Глава 27: Интерлюдия: Пощади меня

***

Тем временем в Обри-Холле       Из всех способов, которыми, по мнению Бенедикта Бриджертона, он мог бы умереть, утонуть в море бумажной работы никогда не входило в его список. Но вот он здесь, спустя 147 дней после отъезда Энтони, и едва держит голову над водой. С того самого момента, как Энтони переступил порог кареты все эти месяцы назад, Бену досталась роль виконта по доверенности. Таким образом, почти каждая минута каждого дня была на счету. Хотя люди не обращались к нему «милорд», Бенедикт заметил явную разницу в их отношении и поведении. «Сэр», которое следовало за «да» и «как пожелаете «, было гораздо более уважительным, чем раньше.       Из-за длительности своего отсутствия Энтони сообщил Короне о предстоящей поездке и передал все полномочия по управлению поместьем Бенедикту, чтобы тот мог немедленно вмешаться, если с ним что-то случится, он станет недееспособным или будет недоступен. Перед тем как он сел в карету, Энтони отдал ему бумаги, велел держать их в надежном месте и обнял так, словно больше никогда его не увидит.       Сначала Бенедикт подумал, что брат обнимает его просто потому, что будет скучать по нему, но теперь он понял, что Энтони знал, что тот Бенедикт, к которому он вернулся домой, уже не будет тем, от которого он оставил. Бенедикт больше не сетовал на то, что у нет вдохновения рисовать только потому, что у него нет на это времени. Если он не отвечал на корреспонденцию или не работал над бухгалтерскими книгами, он встречался с семейным адвокатом или управляющим Энтони. Все, с чем не справлялся управляющий в домах арендаторов, приходилось брать на себя Бенедикту. За последние пять месяцев он провел на лошади больше времени, чем за последние пять лет.       Семья занимала то немногое свободное время, которым он располагал. Как Колин мог отнимать столько времени, когда он даже не был в стране, было уму непостижимо, но это происходило. По меньшей мере раз в неделю он получал от брата письмо с сообщением о желаемом маршруте, поэтому Бенедикту пришлось позаботиться о наличии достаточных средств и заранее организовать все, что можно, от его имени. Вайолет больше не разговаривала с ним так, как это обычно делала его мать. Вместо этого она обращалась к нему с почтением, которое всегда оказывала его брату как главе дома. Хотя она принимала все решения по хозяйству, последнее слово во всем оставалось за ним, потому что он контролировал расходы. И наоборот, она не преминула покритиковать его и сравнить с отцом и братом. Ее замечания «Твой брат всегда…» или «Твой отец мог бы…» действовали ему на нервы, и Бенедикт собирался сорваться, если она в ближайшее время не прекратит эти сравнения.       Он полагал, что в том, что она воспитывала его сильным, независимо мыслящим человеком, как его отец, есть своя ирония, а потом повернулась и стала постоянно урезонивать его, когда он не смог соответствовать. Бенедикт никогда не стремился быть похожим на Эдмунда, не то что Энтони, но он мог видеть пользу в подражании своему покойному отцу, если это означало, что мать от него отстанет.       Но труднее всего было приспособиться к Элоизе, Грегори и Гиацинт. Бенедикт больше не мог быть просто их братом. Он был их главой и псевдо отцом. Он чувствовал, что его самообладание становиться все меньше и меньше каждый раз, когда он просил их что-то сделать, а они отказывались или прямо оспаривали его власть. Например, когда он сказал Элоизе, что Крессида Каупер ни за что на свете не будет жить в Обри-Холле этим летом (чтобы не оказаться прикованным к ноге этой невыносимой интриганки), Элоиза рассмеялась и все равно пошла писать ей приглашение. Бенедикт должен был схватить ее за запястье и крикнуть: «Я сказал НЕТ, Элоиза», чтобы привлечь ее внимание. Его «Я глава этого дома, и ты будешь подчиняться моим желаниям» подействовало как свинцовый шар, а последовавшее за этим «Да, сэр» было наполнено таким ядом, какого Бенедикт никогда не слышал от своей сестры.       Его младшим брату и сестре было одновременно и легче, и труднее всего приспособиться к новой, пусть и временной, реальности. Легче всего потому, что он по-прежнему мог быть самим собой, когда находился рядом с ними, а труднее всего потому, что теперь они смотрели на него так же, как на Энтони, — настороженно. Они оба заметили изменения в его характере после того, как Энтони уехал, и, казалось, всегда беспокоились о том, как бы не разозлить или не разочаровать его. Бенедикту было неприятно видеть это, ведь это накладывало отпечаток на все их отношения. (Он никогда в жизни не умудрялся утащить у них столько шоколадных макарон).       Бенедикт наконец-то разобрался со стопкой корреспонденции на своем столе, когда он наткнулся на письмо, которое случайно засунул под ближайшую бухгалтерскую книгу. Оно было написано почерком Энтони, и Бенедикт вгрызся в него со смесью предвкушения и ужаса. Датированное двумя неделями назад (двумя неделями?!), оно гласило:

«Дорогой брат,

Надеюсь, это письмо застало тебя в добром здравии.

Мое пребывание в Пруссии сложилось не так, как я предполагал, поэтому я уеду, как только смогу принять соответствующие меры.

Однако домой я не вернусь. По крайней мере, не сейчас. Мне нужно время, чтобы все обдумать и понять, что меня ждет дальше.

Я планирую воспользоваться этой возможностью и осмотреться вокруг, пока буду возвращаться домой. (Я знаю, что у тебя полно дел с Колином, так что не беспокойся обо мне. Я позабочусь обо всем от своего имени).

Я должен быть дома к началу заседания Парламента, но если меня не будет, ты должен будешь заседать вместо меня до моего возвращения. (Ниже приводится общее расписание, которое поможет тебе спланировать свои дни соответствующим образом). Если придётся, мама займется презентацией Франчески. Хотя меня удручает перспектива пропустить ее, думаю, она поймет, что сейчас я должен побыть в тишине.

Я напишу снова, как только смогу. Оставайтесь в безопасности.

Но, что еще важнее, сохраняй спокойствие. Прими свою рутину, а не сопротивляйся ей. Так ты будешь гораздо более довольным.

Поверьте мне.

Твой брат,

Энтони»

      Когда Бенедикт посмотрел на парламентское расписание, которое Энтони приложил к письму, он схватил свой стакан с виски, одним глотком выпил все, что в нем осталось, встал и бросил его в камин. Он испытал чувство глубокого удовлетворения, когда стакан разбился вдребезги.