Глава 35: Интерлюдия: Пенни за ваши мысли

***

      ЗА НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ДО ПОЯВЛЕНИЯ ВАЙОЛЕТ И ГИАЦИНТ       Ты пишешь мне, весь такой дружелюбный, рассказываешь, как сильно скучаешь по мне. Забавно, наверное, ты читал мою колонку. Ну, я слишком занята для тебя, иди найди кого-нибудь, кто захочет тебя выслушать. Потому что если ты думаешь, что я родилась вчера, то ты ошибся. Так что я отказываюсь от тебя, я тебя больше не люблю. Потому что я уже достаточно наплакалась. Я закончила, я двигаюсь дальше С тех пор как мы попрощались. Я забыла тебя, я не люблю тебя. Так что можешь пытаться сколько угодно. Твое время вышло, и я скажу тебе почему. Ты говоришь, что сожалеешь, но уже слишком поздно. Так что оставь это, уходи, заткнись. Потому что если ты думаешь, что меня это сейчас волнует. Ну, Колин, мне плевать…       Пенелопа провела языком по губам и облизала их, пока ее перо летало по странице в тусклом свете свечи, чувствуя вдохновение, чтобы снова писать, впервые с момента ее отъезда из Лондона. Энтони спал в их постели после долгого дня на улице, но Пенелопа была слишком беспокойна, чтобы спать. Остановившись на мгновение, она отложила перо и перелистнула дневник до последней страницы, куда положила письмо, полученное сегодня от Колина. Она вытащила его и уставилась на нераспечатанный пергамент. Отчасти ей хотелось прочитать его. Ей было ужасно любопытно. Но другая ее часть — та, что стремительно влюблялась в его брата, — этого не хотела.       По мере того как дни с момента приезда Энтони превращались в недели, Пенелопа все меньше и меньше скучала по общению с двумя другими Бриджертонами. Его присутствие в ее жизни было лучшим из двух миров. Энтони обладал всей добротой и обаянием Колина и более чем достаточным количеством духа и интеллекта Элоизы, чтобы заполнить пустоту которую они оставили.       И разве это не безумная мысль?       Они ей были не нужны.       Хотела бы она искупить свою вину ради Энтони?       Да.       Но Пенелопа не чувствовала себя обязанной делать это ради себя.       Уже нет.       Она так изменилась в Корнуолле.       Теперь Пенелопа Фезерингтон была женщиной. Не только благодаря тому что перешагнула через мнение высшего общества, но и вопреки ему. Стоило уехать из Лондона, чтобы понять, что она так яростно цеплялась за леди Уислдаун, потому что те самые люди, которых она использовала для защиты своего альтер-эго, на самом деле способствовали ее боязни говорить самой. Она не хотела рисковать их потерей, поэтому подавляла свой голос, чтобы угодить им.       Какая ирония судьбы!       Пен усмехнулась про себя и покачала головой. Она положила письмо обратно на стол и продолжила писать.       Я помню тот вечер, когда я поймала свою лучшую подругу на краже. Она обвинила во всем мою ложь. И я приняла решение, потому что она сама застелила свою постель так пусть спит в ней. Строить из себя жертву и винить во всем свое положение, с меня хватит, я закончила…       С Энтони ей не нужно подавлять себя. Он поддерживал и поощрял ее без всяких оговорок и условий, и благодаря этому она процветала. Когда он был рядом с ней, Пен могла отбросить все свои защитные механизмы. Ей не нужно было оставаться в тени, она могла стоять на свету. Мысли об Энтони заставили ее оглянуться через плечо на кровать. К ее удивлению, когда она посмотрела на него, он не спал. Он откинулся на подушки у изголовья, закинув руки за голову, и пристально смотрел на нее. Поймав его взгляд, она вздрогнула так сильно, что уронила перо на стол и схватилась за грудь.       — Черт возьми, Энтони, — вздохнула Пен. — Ты до смерти меня напугал.       — Прости, — ответил он, садясь и открывая ее взгляду свой обнаженный торс, когда простыня неприлично низко опустилась. Он нагнулся чуть вперед и подтянул одну ногу, а другую вытащил из-под простыни, чтобы поставить на пол для равновесия. Она рефлекторно перевела взгляд на его обнаженное мускулистое бедро, и ей пришлось подавить хныканье при виде этого зрелища. Муж ухмыльнулся ее реакции, но не стал дразнить ее, как она ожидала. Вместо этого он спросил: — Что ты делаешь?       Она опустила взгляд на свой дневник, который он купил ей в книжном магазине в деревне, а затем снова посмотрела на него. Улыбнувшись, Пен ответила:       — Пишу.       Энтони поднял бровь.       — Правда? — спросил он с удивлением.       Пен повернулась на скамейке, чтобы она могла видеть его полностью.       — Я не могла уснуть, поэтому села с дневником, который ты мне подарил, и начала писать все, что приходило в голову.       — Леди Уислдаун выходит на пенсию?       Пен наморщила нос.       — Нет. Я так не думаю. У меня теперь своя жизнь. Меня не очень волнует, чем занимаются остальные.       Энтони захихикал, но потом посерьезнел.       — Так о чем ты писала?       — Честно?       Его глаза слегка расширились от ее вопроса, но он кивнул.       — Конечно.       Пенелопа взяла дневник и нераспечатанное письмо и подошла к кровати. Она остановилась перед Энтони и села, подражая его позе. Конечно, от этого ночная рубашка задралась на бедрах и отвлекла мужа. Пенелопа игриво шлепнула его по колену. На этот раз испугался Энтони. Когда он вернул взгляд к ее лицу (после краткого взгляда на ее грудь), она ухмыльнулась. Энтони смущенно улыбнулся, прочистил горло и протянул руку. Пенелопа передала ему дневник и наблюдала за тем, как он читает.       Она вертела в руках нераспечатанное письмо Колина, пока ждала, когда он закончит. Она поняла, когда он прочитал ее глупое стихотворение, потому что его губы скривились, а когда он дошел до ее рассуждений о его родных, они снова опустились. Когда он закончил читать, то ничего не сказал, и это ее встревожило.       — Тони. Скажи что-нибудь. Пожалуйста, — умоляла она.       Он закрыл журнал и глубоко вздохнул, затем посмотрел на нее и сказал:       — Мне очень жаль. — Он покачал головой, словно очищая ее от паутины, и продолжил: — Я знал, что они причинили тебе боль, но почему-то не понимал, насколько сильно, до этого момента. А должен был, Пенни. Так что прости меня.       Пенелопа придвинулась к нему поближе и взяла его за руку. Она сжала ее в знак утешения и ответила:       — Тебе не за что извиняться. Ты не отвечаешь за поступки своих братьев и сестер. Я никогда не держала на тебя зла. Надеюсь, ты это знаешь.       Он прислонился к ней и свободной рукой заправил прядь ее волос за ухо.       — Я знаю. Но от этого мне не становится менее жаль, что тебе больно.       Пен почувствовала, что ее глаза начинают слезиться, и смахнула влагу.       — Спасибо, — ответила она, фыркнув. — Теперь мне не так больно. Из-за тебя.       Энтони попытался улыбнуться, но это больше походило на гримасу. Когда он ослабил хватку на их соединенных руках и начал отстраняться, она растерялась.       — Что случилось?       Он подарил ей маленькую улыбку и отвел глаза. Затем выпрямился и стал возиться с дневником на коленях, демонстративно закрывая его и закрепляя шнурком на обложке.              — Ничего, — рассеянно заметил он, возвращая ей журнал. — Нам нужно немного поспать. — Пенелопа почувствовала, как он начинает защищаться, поэтому она бросила дневник и письмо на кровать между ними и взяла его за запястье.       — Пожалуйста, не лги мне, — умоляла она, глядя ему в глаза. Под ее взглядом он слегка скривился, но в конце концов сдался и вздохнул, прежде чем заговорить.       — Я хотел спросить, может… может, ты чувствуешь себя более удовлетворенной, потому что я заполнил пустоту, в которую оставили после себя мои брат и сестра. Может, я просто заплатка для дыр, которые остались после них?       В этот момент Пен почувствовала, как у нее разрывается сердце, и быстро притянула его в свои объятия. Она крепко сжала его лицо в своих ладонях и ответила:       — Нет. Вовсе нет. — Она покрепче оперлась на колено и ступню и прислонилась к нему. — Если уж на то пошло, то они были заплатками. Колин обладает твоим обаянием и добротой. Элоиза — твоим духом и интеллектом. — Она нежно погладила большими пальцами его волосы у висков. — Все, что я люблю в них, Энтони, они получили от тебя. - Глаза Энтони стали стеклянными, и по его лицу потекли беззвучные слезы от ее проникновенной речи, и Пенелопа смахнула их поцелуем. Затем она погладила его по носу и нежно прижалась губами к его губам. Поначалу он не отвечал, и Пенелопа засомневалась в себе. Неужели она разрушила отношения, которые они упорно строили с момента его приезда в Корнуолл? Она тут же напряглась и отстранилась, надеясь найти истину в его глазах. Но, к сожалению, в них не было видно правды, потому что они были закрыты. Энтони дышал неглубоко, а его кулаки были сжаты на коленях. Пенелопа с недоумением наблюдала за тем, как дергается его адамово яблоко.       — Тони? — обеспокоенно прошептала она. Это была ее «Аве Мария». Последняя попытка выяснить, о чем он думает, прежде чем она начнет беспокоиться. Однако волноваться, похоже, было излишне, потому что в мгновение ока напряженность ушла из его тела, он притянул ее к себе и прижался губами к ее губам в обжигающем, всепоглощающем поцелуе.       Это движение вывело Пенелопу из равновесия, и она упала на него с такой силой, что опрокинула его на матрас. Они оба были ошеломлены падением, издавая задыхающиеся «уф» в губы друг друга, но муж не позволил этому надолго выбить его из колеи: он крепко обхватил ее руками и продолжал поглощать, пока она буквально не начала задыхаться.       Энтони без труда перевернул их так, что она оказалась на кровати, а он — на ней, после чего оторвался от ее губ. Сразу же после этого он провел дорожку призрачных поцелуев по ее скуле и виску. Добравшись до ее уха, он провел носом по раковине и прошептал:       — Позволь мне любить тебя сегодня ночью, Пенелопа, — голосом, который всегда плавил ее сопротивление как масло. Пенелопа протянула руку к его затылку, и он начал осыпать ее легкими поцелуями вдоль линии челюсти и вниз по шее. Отчаянное « Пожалуйста », которое он произнес, ударившись о ее кожу, сломило всю ее решимость, и она кивнула в знак согласия.       Кивок — это все, что ему нужно было, чтобы продолжить свою миссию. К её удивлению, он не стал снимать с нее ночную рубашку. Вместо этого он одной рукой расправил ткань на ее ногах, а другой, опираясь на локоть, стал выводить ленивые круги на обнаженной коже возле ключиц. Энтони поднял голову и посмотрел ей в глаза его зрачки были очень большими.       — Ты такая красивая, — прошептал он. Должно быть, на ее лице отразилось сомнение, потому что Энтони прервал свою миссию по поднятию платья и поднес большой и указательный пальцы к ее подбородку, где он удерживал ее в неподвижности под таким углом, чтобы она была вынуждена смотреть на него. — Ты такая, Пенелопа. И внутри, и снаружи. И я самый счастливый человек в мире, который может наслаждаться этим каждый день. — Он подкрепил свои слова поцелуем, от которого у нее скрутились пальцы на ногах и затрепетало все внутри.       Он знал это, потому что, как только он отстранился, он отпустил ее подбородок, убрал с лица прядь волос и провел рукой по ее телу и под юбкой до самого ее центра, где она жаждала его. Пенелопа рефлекторно раздвинула ноги, чтобы дать ему беспрепятственный доступ, и не была разочарована, когда он тут же провел костяшками пальцев по ее складочкам. Ее дыхание участилось, когда Энтони стал дразнить ее клитор прикосновениями, круговыми движениями и поглаживаниями, от которых она рефлекторно пыталась сомкнуть ноги. Ее муж по-волчьи улыбнулся и поднял ногу над ее ногой, чтобы удержать ее на месте. Он прислонился и лизнул ее в ухо, после чего приказал ей поднять другую ногу в воздух, согнуть ее в колене и прижать к груди, шепча слова, которые щекотали чувствительную кожу и заставляли ее дрожать от желания.       — Черт, — пробормотала она, когда его пальцы вошли в ее широко раскрытую дырочку и надавили на то место, которое он всегда умел находить. От ощущения его проникновения, а также от переполнявших ее ощущений, вызванных тем, что его большой палец работал с ее клитором, ее спина выгнулась, а пальцы больно впились в колено. — Тони. Я не могу, — тихонько скулила она, глядя на него сквозь ресницы. — Это слишком.       — Да, детка, ты можешь, — заверил ее Энтони, не прекращая своих ласк. Он прервал зрительный контакт с ней, чтобы пососать ее сосок через муслиновую ночную рубашку. Ощущение грубого, влажного материала на коже, помимо всего прочего, вывело ее из равновесия. Она напряглась и разразилась беззвучным криком, уронив ногу и вцепившись в простыни судорожной хваткой. С губ Энтони сорвалось тихое: — Вот это моя девочка, — и он поцелуями прошелся по ее телу от груди до рта. Когда он добрался до рта, его язык проник в нее так же, как и его пальцы, и начал еще больше разжигать ее огонь. Вместо того чтобы утихнуть, трепетание ее киски от оргазма усилилось, и Пенелопа застыла в его объятиях, поскольку новое желание потекло по ее венам, как лава. Он ошибался. Она была счастливицей. Иметь в мужьях самого внимательного, доброго и заботливого мужчину на свете и получить все это в качестве бонуса? Кто бы мог подумать, что все эти россказни об исправившихся повесах — правда?       Хм. Может быть, Дафна.       Она хихикнула при мысли о том, что может сесть за чай со своей невесткой-герцогиней и спросить ее, так ли хорош Его Светлость в постели, как ее собственный муж.       Энтони оторвался от ее губ и спросил:       — Что смешного?       Она покачала головой, пытаясь отвлечь его.       — Ничего. Не беспокойся об этом, — задыхаясь, ответила Пен, уже приближаясь к очередному оргазму. Он прекратил свои действия и посмотрел на нее таким же взглядом, каким он смотрел на Элоизу, когда она пыталась оправдаться перед ним. Тогда Пен выдохнула и неохотно сказала: — Я думала о чае с твоей сестрой.       Он поднял бровь.       — Чай? С моей сестрой? — Энтони покрутил пальцами в ее киске, заставив ее задыхаться, и добавил: — Сейчас? — Ее дьявольский муж потрогал ее клитор и поинтересовался: — Зачем ты про это думала?       — Потому что… Ах! … Мне интересно… подтвердит ли она… что из исправившихся повес… получаются лучшие мужья, — смогла сказать Пен между неглубокими вдохами, вызванными волшебными руками Энтони. (Ведь они должны были быть такими, чтобы выжимать из ее тела столько удовольствия). Однако удовольствие прекратилось, когда любопытная улыбка на лице Энтони превратилась в страдальческую гримасу. Он застонал, вынул руку из ее тела и пробормотал под нос:       — Черт. — Когда он откатился в сторону, пробормотав. — Ну, вот и все, — Пен была в замешательстве, поэтому она сомкнула ноги, повернулась к нему и присела на локоть. Энтони лежал на спине, прикрыв глаза ладонями и нахмурившись. Она протянула руку и положила ему на живот, побуждая его открыть один глаз. — Тебе обязательно было впутывать в это дело мою сестру? — проныл Энтони. Пен нахмурила брови в замешательстве от его волнения. Энтони открыл второй глаз и наклонил голову, чтобы посмотреть на нее в упор. — Она моя младшая сестра, Пен. Мне не хочется думать о том, что она делает с моим лучшим другом. — Он опустил взгляд на свой теперь уже мягкий член, все еще прикрытый тонкой простыней. — Особенно в такой момент, как сейчас, — добавил он с гримасой.       — О! О, Боже. Прости меня, Энтони. Я даже не подумала об этом, — извинилась Пен, прежде чем разразиться хихиканьем по поводу его братского ужаса при мысли о том, что Дафна и Саймон могут проводить время вместе, как они. — Я не нарочно заговорила о них. Просто Его Светлость — единственный другой Повеса, которого я знаю лично.       — Пусть так и будет, — почти прорычал Энтони.       Пен отшатнулась назад, удивленная резкостью его ответа. Неужели он ревновал?       — Почему? — спросила она, аккуратно прощупывая почву. — Ты боишься, что кто-нибудь придет и заберет меня? — Он должен был уже знать, что она смотрит только на него, не так ли? Мысль о том, чтобы заниматься этим с кем-то еще, была для нее отвратительна. Энтони нахмурился еще сильнее, а его взгляд стал более пристальным, словно он что-то обдумывал в уме. Пен уже собиралась прислониться к нему и извиниться за то, что подшучивала над ним, когда он набросился на нее.       Энтони сорвал с нее простыню и толкнул ее на кровать своим телом так быстро, что из нее вырвался воздух. Она не успела перевести дыхание, как его рот тут же грабил ее рот, как она представляла себе пирата, расхищающего сундук с золотом. Его язык исследовал каждый миллиметр ее рта, прежде чем слиться с ее языком в греховном танце. Он прижимал ее к кровати, буквально пожирая ее своим весом, пока она не начала задыхаться. Когда стало ясно, что она не может дышать, он отстранился от ее губ, не слишком нежно прикоснувшись к ним, отчего она застонала от удовольствия , и тут же зацепился зубами в ее мочку. И снова его дыхание щекотало ее ухо, когда он прошептал:              — Ты моя, Пенелопа — диким, собственническим голосом. — Моя.       Второе «моя» сопровождалось быстрым вторжением его пальцев обратно в ее центр, который все еще был влажным от ее предыдущего почти оргазма (кого она обманывала? Она всегда была мокрой, когда находилась рядом с ним. Стыдно то так.) Она непроизвольно охнула и застонала, когда ее бедра поднялись навстречу его пальцам. Она пыталась прошептать его имя, но получались лишь прерывистые вздохи, а его пальцы доводили ее до безумия, используя все известные ему приемы, усиливающие ее возбуждение. Однако он остановился, когда она уже была на грани, и она осталась лежать потная, задыхающаяся и извивающаяся в ожидании разрядки.       — Черт возьми, Энтони, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Почему ты остановился?       Энтони, который все это время внимательно следил за ее лицом, покрутил пальцами внутри нее, пока они не уперлись в это место, и прошептал жестко и властно:       — Скажи это.       — Что сказать? — ответила Пен, задыхаясь и не в силах мыслить логически, так как все ее нервы были на взводе. Энтони погладил ее клитор и убрал руку. Она почувствовала, как он влажными пальцами раздвинул ее ноги, чтобы он мог расположиться между ее бедрами и примоститься у ее входа. Он провел членом вверх и вниз, дразня, а затем бесконечно толкнулся внутрь.       — Скажи, что ты моя, — грубо приказал Энтони голосом виконта, который она не слышала от него со времен Лондона.       Пенелопа поняла, каких усилий ему стоило сдерживаться, по жесткости его тела, сжатию челюстей и стальному взгляду, с которым он смотрел на нее. Она проигнорировала пустоту, которая болела в ее сердце, и потянулась к его лицу. Она провела большими пальцами по его волосам, на которых выступили бисеринки пота, когда он старался не шевелиться, и заявила:       — Я твоя. — Она притянула его к себе и впилась в его губы, и Пенелопа застонала, позволив себе на мгновение восхититься ощущением полноты, которое он приносил каждый раз, когда заполнял ее. Однако прежде чем он успел пошевелиться, она обхватила его ногами за талию и прижала к себе. Схватив его за голову, Пенелопа оторвала его от своих губ и прижала к себе, удерживая в нескольких сантиметрах от своего лица. Она пристально посмотрела на него и заявила: — Но только если ты будешь моим, Энтони Бриджертон.       Его взгляд метался туда-сюда, он что-то искал в ее глазах. Затем уголки его рта приподнялись в ухмылке, и он ответил:       — Да. Отныне и навсегда.       Пенелопа улыбнулась ему в ответ, чувствуя себя счастливее, чем когда-либо прежде, и повернула шею, чтобы поцеловать его. Это был нежный, затяжной поцелуй, полный обещаний.       — Хорошо, — прошептала она ему в губы. — А теперь закончи то, что начал, муж. — Когда Пенелопа раздвинула ноги и опустилась на кровать, Энтони сдвинул свои, чтобы ему было удобнее. — Как пожелаешь, жена.