Часть 6

И как всегда бывает в дни разрыва,

К нам постучался призрак первых дней,

И ворвалась серебряная ива

Седым великолепием ветвей.

Нам, исступленным, горьким и надменным,

Не смеющим глаза поднять с земли,

Запела птица голосом блаженным

О том, как мы друг друга берегли.

Анна Ахматова

Присутствие съемочной группы теперь ощущалось во всем: парковка во внутреннем дворе была занята чужими машинами, всюду по этажам бегали гримеры и костюмеры, артисты разбрелись по разным углам театра и учили тест. Насте вся эта суета и нравилась, и раздражала одновременно. Что там Игорь говорил - только один этаж отдан под съемку? Почему тогда они заполонили собой все пространство театра? И отчего внутри так неспокойно стало с приходом киношников на ее территорию… Надо все же поговорить с Игорем: даже интересно, кому тут доступны такие привилегии, что размеренная жизнь театра превратилась в балаган. Сегодня по плану был день без серьезных подвижек в расписании: читка-прогон-спектакль. Катюша просилась с мамой на весь день в театр, но Настя не стала разрывать Татьяну Петровну между старшими детьми, входящими в переходный возраст, и слишком активной двухлеткой. Пришлось дать обещание этой упрямой девочке, что через 3 дня мама возьмет ее на репетицию. Каждое прикосновение Кати к театру было слишком ярким и сильным впечатлением. Ей нравилось абсолютно все: красивые мамины платья, косметика, всегда улыбающиеся, добрые мужчины и женщины на Настиной работе. Все любили Катю и без конца подшучивали над ее мамой, что теперь, кажется, не прервется актерская династия. Настя на это сдавленно улыбалась и мягко противилась частому пребыванию Кати в стенах театра. Вот и сейчас дочки не было рядом, а из динамика раздается ее звонкий голосок. Настя уже неизбежно опаздывает к началу репетиции, но прерывать разговор не хочется: Катя рассказывает, как прошли занятия, как Таня заставляла ее есть ненавистный суп. Настя стоит на лестнице, мягко улыбаясь на дочкины возмущения. Когда няня волевым решением заставляет маленькую упрямицу пойти на дневной сон, мама успевает только ответить ей на признание: — И я тебя люблю. До неба и обратно люблю, - нежно шепчет Настя, отвлекаясь от ступенек, ведущих в репетиционный зал. Вместе с окончанием разговора разворачивается и почти лоб в лоб сталкивается с молодой девушкой. Молчание, в течение которого они рассматривают друг друга, становится неловким, когда Маша сдавленно произносит: — Здравствуйте. Не знала, что вы тоже…здесь. — Здравствуй. А я здесь. Служу уже третий год. А ты?… - удерживается, чтобы не спросить прямо, зачем принесло его дочку в Настин театр. Если Маша здесь, то это значит… — А мы тут кино снимаем. Очень красивый театр, очень! Вам повезло находиться тут каждый день, это же такая история. Насте хочется сказать, что везение тут совершенно ни при чем, и приписывать ей все величие этого театра точно не стоит. — Да, и мне нравится. Ты прости, я уже опаздываю на репетицию, - Настя скомкано прощается и на ватных ногах старается как можно скорее скрыться в репетиционном зале. Если Маша здесь, то, значит, фильм - его рук дело. И, получается, он тоже тут. Где-то здесь, снова, совсем рядом с ней. — Заворотнюк! Настя, мы все ждем только тебя! - режиссер показывает на часы, но недовольство в голосе скорее напускное. Никогда Эдуард не сможет отчитывать ее всерьез. — Да наша звезда снова пребывает в мечтах о кино, мы для нее теперь - слишком мелкая песочница, - слова Вероники жалят ядом, во взгляде усмешка и как будто тайное знание. — Помолчи, Воронцова. Твое мнение тут «слишком весомое», - Маринин голос тихий, но пригвождает к земле. Зеленые глаза немедленно заставляют замолчать эту язву. Настя не может сказать ничего: шок от осознания, что придется существовать 2 месяца бок о бок со своим прошлым обезоруживает, поэтому отвечать молодой актрисе уже не хочется. — Брейк, девочки. Каждый раз одно и то же. Вероника, ты вылетишь отсюда, если не научишься следить за своими словами. Настя уже не реагирует на колкости коллег, которые до сих пор судачат, зачем это звезда Заворотнюк променяла камеру и бешенную популярность на их тихую гавань. И они, конечно, уже в курсе, кто продюсирует кино, которое тут снимают. Все все знают, только одна Настя оказалась крайне нелюбопытной. И драгоценная Марина, конечно, знает, поэтому смотрит так обеспокоенно и внимательно на почти белую от волнения Настю. После спектакля бежать уже некуда: не сможет Настина подруга обходить общую территорию за километр. — Ты знала? - Настя сидит на диванчике в гримерной и безотрывно смотрит на Марину, снимающую грим. — О чем? - Сереброва видит подругу в отражении зеркала, поэтому та избавлена от необходимости смотреть прямо в глаза. Настя молчит. Уставший и какой-то совершенно несчастный вид, потухший взгляд не требуют дополнительного уточнения. Марина уже несколько раз обругала себя, что смолчала. Не так Настя должна была узнать. — Видела его, да? Ну прости, Настя. Игорь меня, можно сказать, перед фактом поставил, когда уже поздно было что-то делать… - Марина разворачивается к Насте и пытается хоть немного сгладить этот неизбежный разговор. — Если ты бы сказала раньше, я могла бы подготовиться, что столкнусь тут с его дочерью. Надеюсь, ему хватит ума не мелькать у меня перед глазами, - Настя закрывает лицо ладонями и сдавленно вздыхает. Это не то испытание, которое она готова сейчас вынести. До Марины доходит, что с главной своей болью Настя еще, оказывается, не встречалась. Но говорить сейчас лучше всего только правду, поэтому уточняет: — Тебе повезло. Я его видела уже раза 3 на этой неделе, - виноватая полуулыбка подруги показывает, что Марина хоть и разделяет Настину тревогу, но знает ее истинную причину, а от этого чувства беги-не беги, а исход один будет. — Ужас. Ужас, Марина. Ты его видела и ждала, когда с ним встречусь я. Ты на пару с мужем как будто ставишь эксперимент: что я буду делать, как отреагирую, куда буду бежать… — Насть… — Все. Я уезжаю домой, не хочу даже думать о том, что столкнусь с ним тут. Игорю привет и «спасибо». Ответить Марина ничего не успевает, когда Настя стремительно покидает общую гримерку. Что теперь делать, Настя не представляет. Находиться в одном помещении с ним, пересекаться, учитывая его вовлеченность в работу - это без конца раздирать едва зажившие раны. Теперь остается наблюдать, как они снова начнут кровоточить и болезненно пульсировать. Завершением этого «прекрасного дня» становится Настин заблокированный автомобиль. Какая-то дура на красном мерседесе не оставляет шансов уйти без прямого контакта с хозяйкой этой роскошной машины. Наверняка, подарена богатым любовником, который теперь пристроил ее сниматься в кино. Противно. Она явно небольшого ума, раз оставляет свой телефон на лобовом стекле, а отвечать на уже 5 звонок уставшей Насти даже не собирается. Она злится на эту безмозглую курицу, злится на чертового Жигунова, который теперь как будто окружил ее со всех сторон. И на себя злится на такую реакцию от его близкого присутствия. В отчаянии Настя начинает стучать сапогом по колесу машины, чтобы ее хозяйка хоть на звук сигнализации очнулась и соизволила посмотреть на телефон. Машина гудит на весь внутренний двор театра, Настя в бессилии опирается руками о капот, стоя спиной к служебному входу. Внезапно щелкает брелок, сигнализация замолкает. Настя затылком чувствует, что на нее смотрят, даже рассматривают. — Ты что хулиганишь? - с головы до ног обволакивает мягкий голос, от которого хочется совсем по-детски расплакаться. Он заполняет собой пространство и пронзает насквозь. Внутри все дрожит, от макушки до пяток ощущается присутствие этого мужчины. Такой реакции не было ни на одного: ни до, ни после него. Настя, как в замедленной съемке, оборачивается и замирает: Сергей стоит в двух шагах от нее и держит в руках ключи от машины. — Не могу уехать домой. Ты паркуешься, как…- грубость так и рвется с губ, когда ее внезапно перебивают. — Ну, допустим, не я. Тут телефон оставлен специально для тех, кому машина мешает, - Сергей с легкой улыбкой смотрит на эту рассерженную, но от этого не менее красивую женщину, и показывает на табличку за стеклом, номер на которой Настя уже выучила наизусть. А дальше Жигунов делает еще шаг к ней, замыкая пути к отступлению: он видит, как сильно Настю волнует его близость, как она мгновенно теряется и хочет казаться невозмутимой. Все актерские приемы рядом с ним никогда не работали: Сергей видит и ее растерянность, и внутреннюю борьбу. Это приятно и странно одновременно, но и отказаться от того, чтобы смотреть на нее так, уже невозможно. — Разблокируй мне выезд, - призвав на помощь все силы, тихо произносит Настя. На нетвердых ногах она чуть подается вперед и задевает Сергея плечом, обходя не шелохнувшегося мужчину. Вздох облегчения раздается, лишь когда она оказывается внутри холодного салона. Надо хотя бы попытаться успокоиться: двигатель, печка, какая-нибудь тихая музыка и что-то еще, чтобы руки так не дрожали. На краю сознания она видит, как Сергей не спеша садится за руль и отгоняет машину. Свет чужих фар держит Настю на прицеле: Сергей отчего-то не глушит мотор, а опускает подбородок на руки, держащие руль, и безотрывно смотрит на Настю.