45. Право на выбор

Огонь пожирал остатки дока, дым стелился по воде черными клубами. Дженсен сидела на краю причала, прислонившись к ржавой балке. Губы дрожали от адреналинового отката, раны ныли, ребра горели, но она не позволяла себе закрыть глаза. Где-то вдали уже слышались сирены. Рев двигателей заставил ее поднять голову. Щелчок опускающихся шасси потонул в треске горящих обломков. Два аппарата приземлились у края разрушенного причала. Первым вышел Жарро — уставший, в пыли, и мгновенно оценил обстановку: следы взрыва, направление разлета обломков, одинокую фигуру у воды. За ним шли оперативники, уже разворачивающие оборудование. Один из них тут же направил ручной сканер на оплавленные останки грузовика, другой запустил дрон, который с тихим жужжанием поплыл над водой вдоль обгоревших свай. — Выжила, — произнес Жарро, окидывая взглядом руины. — Удивительно. — Привычка, — хрипло ответила Дженсен. Жарро поднял бровь, но не стал допытываться. Его люди вернулись, докладывая: — Ни тел, ни следов. Все чисто. Все, что осталось от грузовика — оплавленный металл. Контейнеры сгорели дотла. Жарро кивнул, не отводя взгляда от Дженсен. — Что еще? — Остальное невозможно опознать. Взрывное устройство неясного происхождения. Профессиональная работа. Подрывник знал свое дело — максимум разрушений, минимум следов. — Я вижу, — он махнул рукой, отпуская подчиненного, и шагнул к Дженсен. — Ты знаешь, что здесь было? — Знаю, что это связано с моим делом. Он прищурился, изучая ее лицо. — И это все, что у тебя есть? Догадки? — У вас есть лучше? — она кивнула в сторону пепелища. — Интерпол провел расследование, а теперь меня догнали последствия. — Зато теперь у нас нет ни груза, ни свидетелей, — Жарро присел рядом, его голос смягчился на полтона. — Зачем ты это сделала? Дженсен усмехнулась. Вспышка пламени осветила стальные заклепки на балке рядом с ней. — Потому что кто-то очень хочет, чтобы я этого не делала. Вы бы предпочли другой расклад? — Я бы предпочел, чтобы ты не играла в героя без плана, — он выдержал паузу. — Но да. Лучше так, чем труп в воде. Она повернулась к нему, изучая его лицо. Он не выглядел злым — скорее, уставшим от игры, правила которой постоянно менялись. Усталость была глубокой, профессиональной, как у хирурга после долгой операции. — Вы нашли то, что искали на электростанции? — спросила она, меняя тему. — Частично, — он достал сигарету, прикурил, предложил ей. Она отказалась. — Там хранили данные о поставках имплантов. Нелегальных, военного уровня. Но ключевые файлы удалили до нашего прихода. — Как удобно. — Очень, — он выпустил струю дыма, глядя, как она растворяется в воздухе. — Как и то, что единственный человек, который мог бы помочь связать эти точки, сейчас сидит здесь, вся в синяках. Дженсен не ответила. Где-то вдали завыла сирена — пожарные спешили тушить док, но пламя уже сделало свою работу. — Ты могла сбежать, — вдруг сказал Жарро. — Когда захватила грузовик. Или после взрыва. Почему осталась? Вопрос прозвучал не как обвинение, а как попытка понять логику. Дженсен долго смотрела на воду, в которой отражались языки пламени. Ответ прозвучал с неожиданной, обнажающей простотой. — Потому что устала бегать. Он понимающе фыркнул. — Интерполу нужны ответы, Дженсен. Твое дело закрыли, но теперь ты вляпалась в новое. И я не могу просто... Жарро жестом обозначил беспомощность перед бюрократией и пепелищем. — Вы можете отвезти меня в свой штаб, — перебила она. — Допрашивать, сканировать, делать что угодно. Но вы не найдете ничего интересного. Жарро замер, не донеся сигарету до губ. Скепсис боролся с искрой интереса. — Ты предлагаешь сотрудничать? — Я предлагаю перестать страдать херней, — Дженсен встала, покачнулась, но выпрямилась. — Вы хотите знать, кто стоит за этим? Я тоже. И пока наши цели совпадают. Он поднялся следом, смерив ее взглядом — ранена, на одежде подпалины, но чертовски упряма. Дженсен встретила его взгляд с констатацией взаимной выгоды. — Ты еле стоишь. — Я еле стояла и час назад. Но все еще здесь. Жарро бросил окурок в воду. Короткое шипение стало точкой в их молчаливом противостоянии. — Ладно. Но в штабе все будет по-моему. Никаких выходок. Никаких... геройств, — он подчеркнул последнее слово. Она хотела возразить, но внезапный приступ головокружения заставил ее схватиться за балку. Жарро заметил это — дернулся, будто он хотел поддержать, но передумал. — Медик! — крикнул он, не отводя взгляда от Дженсен. — Осмотрите ее. — Не нужно, — буркнула она, но молодой врач в тактическом жилете уже раскрывал аптечку. Жарро отошел в сторону, разговаривая по рации. Дженсен слышала обрывки: «...никаких следов... организованная группа... высокий уровень подготовки... запросить записи камер порта...» — Держитесь, — медик сунулся к ней с датчиками. — У вас сотрясение, потеря крови... — И это еще не конец дня, — пробормотала Дженсен, глядя, как Жарро возвращается. Он стоял перед ней, скрестив руки. В его позе читалось противоречие: профессиональная холодность против чего-то, что напоминало уважение. Он был похож на следователя перед сложной головоломкой, где главная загадка сидела перед ним. — Вы закончили? — вопрос относился к медику, но взгляд был прикован к Дженсен. Дженсен не ответила: она смотрела, как пламя добивает последние ящики, вспоминала, как Марлоу прятал чип под половицей, и как его убийца смеялся, умирая. «Ты даже не представляешь, с кем связалась». — Тебя повезут в штаб, — прервал ее мысли Жарро. — Формальности. Она кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить. Первый шаг дался с усилием, но второй был тверже. Жарро шел рядом. Он отмечал походку, устойчивость, болевые реакции — собирал данные. — Ты ошиблась, — сказал он тихо, не глядя на нее. — В чем? — Думаешь, я не вижу, что ты ищешь? — он остановился и потянул ее за рукав. — Месть? Правду? Это одно и то же. И это сожрет тебя раньше, чем ты их найдешь. В его словах не было осуждения, только холодный прогноз. Ее ответ был прост, как выдох. — Возможно. Он задумался, пытаясь расшифровать ее слова, потом кивнул, указывая на СВВП: — Садись. Дженсен опустилась на сиденье, тело предательски обмякло. Жарро сел напротив. СВВП вздрогнул, отрываясь от земли. Дженсен закрыла глаза, но образы взрыва, лица, смех — картины сменяли друг друга с жестокой четкостью. Жарро наблюдал за ней, сводя в единый отчет все, что он видел сегодня: ее ярость, упорство, готовность сгореть ради цели. Он ненавидел анархию, но чувствовал в ней силу, которую нельзя игнорировать, и набрал сообщение в зашифрованный чат. Дорога в штаб заняла двадцать минут. Промзона сменилась городскими огнями. Жарро напротив листал отчеты на планшете, но время от времени бросал на нее оценивающие взгляды. — Ты же знаешь, что мы не найдем ничего, — сказал он наконец, отложив планшет на колени. — Даже если захотим. Слишком много белых пятен. — Знаю, — ответила она, не отрываясь от окна. — И что ты будешь делать, когда мы тебя отпустим? Она усмехнулась: — Вы же не отпустите. Он не стал отрицать, лишь слегка наклонил голову, будто подтверждая очевидное. СВВП начал снижаться, приближаясь к зданию штаба Интерпола. Посадочные прожектора скользнули по площадке, заставленной другими служебными аппаратами. — Ты полезна, — признал Жарро. — Но опасна. — Спасибо за комплимент. Он хмыкнул, открывая дверь. Холодный воздух ворвался в салон. — Завтра начнем разбираться. Сегодня — отдых. Если ты способна на такое. Дженсен вышла на стерильный бетон площадки. Оперативники окружили ее, но не стали надевать наручники — видимо, Жарро дал указания. — Постарайся отдохнуть, Дженсен. Ты заслужила, — сказал он. — Завтра будет... интересно. Она не ответила, следуя за конвоем — Жарро видел в ней инструмент, она видела в нем временное прикрытие, но пока их интересы совпадали. Следующим утром ее отвели в технический блок — небольшой, заметно перестроенный под нужды кибернетически усовершенствованных агентов — тех, кто, несмотря на апгрейды, смог доказать свою «лояльность». Стерильные коридоры, голубоватый свет биометрических сканеров — все здесь дышало холодной эффективностью. Мимо прошел техник с калибровочным модулем на тележке, даже не взглянув на нее. Дженсен сидела в процедурной кабинке, больше похожей на бокс для обслуживания сложной техники. Ее тело подключили к диагностическим модулям, а техник в белом халате возился с ее имплантами. — Шарнир в запястье требует замены, — пробормотал он, сосредоточенно изучая показания на мониторе. — Один из позвонков смещен на три миллиметра. Будет больно. — Делайте, что должны, — ответила Дженсен, уставившись в потолок. Она почти не чувствовала прикосновений инструментов. Техник щелкнул переключателем, и позвоночник дернулся, вставая на место. Дженсен стиснула зубы, но не издала звука. Боль ощущалась тупой и далекой, будто происходила не с ней. Она думала о куда более насущных вещах: Притчард, который сейчас наверняка беспокоится; коллектив «Джаггернаут», чье предложение о сотрудничестве она отвергла; Жарро, чей взгляд на горящем причале выдавал нечто большее, чем просто долг. — Почему не кричите? — спросил техник, наконец подняв глаза. — Нервные связи не отключены. — Привыкла, — коротко ответила она. Он кивнул, как будто это объясняло все, и вернулся к работе, вводя в базу данные о проведенной коррекции. «Привыкла». Это слово эхом отозвалось в ее голове% привыкла к боли, к одиночеству, к тому, что каждый шаг вперед оплачивается кровью, привыкла быть инструментом в чужих руках. «Тебя просто используют. Интерпол — не исключение». Техник закончил, отключил провода. Оптоволоконные нити с тихим шуршанием втянулись в панель стола. — Готово. Только не дергайтесь резко первые пару часов. — Спасибо, — сказала Дженсен, не зная, за что благодарить. Она механически натянула одежду, прикрывая шрамы и свежие синяки. Техник сделал свою работу хорошо — суставы двигались плавно, позвоночник выпрямился, но это лишь подчеркивало, насколько ее тело стало машиной, собранной на конвейере. Ее отражение в зеркальной панели шкафа подтверждало это. — Капитан Жарро ждет в кабинете 304, — сказал охранник у двери. Коридоры штаба были лабиринтом безликих офисов. Дженсен шла, отмечая камеры, датчики движения, частоту патрулей — старые привычки давали знать о себе даже здесь, где ее вроде бы считали союзником. Кабинет 304 она нашла быстро. — Твое дело, — начал Жарро, — сложно назвать стандартным. Пропавшая, объявленная мертвой, а теперь — живой ключ к корпоративному заговору. — Заговор? — она подняла бровь. — Интерпол сам закрыл мое дело. — Ошибочно, — он провел пальцем по экрану, выводя ее досье. — Слишком много давления сверху. Слишком мало настоящих вопросов. Пустые заключения, поддельные подписи — кто-то очень постарался, чтобы его закрыли. — И что изменилось? — Ты, — он закрыл файлы. — Ты выжила. И кто-то очень не хочет, чтобы ты копала дальше. Дженсен повела плечами, ощущая, как выправленный позвоночник слегка потягивает мышцы. Жарро не отводил взгляда, словно пытался прочитать ее следующее движение. — Зачем я здесь, Жарро? Чтобы напугать? Предложить сделку? — Чтобы предложить выбор, — поправил он. — Работа на нас, официальный статус, доступ к ресурсам, защита. Взамен — помощь в расследовании того, что с тобой случилось, и кто за этим стоит. Дженсен замерла. Слово «защита» прозвучало как насмешка. Защита от тех, кто взрывает доки? Или от самого Интерпола? — Вы хотите меня использовать. Как приманку. — Хочу закрыть дыру в системе, — возразил он. — Ты ищешь тех, кто предал тебя. Мы ищем тех, кто расшатывает структуры изнутри. Это взаимовыгодно. — Думаешь, я буду играть по твоим правилам? Вопрос прозвучал скорее как предупреждение. — Думаю, ты хочешь ответов больше, чем свободу, — он положил на стол пачку бумаг. — Предлагаю контракт. С нашей стороны — восстановление личности, доступ к ресурсам, амнистия за то, что натворила за последнюю неделю. Подпишешь — получишь доступ, иммунитет, команду. Откажешься... — он пожал плечами. — Я выполню формальности и выпущу тебя. Дженсен посмотрела на контракт, потом на него: он предлагал сделку, не скрывая, что ищет выгоду, что она — средство для достижения его целей, и это, как ни странно, вызывало подобие уважения — честность хищника. — Почему я вам нужна? — спросила она, оттягивая время. — У нас есть правила, — неожиданно откровенно ответил Жарро. — Ты же их игнорируешь. И иногда... это единственный способ добраться до истины. — Условия, — сказала Дженсен, отодвигая эмоции в сторону. — Ты входишь в мою оперативную группу. Полевой агент с правом вето на задания, которые считаешь... этически сомнительными. Жарро сделал паузу, ожидая возражений, но их не последовало. — А документы? — Через сорок восемь часов ты снова будешь жива. По всем базам, — он намеренно подчеркнул масштаб. — Банковские счета, недвижимость, даже старые награды — все восстановим. — Награды оставьте себе, — пробормотала Дженсен: мысль о формальном признании казалась теперь пустым звуком. — Еще кое-что, — Жарро достал распечатку из папки. — Это тебе. От Шарифа. Сердце Дженсен пропустило удар. Она взяла файл, будто он мог обжечь. — Как? — Я запросил характеристики сегодня утром, пока тебя чинили, — Жарро наблюдал за ее реакцией как хищник. — Шариф ответил мгновенно. Видимо, он до этих пор считал тебя погибшей, но был рад помочь «коллегам из Интерпола». Дженсен читала, пропуская официальные формулировки: «…эксперт в области тактического анализа… беспрецедентная преданность… ...профессионализм вне рамок стандартных оперативных сценариев... уникальная адаптивность в условиях... рекомендую для операций высокого уровня риска…» Последняя строчка выбивалась из общего ряда, как что-то совсем личное: «Она не подведет, даже если весь мир рухнет». Шариф никогда не был сентиментален. Это была не рекомендация — он прощался. Дженсен закрыла глаза, вспоминая мир, который больше не существовал: когда Шариф доверял ей больше, чем собственному совету директоров, когда Притчард был просто коллегой, чей сарказм раздражал, а не согревал. Эти воспоминания не вызвали тревоги — скорее, горькую усмешку. Притчард был тем, кому она могла доверять даже после всего, что случилось. Она знала — если согласится на предложение Жарро, то потеряет единственного человека, который верил в ее возвращение. Но если откажется... Отказ означал изоляцию, потерю ресурсов, жизнь в тени — слишком роскошно для того, кто собирался копать глубже. — Он ошибался, — резко сказала Дженсен. — Я не смогла защитить даже себя. Ответ прозвучал как констатация факта, лишенная осуждения или восхищения, правда, которую нельзя было оспорить. — Однако ты все равно здесь. Жарро встал, подошел к окну. Город внизу жил своей жизнью: обычный день в Детройте, где чужие войны всего лишь фон. — Вам нужен ответ сейчас? — Советую не затягивать. Решение созрело мгновенно, как щелчок предохранителя. — Я согласна, — сказала она тихо. — Что? — Жарро нахмурился, будто не расслышал. — На ваши условия. Контракт. Все, — Дженсен положила рекомендацию Шарифа поверх новых документов — два мира, два доверия, теперь разделенные ее выбором. — Но я работаю одна. Никаких команд, никаких напарников. Он усмехнулся, подбирая файл. — Ты будешь работать в команде. Моей команде. — Тогда найди мне тех, кто сможет не отставать. Дженсен открыто бросила вызов, зная его людей — технократов, бюрократов, солдат: никто из них не был готов к ее миру. Жарро кивнул, как будто принял вызов с молчаливым согласием, полном невысказанных условий. Дженсен перечитала последний пункт контракта и подобрала ручку со стола. — «Свобода перемещений не ограничивается, за исключением зон повышенного риска», — процитировала она, поднимая голову. — Значит, я могу уйти сейчас? — Можешь, — Жарро достал из ящика пластиковую карту и протянул ей. — Это временный пропуск. Через два дня получишь постоянный. И да, можешь перемещаться по городу. Но... Он задержал карту на долю секунды. — Но? — Но рекомендую остаться до завершения восстановления документов, — совет звучал как приказ, завуалированный заботой. — Я справлюсь. Он не моргнул, принимая удар. — Ты будешь здесь послезавтра. 08:00. Первый брифинг. Это не просьба. Дженсен кивнула, поворачиваясь к двери, и уже повернула ручку, когда он добавил: — И, Дженсен... Не делай ничего, что заставит меня жалеть о доверии. Она хотела возразить, но поджала губы. Он играл в свою игру, а она — в свою: сделка, чистый расчет. — Как скажете, босс, — бросила она, выходя. Коридоры штаба Интерпола показались уже, чем раньше. Агенты, проходившие мимо, бросали на нее любопытные взгляды — новенькая, да еще и с историей. Шепоток за спиной затихал, когда она проходила мимо. Взгляды скользили по уголкам имплантов на висках, по чуть замедленной походке — следам недавнего ремонта. Дженсен игнорировала социальную возню, сосредоточившись на единственном плане: убраться отсюда. Притчард. Его имя было якорем в этом новом враждебном море. Ей нужно было увидеть его, объяснить, почему она в это ввязалась. Или... не объяснять. Он и так поймет. Или не поймет? Лифт спустил ее на первый этаж. Охранник на выходе кивнул, проверяя временный пропуск, и не стал препятствовать. Дженсен фыркнула. Вечерний Детройт встретил ее привычным шумом. Она не оглядывалась, торопясь найти одного человека, прежде чем окончательно увязнуть. Дорога до кинотеатра заняла больше часа. Дженсен шла пешком, проверяя, не следят ли за ней: дважды сворачивала в переулки, трижды меняла направление, наблюдая за реакцией редких прохожих — ни один не изменил темпа, не потянулся к уху. В витрине бывшего магазина электроники мелькнуло ее отражение — осторожная тень. На автобусной остановке двое в рабочих комбинезонах слишком равнодушно смотрели в пустоту. Она не обнаружила за собой слежки: либо Жарро действительно доверял ей, либо его люди были слишком хороши, или просто не видели в ней сейчас угрозы. Последнее она сочла почти оскорбительным. Дженсен обошла здание с черного хода. Задворки завалены мусорными баками и старыми рекламными тумбами. На стене — старые граффити, дверь приоткрыта. Она осмотрела притолоку, косяк, петли — искала аномалии: ни звука, кроме шороха мусора, переворачиваемого ветром, ни следов взлома или крови, только на полу свежие царапины, будто тащили что-то тяжелое. Они вели вглубь здания. Дженсен потянулась к пистолету, но... В коридоре пахло кофе, крепким, недавно сваренным. Все в порядке. Дженсен толкнула дверь плечом, входя в полумрак. Глазам потребовалось меньше секунды, чтобы разобрать очертания. Главный зал был разворочен, сервера, аккуратно спрятанные под сценой, выключены и вытащены наружу. Рядом валялись коробки с проводами, коммутаторами, жесткими дисками. Некоторые коробки были запечатаны, другие — пустые. На одной стоял недопитый стакан кофе, рядом — пепельница с несколькими окурками. — Притчард? — позвала она. Ответом стал звук падающего металла из глубины здания, глухой удар, затем тихое ругательство. Дженсен рванула туда, преодолевая баррикады из ящиков с техникой и чуть не споткнувшись о кабель, натянутый поперек прохода. Проекционную Притчард разобрал наполовину: мониторы сняты со стен, половина стоек исчезла, на столе остались только ноутбук, россыпь смятых заметок и пачка сигарет. На экране застыла сложная схема сетевых соединений с несколькими красными вопросительными знаками. Дженсен нашла его в подсобке. Притчард сидел на полу, перебирая кабели и сортируя их по ящикам. На нем — старый худи с капюшоном, натянутым так, что виден лишь подбородок. — Нужна помощь? — спросила она, прислонившись к дверному косяку и перекрывая луч тусклого света из коридора. Он вздрогнул, обернулся. Капюшон сполз, открывая лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Взгляд был расфокусированным, словно он долго смотрел в одну точку. — Ты... — он прищурился, будто не веря, что она здесь. — Интерпол отпустил свою новую игрушку? — Я не игрушка, — она шагнула внутрь, рассматривая ящики с маркировкой «Хрупкое». — И не их. Притчард фыркнул, вернувшись к сортировке. Кабели падали в коробку неаккуратными петлями. — Значит, договорились? Ты — их агент, они — твои покровители. И все счастливы. — Никто не счастлив, — Дженсен присела на корточки, подбирая с пола оборванный патч-корд. — Но это шанс узнать хоть до чего-нибудь. Притчард хмыкнул и швырнул кабель так, что Дженсен невольно напряглась. Она посмотрела на его руки, на полуразобранные стойки, на пустые стены. Это было его ответом на все: на ее договор с Интерполом, на визит «Джаггернаута», на взрывы, на жизнь, которая превратилась в бесконечную войну. Операция по зачистке следов. — Это не предательство. — Я и не сказал, что это так, — Притчард отобрал у нее патч-корд и закинул в ящик. — Но теперь ты часть системы. А системы имеют привычку... перемалывать людей. Он резко встал, отпихивая коробку с кабелями. Дженсен поднялась вслед за ним, блокируя выход из подсобки. Теперь они стояли лицом к лицу в узком проеме. — А что, по-твоему, мне делать? Бросить все на половине пути? — Да, — он отодвинул ее, несильно, но настойчиво, заставляя отступить в коридор. — Если это значит остаться в живых. Дженсен дала ему пройти, но тут же пошла следом. Притчард сгреб со стола в проекционной пачку сигарет и сунул в карман. — Ты видел архивы, — настаивала она. — Каждый раз кто-то стирает следы. Марлоу, док, теперь этот громила... — И слишком много проблем, — Притчард указал на полуразобранные серверы. — Посмотри по сторонам! Я уже чищу следы, потому что твои новые друзья наверняка... — Они не мои друзья! — она резко обернулась, волосы хлестнули по щеке, и в этот момент что-то в нем сломалось. — Черт тебя дери, Дженсен, — прошептал он. — Ты даже не понимаешь... Даже сейчас, когда она стояла перед ним, живая, Притчард все еще слышал сквозь помехи ее сдавленный вдох перед прыжком, лязг пуль о металл в сантиметре от виска, оглушительный грохот взрыва. Беспомощность. Дженсен всегда лезла в самое пекло, руководствуясь не мозгом, а каким-то безумным инстинктом саморазрушения, прикрытым броней самоуверенности. И каждый раз эта броня держала. До поры. Но больше всего его выводила из себя эта... нормальность: стоит здесь, целая, только чуть бледнее обычного, и смотрит на него этими своими нечитаемыми глазами, как будто ад в доках был лишь неудачным эпизодом. — ...куда ты опять лезешь?.. — шипел он, загоняя ее к столу и отрезая путь к отступлению. — Хрен с ним, с Интерполом. Тебя чуть не порвали! — Я еще могу за себя постоять, — предсказуемо ответила она. — Господи, какая же ты идиотка... А если... — Что «если», Притчард? — имя прозвучало не как вызов, а как щелчок замка. Опасный звук. Сказать? Вывалить этот комок страха? Нет. Слишком дорого для нее. Слишком... откровенно. — Что, если в следующий раз я услышу не твой сарказм, а предсмертный хрип? — слова выстрелили против воли. — И это будет... конец? Настоящий? И все сразу пошло не так. Притчард крепко схватил ее за руку выше локтя, притянул ближе к себе. — Отпусти! — Ни за что, — он проигнорировал ее сопротивление. — Ты хочешь правды? Вот она: ты не герой. Ты — самоубийца. Слово повисло в воздухе как приговор: невыносимая тяжесть всех этих смертей, разрушенных жизней, которые тянулись за ней шлейфом, обрушилась на нее здесь, в его убежище, которое она сама же и обрекла. Перед его взглядом, который вдруг стал не осуждающим, а... бездонно усталым, неуязвимость Дженсен рассыпалась. — Да! Мне страшно! — почти крикнула она. — Страшно, что все, кого я касаюсь, превращаются в пепел! — Я не все, — прошипел он, почти касаясь губами ее виска. — И не сдохну, пока не увижу, как ты перестанешь хоронить себя заживо. Дженсен дернулась, пытаясь вырваться, уперлась свободной рукой ему в грудь. Притчард молниеносно оценил сопротивление — минимальное, чисто рефлекторное. Если она решит — его шейные позвонки щелкнут, как сухие ветки. Это знание было горьким и отрезвляющим, но он не отступил ни на сантиметр. Они оба так и не поняли, кто начал первым. Возможно, он. Возможно, она. Может, это был ответ на годы накопленного напряжения, страха и ярости. Рывок, столкновение тел, попытка оттолкнуть или приковать к себе навсегда. Стопка листов разлетелась по полу, когда он впился губами в ее шею, схватил за запястья, прижал к стене так, что хрустнули суставы. Она ударилась затылком о старый плакат с расписанием сеансов. Первый поцелуй был как выстрел — со вкусом железа на губах. — Ты... ты чертова... — он бормотал что-то бессвязное, пока зубы скользили по ее шее, оставляя синяки-зарубки. Дженсен вцепилась в его плечи, пытаясь отпихнуть от себя, но вместо этого сама потянулась навстречу. Колено нашло упор на его бедре, не для атаки, а чтобы не рухнуть. — Ненавижу, когда ты прав, — прошипела она. Два упрямства столкнулись в тесной комнате. Губы — соленые от крови, пальцы — цепкие, как стальные клещи. Притчард рванул пряжки ее бронежилета, тщетно борясь с тугой застежкой, а Дженсен, огрызаясь, расстегнула его ремень, увлекая за собой в хаос разбросанных кабелей. Он инстинктивно выставил локоть, защищая не оборудование, а ее голову от удара о выступающий угол. Все как всегда: они ломали друг друга, даже здесь, даже сейчас. Его руки, обычно такие точные за клавиатурой, искали путь под ее футболку, скользили по шрамам на ее боках. Где-то в углу мигал поврежденный датчик, выбрасывая в темноту вспышки алого как предупреждение: «Остановитесь. Это кончится плохо». Они его игнорировали. — Ты... ты невыносима, — он пробормотал это в ее шею, пока она сдирала с него толстовку. — Зато ты терпимый, — она вцепилась в его волосы, заставив зашипеть. В его вздохе смешались боль и что-то похожее на смех — то, что она слышала только тогда, когда он взламывал «непробиваемые» системы. Звук был знакомым, но теперь иным. Где-то упал стакан, и жидкость — кофе или виски — залила какое-то устройство. «Завтра он будет материться из-за этого», — подумала Дженсен, но «завтра» казалось другой вселенной. Настоящее было здесь, в этом хаосе. Они рухнули на пол, даже не добравшись до кровати. Его локти вдавливались в ее ребра, ее пальцы оставляли синяки на его спине. Губы пахли кофе и адреналином, руки скользили, цепляясь за синтетическую кожу, за стыки имплантов — шероховатых, холодных. Никакой нежности — только ярость двух людей, которые слишком долго притворялись, что не видят трещин в собственной броне. Когда он вошел в нее, она закусила губу, чтобы не выдать стон. Он заметил — и это стало его оружием: замедлился, заставив ее выгнуться в немом требовании. — Притчард... — прохрипела она против воли. — Фрэнк, — поправил он, скользя губами к ее виску. — Хотя бы сейчас — Фрэнк. Имя обожгло. Она впервые произнесла его вслух не в насмешку. Он впервые потребовал этого не сквозь зубы. Остальные слова потерялись, когда он прижал ее руку к полу, сплетая пальцы в замок. Ее пальцы сжались в ответ. Все вокруг могло подождать. Все, кроме этого. Их личный фронт. Гнев, страх, месяцы невысказанного «не лезь под пули», «я тебя вытащу, даже если придется продать душу». Его губы на ее шее, ее зубы на его плече, хриплое дыхание, перемешанное с гулом серверов. Она отдалась ему без остатка, как отдавалась, когда он выводил ее из передряг — раненую, слепую, полумертвую — зная, что он где-то на связи, вытянет. В этом был тот же безумный импульс — выжить любой ценой, почувствовать подлинность существования сквозь боль. Она запомнила, как холодный пол впивался в лопатки, как его дыхание, сбивчивое и прерывистое, стало единственным звуком во вселенной. Как он, всегда идеально контролирующий каждую фразу, вдруг заговорил на языке обрывков: «Я не хотел... мы не можем... черт, Дженсен...» — и как ее горький, беззвучный смех заглушил это. Она притянула его себе, заткнув слова поцелуем, больше похожим на укус. А потом... тишина. Гул серверов снова вышел на первый план. Он лежал на спине, рука закинута за голову, а она — прижималась к его груди, слушая, как сердце колотится под ребрами — неровно, с перебоями. Сердце хакера, который слишком много курил и слишком мало спал. Его пальцы в ее волосах — осторожно, будто боялся сломать хрупкий механизм. Нежность после бури казалась чуждой, почти подозрительной. — Ты все еще дышишь как подстреленная, — хмыкнул он. Не саркастично, скорее... констатируя факт. — Это ты меня чуть не придушил, — она провела пальцем по его ребру, заставив вздрогнуть, и остановилась на свежем синяке над ключицей. Они не говорили о том, что будет завтра. Не говорили вообще ни о чем. Просто существовали в этом коконе из пыльного воздуха и треска неисправной лампы, где не было ни корпоративных игр, ни смерти, ни ее искусственных пальцев, спускающих курок. Где он был просто Фрэнк, а она — Ада, запертые в моменте между войнами. Не имело значения, был ли это акт отчаяния, искаженная любовь или взаимная токсичная зависимость, но на его неудобном плече ей впервые за несколько лет стало... спокойно. До кристальной прозрачности. Тихо, как в центре бури. Каждое прикосновение губ было немым извинением за боль, которую они только что причинили друг другу, и за ту, что неизбежно ждала впереди. Он целовал каждую отметину, начиная со шрама на виске, оставленного той дебильной пулей два года назад, словно просил прощения за все их совместные «спасибо, ты спас мне жизнь» и «черт возьми, Дженсен, ты опять полезла напролом».