Часть 32

Так уж лучше бы зеркало

треснуло,

То, настенное, в мутной

пыли.

Из мирка захудалого,

пресного

В номера интересной

любви

Поспеши, поспеши,

легкокрылая, –

Вот и лампы уже зажжены.

Легкокрылая бабочка

милая

Без любви, без судьбы,

без вины.

Не любил он – и номер

гостиничный

Пробирает нездешняя

дрожь,

Не любил он – на площади

рыночной

Отступился за ломаный

грош.

Погоди, погоди,

бесприданница,

Ты любила всего одного.

Тот, кто знает любовь без

предательства,

Тот не знает почти ничего.

Вероника Долина

«Конец июня, июль, середина августа…плюс девять месяцев. Конец весны, или начало лета 2009 года - в крайнем случае», – про себя рассуждает Сергей, отпивая очередной глоток обжигающего напитка. В буфете сейчас никого, второй акт в самом разгаре, но идти в зал не хочется. Хочется, чтобы время бежало быстрее, чтобы поскорее завершилось молчание и сотни вопросов были озвучены. Мысли в очередной раз сбиваются в попытке посчитать. Да и как тут рассчитаешь правильно? И как такое вообще могло случиться? Сергей искренне считал, что есть чисто женские дела, знать о которых мужчине не нужно. Так было с женой - планирование Маши, контроль своего здоровья во время беременности, непростые роды, бессонные ночи у детской кроватки – участие Жигунова во всем этом было настолько опосредованным, что практически сводилось к нулю. Не нужно ему знать, как и что там происходит, счастливое неведение в разы лучше. Так было и с Настей – конечно, она никогда не посвящала его в свои женские дела, только покорно кивала, когда он периодически напоминал, как бы заручась ее согласием, что дети в их сумасшедший график никак не впишутся. Уделить бы достаточно времени Ане и Майку. Да и выпадать из ритма и такой популярности ради пеленок и бессонный ночей - настоящее безумство. На логичные рассуждения Сергея Настя только тихо соглашаясь, не желая развивать непростую тему. Но тем летом она ничего не принимала. Раньше Сергей часто мог видеть, как Настя запивала маленькую таблетку, иногда натыкался на блистер, оставленный на тумбочке в спальне. Но после своего возвращения в Абрамцево, да и потом, когда поселились на съемной квартире, знакомая упаковка в поле зрения не попадала. Раздельных часов, не то что дней, в те месяцы можно было перечесть на пальцах одной руки. Близость, нежелание расставаться даже на короткий срок, исцеляли обоих от сумасшедшей боли времени, которое провели в разлуке. Настя - мягкая, податливая, - доверчиво вручала свою жизнь в его сильные руки, теперь уже, казалось, навсегда. «Я тебе не изменяла, понял? Не изменяла», - ее слова, почти забытые, набатом прозвучали в голове, заставляя сердце пропустить несколько ударов. Карие глаза, наполненные слезами, тогда были потухшими, разбитыми, что сомнений не оставалось - она говорила правду. Внезапный стук каблучков совсем рядом приводит в чувство от шока, что картинка так легко собралась воедино. — Я так и знала, что ты тут. Ушла пораньше, там почти хэппи энд. Твое зло повержено, если интересно. Я вообще в шоке, как она смогла играть после такого стресса, - Маша опускается на стул рядом с отцом и заказывает кофе и пару бутербродов. Оценивает початый стакан виски на столе и тихо просит. – Пап, не пей. Если собрался идти к ней после спектакля - не пей. Сергей снисходительно-иронично смотрит на свою девочку, которая решила его поучать. Маша такой отцовский взгляд слишком хорошо знает, но отступать не планирует: — Хорошая у нее девчонка, да? Такая маленькая, но характер, конечно…, - Маша дает понять, что уж с ней-то точно не было таких проблем. Сергею бы возмутиться такой сомнительной формулировке, но он осторожно спрашивает: — Как ты думаешь, сколько ей…лет? - Сергей выталкивает из себя сложные слова, которые и предположить-то страшно, не то что произнести. — Не больше трех. Может даже меньше. Да она маленькая совсем, папа, - Маша сканирует отца, который опрокидывает в себя остатки виски. – Ну тебе лучше знать, наверно. Твоя Заворотнюк так сопротивлялась оставить с тобой ребенка, что… — Не продолжай, - Сергей нервно перебирает пальцами по поверхности стола, поджимает губы. Взгляд блуждает, будто не может зацепиться за то, что послужило бы последней опорой. — Послушай сейчас меня и пообещай, что хотя бы постараешься сделать так, как попрошу, - Маша накрывает ладошкой папину руку и ловит его обеспокоенный взгляд. – Не набрасывайся на нее сейчас. Не ругайся, чтобы выбить правду. Она в таком состоянии, что будет воевать с тобой, если будешь давить. Тогда никакой тебе дочери, никакой Насти. Она никогда не вернется к тебе, если решишь выяснять все силой. Сергей упрямо поджимает губы, на что Маша не может сдержать улыбку - вот точно так же хмурилась сегодня дочка Заворотнюк. Жигунову неуместное веселье Маши не понять, но ее слова бесконечно звучат в ушах, как записанные на пленку, слабо, но притупляют гнев и желание припереть к стене, выбить правду. Сергей отставляет стакан и тянется к чашке крепкого кофе и тарелке с бутербродами под одобрительный дочкин взгляд. В полумраке гримерной Настя колдовала над своим уставшим лицом, стараясь создать хотя бы иллюзию спокойствия. Осталось потерпеть встречу со спонсорами, помелькать на фуршете, и она будет свободна. До дрожи хотелось домой, подальше от чужих глаз, наблюдавших сегодня, как ее жизнь разлетается на куски из-за глупой, нелепой случайности. Его не должно было быть здесь. Катя не должна была сбегать, впервые не послушавшись бабушку. Они все вместе могли найти ребенка раньше, чем это сделал Жигунов. Но именно у него на руках Катюша пряталась, когда мама попыталась забрать ее из мужских рук. Не смотреть на него было невозможно, но и поднять глаза, которые выдадут с потрохами, тоже не было сил. Прибитая на корню истерика грозила вернуться в любой момент и разразиться слезами. Раздерганное сердце отказывалось верить, что то, чего так боялась Настя, все же произошло. Дочка так легко и доверчиво пошла на руки к чужому человеку, которого видела от силы пару раз, чьей защиты негласно попросила, прячаясь от мамы-злобной мачехи Золушки. Отец и дочь вдвоем выглядели как-то…правильно? Катя не боялась большого чужого мужчину, который, как успела заметить Настя, пребывал в состоянии шока, что слова давались ему с большим трудом. Все равно верилось, что Жигунов все понял и больше к ней не подойдет. Голубоглазая девочка возраста ее нелепого романа с Петром должна была убедить Сергея, что уже третий чужой ребенок, - это слишком даже для влюбленного мужчины. Усиленно убеждая себя в этом, Настя в глубине души понимала, что блефует. От невеселых размышлений ее отвлек аккуратный стук в дверь. — Игорь, заходи, я почти готова. Пять минут и идем. - Настя на мгновение отвлеклась, а потом сразу продолжила накладывать тени. Перипетии личной жизни сейчас должны отойти на второй план, когда придется улыбаться остаток вечера, принимать приглашения потанцевать и легко поддерживать разговор. — Игорь у Олега Павловича обсуждает итоги благотворительного спектакля. Спокойный тихий голос заставил Настю вздрогнуть всем телом и выронить палетку из рук: содержимое треснуло и частично рассыпалось по полу. Сергей, не отрываясь, смотрел на Настино замешательство, чуть заметную дрожь в руках и испуганные глаза. Он медленно подходит и поднимает испорченную косметику, аккуратно кладет ее на стол. Настя отворачивается к зеркалу и возвращается к макияжу, чтобы хоть как-то занять беспокойные руки. За ее спиной монолитом возвышается Сергей. Когда тишину гримерной можно было резать ножом, молчание было прервано: — У меня теперь все сложилось, почему ты не оставалась со мной на ночь. Прикрывалась детьми каждый раз, а, оказывается, тебе действительно было зачем спешить домой. Я бы тоже бежал, если бы меня ждала такая малышка. Настя неожиданно слабо улыбается, подтверждая: — Да, она без меня спать не ложится. Это все? - Настя старается сдерживать эмоции и придать голосу уверенности. — Нет, конечно. Ничего не хочешь мне сказать? - Сергей опирается ладонями на спинку кресла, вопросительно смотрит сквозь зеркало, терпеливо ждет, когда на него соизволят посмотреть. Настя же всегда помнила, что лучшая защита - это нападение, поэтому решает сразу прервать интересующую Сергея тему, не давая вовлечь себя в самый сложный диалог. — Жигунов, я безумно устала после спектакля, а мне сейчас еще часа два быть на банкете со спонсорами. Нет ни сил, ни желания разгадывать эти твои загадки. Если хочешь поговорить, можем это сделать, но потом. - Настя поднимается со своего места, увлеченно делая вид, что занята содержимым косметички. — Мы поговорим сейчас, Настя. Ты и так задержалась с этим разговором…года на три? — Жигунов… - Настя, наконец, перестает суетиться и замирает, стоя к Сергею спиной. — Скажи мне сейчас правду, Настя. Я плохо в этом разбираюсь, но Маша сказала, что твоей дочери года 2-3. Маленькая совсем. А это означает, что она может быть моей. И я почти уверен, что это так. Сергей мягко опускает ладони на Настины плечи, чувствует, как она дрожит. Чуть ссутуленная спина за ту неделю, что они не виделись, стала еще тоньше, а вечернее платье подчеркивает идеальную фигуру без изъянов. Жигунов не выдерживает и утыкается носом в темный каскад волос. Настя сдавленно выдыхает и не может пошевелиться. Он разворачивает ее к себе. Ее сцепленные руки на груди, как единственная защита, выдают крайнюю степень волнения и раздражения. Сергей боится ее реакции сейчас, но еще больше боится себя. Непросто сдерживаться, когда догадка так легко подтверждается. Если это правда…если правда! Настя упрямо хмурится и недовольно дышит. Решение приходит само собой - Сергей резко, но мягко прижимает Настю к себе, ломая стену, за которой она решила спрятаться. Он обнимает так, что ноги подкашиваются, а от теплого дыхания у уха Насте хочется закрыть глаза и по-детски расплакаться, сознавшись во всем. Он не кричит, не ругается. Не грозит судом с полным признанием своих прав. Но непременно сделает это, как только узнает правду. Он прекрасно проводит время в свое удовольствие, втянув ее в повторяющиеся снова и снова общие воспоминания, которым невозможно противостоять. Но это все не про семью, не про любовь. Все это они уже проходили. Даже за эти месяцы долгих, настойчивых ухаживаний, которым Настя сдалась почти без боя, ее Сережа продолжал подавлять, поучать и общаться с неприятной, порой обидной иронией в голосе. И сейчас он неверяще, как-то сумасшедше пытается растопить ее переполняющей нежностью и любовью, только бы не молчала. Насте от его реакции страшно, такие нужные сейчас слова застревают в горле. Но ему, похоже, уже и так все ясно: — Она же моя, Настя? Скажи, что моя, - Сергей не прекращает гладить подрагивающую спину, сухими губами усыпляя Настину категоричность. Ему сейчас жизненно важно услышать от нее правду, и тогда… От мыслей, что именно «тогда», Сергей еще крепче прижимает ее к себе, хаотично целует макушку, лоб, висок, пробирается к губам. На остатках самообладания женский голос звучит глухо и как-то отрешенно: — Катя только моя. Ты понял меня, Сережа? Моя. Я не знаю, что ты себе напридумывал, но…эта история тебя не касается. - бегающий взгляд и пересохшие губы, которые Настя инстинктивно облизывает, выдают, что она еле стоит на ногах от нервного напряжения, внезапной нежности, своих спутанных чувств. Сергей же слишком хорошо ее знает, чтобы не увидеть, как старательно Настя хочет завершить разговор. — Ты врешь, Настя. Я говорил уже, что эта твоя игра на мне не работает. Ты бы так не тряслась, если бы Катя не была моей. Чего бояться, если это неправда? Чертов Жигунов всегда загоняет ее в угол своей прямой логикой, обрубая на корню все заранее приготовленные доводы и аргументы. Настя, конечно, понимала, что этот разговор должен был состояться. Но не так. Не сейчас! В конце концов, у него был шанс и на ее признание, и на исполнение желания об общем ребенке, большом доме, но…Они не смогут вместе, если даже сейчас не смогли и месяца протянуть без обидных, разочарующих слов. Поэтому для Сергея был припасен целый список весомых причин, чтобы мужчина больше никогда не подошел к ее семье. Где-то на подсознании всплывали какие-то правильные и так нужные сейчас слова, но они разбивались о невозмутимую уверенность Сергея в полученных выводах. Настя считает, что если уж воевать, то до конца, даже когда главный бой безвозвратно проигран: — Оставь нас в покое: и меня, и Катю. Не приближайся к моему ребенку, Жигунов. Я не шучу сейчас. - Слова должны звучать приказом, а получаются чуть ли не жалобной просьбой - последней попыткой не разрушать Настину жизнь. Сергей неопределено хмыкает, обнимает Настины щеки, касается лбом ее упрямой макушки. Настя напряженно дышит, но из обнимающих рук не вырывается. Учитывая их непростую ситуацию, это уже можно считать победой. — Я сам решу, что мне делать. И ты меня не остановишь, родная. - Сергей держится из последних сил, чтобы не вцепиться в нее крепче и не встряхнуть за упрямство и вранье, но сдерживается. Один раз они это проходили, когда после схожего эпизода болезненно расстались на несколько лет. Сейчас ругань грозила потерей уже двух близких людей, теперь уже окончательно, а даже в худшем раскладе Жигунов не готов был никуда их отпускать. В последний раз сжимает в крепком, но нежном объятии, целует в висок. — Готовься к своему мероприятию. Мы не закончили наш разговор.