Акт 2

Тот яд Макбета ослепит,

И он, забывши страх и стыд,

Вообразит, что вправду он

От ран и смерти ограждён.

Людей погибель — в похвальбе,

В уверенности их в себе.

— Уильям Шекспир, «Макбет» (перевод Б. Пастернака)

      Форда почти хватила паника после всего случившегося, когда его ассистент семнадцатого января выразил свои опасения по поводу их проекта. «Ведь всё шло хорошо, откуда он взял этот чёртов риск провала?! — недоумевал Пайнс у себя в голове, — Он сам его придумал, не так ли, чтобы я копался над мелкими статьями про каких-то аномальных пустышках, за которые и сто тысяч долларов толком не наберу, а он доведёт мою Великую теорию ненормальности до конца и заберёт мою будущую славу? Не дождётся!»       Ему хотелось дотошно допытаться до МакГаккета, до судьбы, узнать, что предсказывает его звезда, однако никакие знаки судьбы он не мог найти, разве что кроме кольца, которое наверняка просто реагирует на холод, и поменялось на чёрное не потому, что та гадалка действительно способна предсказывать восход или закат его зари, не потому, что она имеет магические вещи с собой, а потому, что она спятила и несёт всякий бред, не так ли? Так он хотел думать в глубине души. Кольцо, всё же, он не выкинул после разговора в кафе со своим ассистентом. Завтра предстоял важный день, но учёный никак не мог заснуть.       Он внезапно вспомнил о них, о тех странных женщинах, что казались ему слишком реальными, чтобы быть правдой; слишком статными, чтобы быть важными; слишком умными, чтобы быть в рассудке. Холодок каждый раз пронизывал его спину колючими иголками, когда он вспоминал их слова, когда он вспоминал, как сильно держала его та рука, предупреждающая о «вдохновении». Всю следующую неделю после того случая он метался в опасениях и выдумках того, что именно они имели в виду: несчастный случай, неисправная техника, нереальность их грандиозного проекта... нереальность того, кто этот проект предложил первым?..       Он перевернулся набок и зажмурился, заставляя себя заснуть. Стэнфорду хотелось найти их снова и повелеть рассказать всё, умолять не скрывать о подробностях, не говорить секретами. Они имели для него более высокий авторитет, чем та гадалка, хотя отчаянно это не хотел признавать и возмущался каждый раз, когда только начинал об этом думать; всё дело было в том, что он ненароком верил, что всё не просто так, что к той гадалке он пошёл осознанно, а тех нечестивых сплетниц встретил по воле случая, так же само, как встретил музу всея его науки и мозговой деятельности. Всё ему подсказывало о его особенной природе, о его скором вкладе в науку, о котором он грезил по ночам и в своих самых тайных мечтах. Ему казалось, что если он выкинет кольцо, то... что-нибудь поистине плохое произойдёт, не наоборот. — Завтра, — прошептал он себе, — Завтра всё узнается, всё образумится. Они все увидят, что всё хорошо, что один паниковал зря, а другие — просто запугивали. Они увидят насколько были неправы, и вот тогда они по-настоящему будут унижены.

***

      На следующий день всё действительно образумилось и узналось.       Учёный стоял, растерянный и от бессонницы рассеянный перед выключенным порталом и смотрел вперёд. Гнев утих, МакГаккет давно покинул этот проклятый собор, а Пайнс так и остался стоять в путаницах посреди подземного огромного зала. Ему подсказывало и сосало под ложечкой что-то нехорошее, он чувствовал, что за порталом находится что-то настолько непостижимо злое, что он и представить себе не мог все те деяния, на которое способно то безликое зло. Он прокручивал снова и снова слова Фиддлфорда у себя в голове:       «Когда в Гравити Фолзе небом станет земля, бойся одноглазого зверья».       Одноглазый зверь.       Он повернулся обратно, спиной к порталу, но через секунду отпрыгнул и в лихорадочной панике осмотрел портал снова — ему показалось, что что-то хочет его схватить сзади, напасть из-за спины, пока он не втолковывает что творится, пока он слишком несосредоточенный, чтобы сопротивляться.       Ему было не свойственно сопротивляться тому, что он считал великим. Он мог с издёвкой свысока смотреть на тех, кто верит в суеверия, с решительностью гения перепроверять по несколько раз научные статьи, формулы и доводы других людей (он редко даже мог заикнуться назвать некоторых словом «учёные») в пользу чего бы там не было, но при этом с первой минуты слепо верить в чуждую полную искренность и вдохновляться до лишения ума тем, кто ему больше понравился.       Он поспешил зайти внутрь самой лаборатории. Там он упёрся об обжигающе холодную стенку, снял и протёр очки. Затем засмотрелся на руки, которые он бы почувствовал даже в виде фантомных конечностях, которые он бы видел даже при полной слепоте.       Внезапно до него дошло.

***

      Учёный по случаю до эксперимента с ассистентом узнал, где примерно живут каждая из ведьм. В одной потрёпанной пыльной книжке по мифологии Гравити Фолза от неизвестного автора неизвестного года он вычитал, что от места встречи ведьмы живут «ромбиком» и только в лесу, а если уточнять, то на каждом углу ромба от того места, где проводится место встречи, а оно, по словам автора, не меняется никогда. И хотя Пайнс сомневался в авторитете и серьёзности той книжки с неизвестными данными, он, всё же, решил проверить эту подозрительную теорию.       Всю неделю он не мог заснуть после той ночи и того сна. Как и в этот день, он переворачивался с бока на бок, принимал любое положение, ложился на спину, однако бессонница была сильнее. В какой-то момент Стэнфорд спохватился, взял карту и посмотрел, образуется ли ромбик на нынешней карте города, где предположительные «углы» находились только в лесу. Ромб образовался, учёный сплюнул, торопливо взял карту, фонарь со спичками, электрический фонарик, и со спешкой вылетел из дома.       Резкая темнота ночи обрушилась на него, как волк на свою испуганную добычу, но он продолжал идти к ближайшему ведьминому дому. В темноте всякие деревья были похожи на диких зверей — аномалий и животных, — и ему постоянно казалось, что если он не поспешит, если остановится на мгновение, то его заберёт чёрная рука смерти и утащит в своё логово. От каждого чужого шороха он ускорялся на несколько секунд, стискивал ручку фонаря до изнеможения пальцев, перепроверял наличие карты в кармане. Его сердце бешено колотилось, как у колибри.       Когда ему уже начало казаться, что тот — автор дурак или бессовестный лжец, он увидел перед собой небольшую избу. «Чудом нашёл? Это точно судьба!» он остановился и неспеша обошёл дом в поисках двери и заметил, что в окнах горит тусклый, еле видимый, свет.       Дом представлял из себя небольшую деревянную избу, от времени уже осевшую в землю и на несколько градусов наклонённую на одну сторону. По внешним стенкам рос мох и виноградная лоза, а с крыши свисали листья, иголки и различные ветки, точно они сами туда падали, а не их нарочно туда клали.       Пайнс замер у входа, прислушиваясь. В доме было тихо. Тем не менее, он громко и настойчиво постучался. Дверь почти тут же отворили, будто ждали. На пороге появляется первая ведьма. «Значит, та самая, что за руку меня хватала» учёный её узнал. Первая ведьма отходит от проёма, пропуская Стэнфорда вперёд.       Мужчина принял приглашение и зашёл в дом. Дверь тут же захлопнули, и он аж вздрогнул, почувствовав, будто его загнали в клетку — по крайней мере, золотую, ведь, как он свято хотел верить, ведьмы ему были не врагами, но он подозревал, что и не радушными союзниками.       Изба была однокомнатная. На стенах висели сухие растения, на окнах стояли настоящие и живые в горшках, поближе к углу стоял круглый стол с несколькими стульями для совместных посещений, вдоль длинной стены стояли кухонные столы и висели шкафчики, везде полки со старыми книгами, где на корешках появлялся то английский, то староанглийский, то другой, непонятный ему, язык, порой он замечал даже латынь. В другом углу комнаты стоял потушенный костёр с железным очагом над ним. Он взглянул вверх — в той части комнаты была дырка вверху для дыма. Всё было, проще говоря, природным и старым. «Давно здесь не меняли интерьер...» подумал он про себя и после осмотра взглянул на ведьму. Он чувствовал пристальный взгляд в ответ.       Учёный повесил фонарь на свой ремень.       Некоторое время царило молчание. Стэнфорд понял, что ему придётся сказать что-то первым. — Ты наверняка знаешь, за чем я здесь. Ведьма ничего не отвечает. — Так почему же ничего не скажешь? Ведьма не двигается. Ведьма: Твой яд, твоя гамартия — в твоей крови. Ты знаешь. Себе не лги. — Нет, не знаю. Да и... пусть! Это уже в прошлом. Что мне делать сейчас? Ведьма: Иль серебро море окружает до сих пор?       Сначала Пайнс не понял, но через несколько секунд ужаснулся от этого вопроса. Он достал из кармана кольцо, чтобы удостовериться, не поменялся ли цвет обратно, но встретился только с глубоким чёрным. С дрожью в руках, которую он хотел спрятать, отчего напряг мышцы рук, протянул кольцо на ладони. Ведьма спокойно берёт кольцо. Ведьма: Думаешь, от одного желанья поменяется судьба? Спрашиваешь от безрассудства своего ума. Думаешь, ты солнцем одарён? От рисков да сглазов ограждён? — Это не имеет значения. Просто расскажи что дальше. Что делать. Что делать? Я знаю, что ты знаешь! Ведьма молчит. — Не хочешь? Ладно, хорошо! Скажи хотя бы что будет! Я сумею подготовиться. Ведьма: Ты грешен своим бездействием. — Я-... Нет, да как же! Просто... что мне сделать, чтобы остановить его? Ведьма: Ты помнишь, что значит чёрный? Погибель. Погибель неизбежна.       Стэнфорд отшатнулся от ошеломления. — Что? — тихо прошептал он. Ведьма: И ты дивишься! И думал ты годишься? Уже не разберёшь, где реальность, а где сон?       Пайнс встрепенулся и, внезапно, с яростью крепко схватил руку ведьмы. Ведьма стоит неподвижно и не делает никаких попыток вырваться. — Хватит говорить секретами! — с горечью и злостью взмолился он, — Я просто хочу всё исправить!.. Есть же выход! Должен быть. В науке всегда был! Ты, прислуга тьмы! говори!       В его голосе дрожала нитка страха. Ведьма: Ничего не скажу! Иди и узри своею судьбою, что бывает когда ослеплён «чистотою».       Учёный вздрогнул. Ведьма: Живёшь мечтательным величием, А сам желаешь закончить перемирием. Жди, когда от кошмара ты проснёшься, И в ловушку попадёшься, В глазах одних гением ты представишься, Пока другие воспользуются шансом И лишь тогда кошмар не ограничится сном.       Стэнфорд не уразумел все эти предсказания. Он нахмурился, сжал руку ведьмы сильнее, но затем, почувствовав тот самый холодок, который его и тогда предостерегал, он в ужасе отшатнулся и отпустил ведьму и сделал несколько шагов назад к выходу.       Пайнс понял, что многого не добьётся, сжал кулаки, развернулся и направился прочь. Ведьма: Твой визит не будет самым тягостным, Но и пускай радость не слепит тебе глаза.       Форд остановился на месте и, не оборачиваясь, ответил: — К тебе я больше не вернусь. Ни одной из вас. Вы ничего дельного не говорите. Вы с ним заодно. Ведьма: Причины к нам идти вновь, мы знаем, у тебя нет. Я в глобальном смысле. Спустя короткое молчание ведьма продолжает: Ведьма: А у него-то друзей и нет. Одни прислуги, партнёры да приспешники. Не тот менталитет. Ведьма молчит.       Пайнс молча развернулся и направился прочь из дома, включив фонарь снова.       Одна и та же тревожная мысль не давала ему покоя по дороге домой. Он ненароком стал бояться, как бы мысли не материальными стали. «Что-то ужасное свершится».