, а дальше, все как и сейчас. Она разочаровалась в себе, разочаровалась во всех и доверяла лишь своему другу, который и помогал ей выйти из этого состояния. Ненависти в ней было столько, что Власу приходилось месяцами просто распутывать ее, говорить с ней, стараться как-то обласкать, но увидел, что она боялась ласки, как огня. Ее дикость порой убивала ее, ибо на язык она была остра, но вечерами, когда она была под некоторой дозой кофеина и никотина, она была более развязней, говорила о том, как же ее тогда имели и как она теперь от этого страдает. Он видел даже ее слезы, что по ценности переходили весь этот материальный мир. Слезы грубых людей, что воспринимаются как кусок железа это тот материал, что своей редкостью и от того ценностью, был неким таинством, которое должно прятаться от чужих глаз, дабы не стать чем-то дешевым. Так и делал Влас, пряча этого небольшого и уже уставшего человечка в своих объятиях, чем окончательно и приручил Викторию.              Швахов же не мог оказать ей поддержки, пусть и видел, что в какие-то моменты она гасла очень стремительно. Он не знал, как ей можно было помочь, а видя, что ее утешал Дюннский, он окончательно сдался и не старался приблизиться к ней душевно. «Пусть гей тешит ее, - думал он. - Он же получше будет меня явно». И обидевшись окончательно, Михаил даже попытался отстраниться от Виктории, забыть ее, чего у него не вышло.              — Дети, идите ешьте!              Виктория улыбнулась, услышав голос матери и поднялась со стула, кидая письмо небрежно на стол.              — Погнали.             Друзья быстро спустились на первый этаж и устроились за столом. Для Михаила было чужда эта атмосфера спокойствия и умиротворения, поэтому когда мать Виктории погладила по голове и его, он вздрогнул и испуганно покосился на нее. Старкова сверкнула глазами, уже взглядом показывая, что с ее матушкой нужно быть как можно нежнее и послушнее.              Еда была вкусной. Михаил и не помнил, когда в последний раз чувствовал такую сытость. Он даже тихонько попросил добавки, а мама Виктории была и рада это сделать. Она была человеком очень добрым и в каких-то моментах чувствительных, но и строгости в ней было достаточно, ибо тогда как бы у нее была такая дочь? Женщина была хозяйственной, не знала, что такое лежать без дела, всегда она двигалась и что-то делала и от детей требовала того же. Так как Виктория была старшей в семье, на ее часть перепадали самые тяжелые задания, но если об этом просила ее мать, она делала это с легкостью. Свою мать Виктория очень любила и уважала, а та любила свою дочь. Такие взаимоотношения были странными для Михаила и когда они стали разговаривать так спокойно, без всяких упреков и ругани, он даже немного смутился от того, что у него дома было не так.             — Мам, помнишь с нами училась девочка такая, ну, я ее еще нытиком называла? - спросила Виктория, попутно кушая.              — Ой, как ее? Арина по-моему?              — Да, она. Знаешь что с ней случилось?              — Не-а.              — Она беременная ходит.              Мать Виктории выпучила глаза и покачала головой, удивлённо глядя на свою дочь.              — Сейчас бы в шестнадцать лет рожать, хотя тоже вопрос сомнительный, - задумчиво начала женщина. - Я когда училась, у нас тоже была девочка, которая родила рано. Так она заболела раком тоже очень рано и умерла, оставив дочку. Она бы просто не успела ее родить, если брать хороший для этого возраст.             Михаил слегка удивлённо дернул бровями, а Виктория задумчиво прикусила изнутри щеку.             — В этом случае да, это хорошо. Но, мам, согласись, что плодиться, когда ты сама без семи пядей во лбу, это жесть.              — Ну, Вик, это уже закон подлости. Вот, возьми ту же Индию, там все без семи пядей во лбу и плодятся, как кролики, а у нас фрейлины нос воротят, ибо знают все эти тяготы жизни.             — Ну, мы же Ломоносовых хотим. Шанс того, что они родятся у умных людей больше, нежели у быдла.              — А это уже время покажет. Вот, подружка у меня была, ну она и есть, умная женщина, все про все знает, а дочь у нее даун. А сестра у этой женщины недальновидная, глуповата и на лицо, и на дух, так та тройню родила и фотки постит, где они все счастливые стоят.              Женщина засмеялась, а Виктория снова прикусила щеку изнутри и тяжело вздохнула.              — Печально это звучит конечно.              — Это тебе еще шестнадцать, поэтому ты так на это остро реагируешь, - с теплом сказала мать и улыбнулась. - Оно так поживешь еще с десяток лет, так и вовсе будешь в шоке от этого мира. Чем раньше смиришься, тем будет лучше.              Женщина наклонилась и оставила поцелуй на макушке дочери, что уже доела свою порцию и пребывала в задумчивости от этого диалога. Михаил слушал их с интересом, он даже почувствовал невиданное ему тепло от этих кухонных разговоров. Голос этой чудной женщины был таким спокойным, наполненным любовью и задором от того, как Виктория реагировала и размышляла.              — Ты чай будешь? - спросила девушка, взглянув на мать.              — Давай.              Виктория взглянула на молчащего Михаила.              — А ты?              — Да, давай.              Старкова утвердительно кивнула и принялась за новое дело, пока Швахов с интересом стал разглядывать комнату. На кухню было два прохода, из коридора при входе в дом, и из зала. Здесь стоял высокий холодильник, угол, в котором стояла раковина, был отделан в плитку песочного цвета, а сама раковина была внедрена в массивную стойку из дерева, в которой помимо раковины находилось множество полочек. За этой стойкой был подоконник и окна. На подоконнике лежали банки с крупами и мучными изделиями, а так же различными специями. В уголке, рядом со стойкой, стояла газовая плитка. Стол же стоял напротив, приставленный к стенке, на котором стоял кипящий чайник, шесть симпатичных баночек, где лежали специи первой надобности, а над столом висела полка, где лежали хлеба и баночки с витаминами и часто используемыми лекарствами. Все было убрано, и не смотря на то, что дом ещё до сих пор строился и где-то были видны следы ремонта, не покидалось чувство тепла и какого-то домашнего уюта. Михаил чувствовал комфорт от этой обстановки и отметил, что его коленка не дергалась и сидел он спокойно, прислушиваясь к разговору матери и дочери, в котором даже не было намека на какую-то утаенную злобу. Спокойная и расчетливая матушка очень легко пресекала агрессивную и вспыльчивую дочь, а та и была рада, что ее могли взять в узду и не дать распространиться этому душевному огню.              Виктория спустила с полки целый ящик, котором лежали упаковки с чаями. Михаил даже удивился такому разнообразию, завидев это мать Виктории, она хмыкнула.              — Мы с Викой очень любим чай, поэтому у нас тут целые закрома, - задорно произнесла женщина. - Выбирай, какой тебе нравится.              Девушка усмехнулась и наклонила ближе к юноше пластиковый ящик. Тот в свою очередь выбрал обычный черный чай, дабы не показаться грубияном и отвлечь от себя внимание как можно скорее. Старковы еще минуты две размышляли, какой же они хотят чай, от чего Михаилу пришлось прикрыть рот рукой из-за улыбки.        «Чайные магнаты». - но мысль эта была теплой, как и все, что происходило этим вечером.              Юноша уже и позабыл о своей пьяной матери, о ссоре, из-за которой он остался без ничего на улице, полностью растворившись в идилии семьи Старковых. Они выпили чай, после ему выдали полотенце и из отцовских закромов одежду для сна. Виктория показала ему ванную, что и где находится и чем ему можно пользоваться, после чего Михаил за долгое время привел себя в порядок, что и сам ощутил себя, будто потерял несколько килограмм тяжести. После ванных процедур юноша ушел в комнату Виктории, где удобно устроился на вкуснопахнущей раскладушке и не смог удержать блаженной улыбки. По истине, один из самых лучших вечеров в его жизни. Он уткнулся носом в мягкую подушку и с минуту просто вдыхал запах порошка, ощущая безумное довольство этой жизнью. Взяв свой телефон, он увидел несколько пропущенных от своих матери, но с таким же холодом смахнул их, с каким эта женщина выкинула его на улицу. Пусть помучается, хотя скорее всего это мучение было чисто формальным, а может и проверкой, что сын действительно сегодня не придет и она может позвать кого-нибудь со своей работы. Эти мысли лишь краем разума потревожили юношу, после он расслабился и стал листать различные паблики, дабы скоротать время до прихода Виктории.              Вернулась она такая же свежая и довольная. Лицо ее было намазано кремом, а волосы собраны в милый пучок, от которого Михаил не смог удержать улыбки. Она заботливо что-то расставляла на столе, не обращая внимания на гостя, прежде чем взять свой телефон, потушить свет в комнате и с блаженным ворчанием плюхнуться в постель.              — В девять отбой, - напомнила девушка.              — Да, помню.              Они замолчали. Михаил листал различные новости, а Виктория улыбалась, глядя в телефон. Михаил уже догадывался, кто ей писал, но когда ее телефон завибрировал от входящего звонка, ее лицо приняло тревожный вид и она села на край кровати. Взяв трубку, она нахмурилась. Михаил тоже напрягся.              — Слушаю. Че случилось?              Юноша напряг слух; он услышал знакомый мужской голос, но что ему показалось странным, так это то, что голос этот прерывался от рыданий.              — Родной, че произошло? - с явным беспокойством спросила девушка. - Ты че?              Михаил не слышал, что отвечал ей Влас, но слышал явно, что тот был в истерике. Между тем, с каждой секундой лицо Виктории мрачнело, а нога нервно подрагивала на месте. Швахов повернулся на бок и опер голову о локоть, показывая, что ему тоже интересно было бы узнать, что там происходит.              — Не, родной, ты сначала выдохни. Ты чет прям... перенервничал. Тише, тише, ну хватит, - утешала девушка. - Я же тебе говорила, что он мудень и его кинуть надо было ещё когда он тебя обмануть пытался. Тише, тише...              Виктория поднялась, начиная мерить комнату резкими и быстрыми шагами, продолжая повторять «тише» и «выдохни». Она подошла к окну, беспокойно потирая переносицу.              — Выдохни, родной, ты же понимаешь, что рыдать сейчас бесполезно. Свое дело он сделал, на этот шаг он шёл умышленно, это я тебе зуб свой даю. Сейчас тебе нужно вытереть слезки и лечь спать, - уже с материнским чувством произнесла она. - Я же знаю, как тебе важно проснуться не опухшим. Сейчас наплачешь себе, а завтра на шарик будешь похож.              Она по-доброму засмеялась и Михаил уловил, что рыдания успокоились, видимо, Влас тоже хихикнул.              — Все, родной, завтра разберёмся, я тебе говорю. Сейчас клади телефон подальше, укладывайся спать и ни о чем не думай. Сейчас выспишься, на трезвую голову и поймешь, что зря так нервничал вчера.              Швахов хмыкнул, слушая эти нежности, но продолжал молчаливо наблюдать за подругой.              — Да ну, дурачок. Все хорошо будет, разберемся. Все, давай, доброй ночи, - с теплой спешкой шепнула она. - Да, и я тебя. Ещё сильнее. Так все, ложись.              Михаил уже не удержался и тихо захихикала над заботливым выражением лица девушки. Наконец, их выяснения кто именно бросит трубку закончились, и Виктория поставила телефон на зарядку, снова ложась в постель.              — Че произошло то? - уже подал голос Михаил.              — Да кое-кому надо лицо... поправить, вот и все.              — Власика обидели? - с плохоскрываемой насмешкой спросил он.              — Увы, ну ничего, завтра буду зубы кому-то плоскогубцами вырывать.              Она это произнесла с таким удовольствием, словно ждала этого половину своей жизни. Девушка укуталась в тяжёлое одеяло и сладко выдохнула, принимая покойное выражение лица. Михаил последовал ее примеру, отметив, что и сам был не прочь уснуть, ибо никакое беспокойство его не тревожило, а значит, сон будет свежим и оживляющим.              Уснули оба быстро и вскоре сопение наполнило комнату. Перед сном Михаил пожелал появляться здесь почаще, но в глубине души понимал, что это невозможно.              Его крепкий сон потревожил будильник Виктории. Действительно, девушка вставала ни свет, ни заря, но она шустро отключила его, дабы гость мог еще поспать. Она тихо собрала нужные вещи и вышла из комнаты, а Михаил уснул снова, блаженно улыбаясь.              Его разбудили позже. Мать Виктории приготовила вкусный завтрак, так что от запаха еды у Швахова разыгрался аппетит и он с огромным удовольствием откушал вместе с семьей Старковых, хотя до этого по утрам не ел. После друзья умылись и через пару минут уже были готовы к выходу в школу. Швахов удивился тому, с какой энергией он проснулся и как легко ему далась сегодняшняя утренняя рутина, но нужно было вернуться домой за вещами в школу. И эта мысль портила все настроение.              — Че ты ссышь? Я с тобой пойду, уж при посторонних она блеять не будет, а если будет, я ей бля рот заткну.              Говорила девушка, пока они вместе шли к дому Михаила. Он старался ей поверить и был даже уверен в том, что она действительно заткнет его мать при желании, но боялся, чтобы это не привело к чему-то плохому. Но, к счастью, Варвара Швахова спала так крепко, что не услышала щелчка двери и шагов по квартире. Юноша даже собрал рюкзак, как это подобает хорошим ученикам и быстро улизнул их квартиры вместе с Викторией, что терпеливо ждала его в прихожей. На разруху в квартире она никак не отреагировала, ее взгляд оставался беспристрастным, а может даже ее мысли были далеко отсюда, но это только обрадовало Михаила. Ему было стыдно за ее нахождение здесь.              В школу они даже не опаздали и день обещался быть хорошим. Михаил чувствовал в себе силы прожить эти сутки достойно и даже отвечал на уроках, чем удивил всех, но на этот раз приятно. А вот Влас в этот день опоздал, прийдя к третьему уроку, и выглядел очень уставшим, что заметила тут же Виктория и насторожилась. После урока они ушли к укромному месту; Михаил пошел за компанию.              — Ты совсем расквасился, - заметила девушка. - Ты спал вообще?              — Да, я уснул после нашего разговора, но часто просыпался. Всякая хрень снилась...              Виктория заботливо поправила воротник на рубашке Власа и тяжело вздохнула, продолжая где-то что-то поправлять больше для вида ее заботы, нежели потому что у него что-то не так лежало; одет он был всегда безупречно. Михаил наблюдал за их печалью со скептично поднятой бровью, ибо жалости к Власу не имел вовсе, ибо чувствовал в нем конкурента, но видя, как Виктория сломила свою душевную грубость ради мелких нежных тактильностей, он краем разума понимал, что ему эту битву не выиграть. Видя, как ее грубые от шрамов и мозолей руки нежно касались его плеча, спускаясь к предплечью ласковым движением, он помрачнел и опустил взгляд. Влас же даже не обращал внимания ни на него, ни на неё, глядя в одну точку.              — Родной, я разберусь. Он своих пиздюлей получит, ты только не грусти.              Влас слегка улыбнулся и наклонился, складывая белую головушку на плечо девушки, позволяя ей его обнять и успокоить. Михаил отвернул голову, не желая смотреть на то, как Виктория гладит его светлые волосы и широкие плечи, но при этом встал так, чтобы его фигура закрывала их нежные действа и ни у кого не было претензий.              — Вик, я забыл, - наконец прошептал Влас. - Тебя звала русичка, сбегай к ней.              — Ебаный рот, что она ко мне блять...              — Тише, - прервал он поток сквернословия. - сбегай, а мы с Мишкой тут постоим. Перемена большая.              Виктория кивнула и удалилась резвым шагом, а Влас выпрямился, поправляя одежду на себе. Он взглянул на Михаила, что был мрачен и Дюннский понимал почему.              — Тебе Вика нравится?              В этом вопросе Швахов не услышал даже намека на оскорбление или насмешку, нет, там был чистый интерес, который сбил с толку его мрачный настрой.              — Вы с ней в отношениях? - задал встречный вопрос Швахов.              — Нет, и никогда не будем, - прошептал он, с после с важным тоном заявил: - У нас с ней отношения выше всех этих любовных терок.              — В смысле?              — Ну, мы дружим, у нас очень тесная дружба.              — Ну, ты же ее любишь?              — Как подругу, естественно, может даже как сестру, - нежно говорил блондин. - Она мне дороже всего на свете. Если бы не она, хуй знает, в какой параше я бы валялся.              Михаил слегка поджал губы, но молчал, ожидающе глядя на собеседника. Он очень надеялся, что он скажет что-то такое, что мигом успокоит его душу.              — Но я тебе сразу говорю, что у вас ничего не выйдет, - Михаил услышал в его голосе ноту грусти. - Не потому что я ревнивый долбаеб, а потому что она не любит, таких как ты. Да и ты сам знаешь, что она сейчас очень ветренная в плане отношений. Она этих девок меняет, даже не стесняясь, или ты их тех, кто думает, что изменит ее?              Влас ухмыльнулся, теперь уже Михаил услышал эту насмешку, но скорее, это было любопытство, но юноша не стал вдаваться в подробности.              — Я не знаю, - произнес Михаил. - Я знаю, что я ее не изменю и мне это нахуй не надо в принципе. Она мне просто нравится, вот и все.              — А тебе нормально любить девушку, у которой девушек было больше, чем у тебя?              — Она не любит парней?              — Нет, почему? У нее был парень, с которым она продержалась аж полгода, - с этими словами он приподнял указательный палец вверх. - Но она к нему по канону охладела и ушла к девке.              — Эх, блять...              Михаил вздохнул, а Влас задумчиво водил пальцем под носом.              — Но я тебе честно не знаю, как помочь. Типа, она девушка хорошая, боевая, если бы я, - Влас запнулся и в смущении закусил губу. - Не важно.              Михаил настороженно взглянул на Дюннского и нахмурился. Что он имел в виду? Имел в виду свою ориентацию или он как-то всё-таки смог воспользоваться этой девушкой?              — Да не, не ссы, я с ней ничего не сделал! - прошелестел Влас, увидев этот немой вопрос в карих глазах. - Мне это нахер не надо. Я же говорю, она для меня самый важный человек в мире.              — Обычно так говорят про свою пару.              — Да срать я хотел на тех, кто так говорит. У этих людей нет понятия о дружбе, вот и все.              Швахов усмехнулся, насмешливо глядя на блондина. Бывает, когда людям не шел мат, он выходил из них, но не имел того веса, нельзя было этим словом забить гвоздь или что-то решить. Если речь Власа была бы рекой, то мат был бы дамбой, либо огромным валуном.              — Я тебе хочу верить, но ведь дружбы между мужчиной и женщиной не бывает.              Михаил знал, к какому признанию он стремился и с удовольствием видел, что Влас тоже понимает, что хочет услышать Швахов. Голубые его глаза прищурились, а палец остановился на верхней губе.              — А ты стадо получается?              От этого обвинения у Швахова сошлись брови.              — Схерали? Бывают истины.              — Херовые истины у тебя. Мне теперь кажется, что ты еще думаешь, что женщина должна чисто на кухне работать.              — Ты еблан?              — Да это ты еблан блять. Иди блять, на фотки ее подрочи, тебе больше ниче и не светит.              Михаил выпучил глаза, весь собрался, но блондина это вообще никак не затронуло. Он продолжал усмехаться, водя пальцем под носом.             — Ты дебил конечно, - продолжал Влас. - Ты со мной махаться собрался?              — Да ты петух ебаный блять, какие с тобой махаться? Ты поляжешь тут, тебя обоссут здесь за милую душу!              Дюннский никак не отреагировал на это заявление, лишь усмешка его стала больше.              — Ну, кого здесь опетушат первым, я конечно сильно сомневаюсь, - задумчиво произнес блондин. - Меня, добросовестного человека, или тебя, ишака, который и пару слов связать не может. Не, бро, я с тобой даже сраться не хочу, ты слишком тупорылый. Мне тебя жалко.              — Мамашу свою пожалей, очколиз блять!              И этим, казалось бы, тупейшим оскорблением Михаил попал в самую точку. Влас замер, побледнел, а после одной губой пролепетал:              — Я помолюсь за тебя.              — Нахуя?              — Так, парни, че за скулёж?              Наконец вернулась Виктория. Увидев, что оба юношей в странном, нетипичном для них состоянии, она сильно нахмурилась, мигая то на одного, то на второго.              — Че не поделили?              — Он мою мать...              Влас не договорил, его губа дрогнула, но для Виктории большего было и не надо. Она за миг скинула портфель с плеч и грубо пихнула Михаила в грудь, что тот больно ударился позвонком о подоконник.              — Ты че сука, совсем ахуел блять?! Ты вообще знаешь, что за такое делают обычно, дебил ты несчастный?! Это ты мне так за мою помощь вчерашнюю оплачиваешь, да?              Швахов понял, что перегнул палку очень серьёзно, когда Виктория стояла перед ним, сжав кулаки. Он видел, как подрагивали ее конечности от адреналина и понял, что она была готова ко всему.              — Не, блять, ты серьезно уже оборзел, сука...              Она схватила его за волосы и пару раз с усилием тряхнула. Остальные ученики глядели с испугом и любопытством за тем, как девушка грубо обращается с одноклассником. Стали собираться вокруг, дабы поглядеть на это.              Михаила резко ударили коленом по ребрам, из-за чего он выдохнул весь воздух и стал подгибаться. Виктория резко дернула его вниз за патлы и отпустила, но окончательную точку поставила только когда ногой мощно ударила по его пояснице.              — Теперь ты понял блять, как с матушками других людей обращаться надо?! Если твоя мать шлюха спидозная, то нахер ты всех под ее венец ставишь блять?!              Она уже кричала, не церемонясь. Люди уже собрались вокруг, снимая на видео и перешептываясь, но ни один не осмелился подойти и отвести разъяренную девушку от бедолаги. На крики пришла учительница английского.              — Так, что здесь происходит?! Виктория! Что вы делаете?!             Девушка обернулась и сделала шаг в сторону от Швахова, что свернулся в защитную позу на полу. Ее глаза горели, но она покорно молчала.              — Что произошло, спрашиваю еще раз?!              — Он оскорбит мать, - уже спокойно ответила Старкова.              Учительница английского не нашлась, что на это ответить, ибо и сама поймала себя на том, что полностью с ней солидарна.              Конфликт замяли, отправив Михаила домой, а Старкову с Дюннским дальше на уроки.              Михаил чувствовал себя подавленно, даже отвратительно. Скорее не от того, что ему хорошо прописали по ребрам и спине, а скорее потому, что это сделала Виктория. Он понимал, что поступил неправильно, что действительно перегнул палку и в те моменты стоило просто закрыть рот, но он надеялся, что за эти слова его заткнет не Виктория, а Влас. Тогда бы у него был хороший повод пару раз ударить в эту смазливую и изнеженную морду, а как же он будет бить Викторию? Да никак, он к ней испытывает нежные чувства, даже после того, как его отлупили.        «Да нет, это я еще хорошо отделался... Не пришла бы англичанка, она бы мне почки нахуй отбила».              Михаил вздохнул, прошел в дом и тут же свалился в постель. Он уснул сразу же, уходя в сны, где его ласкает и любит Амфета. Большего в жизни было и не нужно...              Проснулся юноша посреди ночи. Взяв телефон, он увидел, что ему никто не писал и не звонил, но он всё-таки зашел в чат с Викторией и написал пару извинений, ибо не хотел терять той связи, хоть какой-то связи... После он даже написал Власу, где попросил прощения и у него, пусть и делал это со скрипом зубов, но все же сделал, только ради Виктории. После Михаил зашёл в паблик их города и слегка приподнял брови, когда увидел новость о том, что в их районе избили какого-то парня из-за того, что он гей.        «Это парниша Власа?».              Он включил видео, видя знакомые лица, но не увидев там Виктории. Пару мощных амбалов нещадно били ногами бедолагу и только тогда на заднем фоне Швахов услышал знакомый женский голос.        «Тогда да, это парень Власа. Жалко его даже».              Михаил вздохнул, поймав себя на мысли, что вообще избивать геев просто за то, что они геи, довольно глупо.       «Консервативный у нас городок однако...»              От мыслей его отвлекло сообщение. Время было час ночи, Виктория естественно бы не ответила, зато ответил Влас. К счастью для Михаила, тот простил его, что немного облегчило напряженное состояние юноши. Но после Влас написал: «Слушай, мы на выходных собираемся отдохнуть. Хочу пригласить Вику, может и ты пойдёшь?». Выходные. Виктория. Отдых. Эти три слова вынудили написать короткое «да» в ответ. Да и тем более, было бы неплохо сбежать из этой квартиры на выходные. Сейчас дома матери не было, что несомненно прекрасно, но по выходным она безвылазно дома, что затрудняет радость выходным.             После Влас сообщил, что для того, чтобы Михаила туда пустили, нужен небольшой взнос. Слава Богу, такая сумма у него была и он не задумываясь скинул ее. Продолжение диалога парни решили оставить до завтра, а Михаил снова лег спать.              Теперь осталось только дождаться выходных.