50. Новое начало

В Детройте Дженсен еще пыталась как-то беречь железо, но в Праге сил на это уже не оставалось. Первым хрустнул коленный шарнир. Потом заклинило предплечье. Но все началось раньше — с детского смеха, прозвучавшего в тишине склада как предсмертный хрип. Дженсен помнила, как вскинула руки, пытаясь прикрыть лицо, когда ребенок шагнул навстречу — в рваной куртке, с глазами, затянутыми белесой пеленой. Его губы шевелились, повторяя что-то вроде молитвы. Живая бомба. — Всем назад! — крикнула она, но было поздно. Взрыв разорвал воздух волной огня и рубленого металла. Осколки разлетелись по всему складу. Дженсен отшвырнуло назад и ударило спиной о бетонную колонну. Ей повезло — смогла подняться. Потом была погоня в Дрездене: два километра по крышам, неудачный прыжок, падение с трех метров — слишком низко для «Икара». Приземление вышло жестким, удар пришелся на то же проклятое колено. Дженсен тогда даже не остановилась, догнала, выбила информацию. Финалом безумной недели стал взрыв машины, на которой она пыталась перевезти девочку с матерью в безопасное место: несерьезный, узконаправленный, но его было достаточно, чтобы попытка отдышаться и встать заняла несколько минут. Те ребята из фургона ее не добили — хотя могли. Они лишь бросили на нее презрительный взгляд. Когда фургон скрылся за поворотом, Дженсен мысленно отметила самым важным пункт «перетряхнуть всех, кто готовил этот чертов „безопасный“ транспорт». Последний бой. Этой схватки вообще не должно было быть. Задержка сигнала — доли секунды, которых хватило врагу, и ее собственная рука, предательски дрогнувшая в решающий момент. Дженсен все еще чувствовала хруст чужих ребер под клинком, но это не имело значения: победа была пирровой. Второй нападающий ударил ногой в колено — тот самый пинок, после которого все пошло под откос. — Живучая, — проворчал он, замахиваясь снова. Она поймала его руку, хладнокровно вывернула сустав, услышала треск: механическая сила против живой плоти — грязное преимущество. Остальные отступили, когда подоспела команда. Макриди выдернул ее из-под обломков перегородки. Операцию завершили к рассвету — как раз в тот момент, когда Дженсен начала подозревать всех без разбора, и себя больше всех. — Эй, ржавая, обгоню! — Макриди пролез мимо нее в СВВП, нарочито громко топая. Она забралась в салон и плюхнулась прямо на пол, бросив на Дункана недовольный взгляд, который тот, конечно же, проигнорировал. На обратном пути в штаб Дженсен молча смотрела на свои руки: правая сжималась в кулак с задержкой. Сигналы запаздывали на доли секунды, едва заметные в быту, но норовившие стать роковыми в перестрелке. Колено теперь щелкало при каждом шаге. Макриди, сидя напротив, насмешливо цокнул языком: — Видел бы Жарро, как его любимая игрушка скрипит. На свалку пора. — Закрой рот, Макриди, — оборвал его Миллер и тоже покосился на неестественно прямую позу Дженсен. — Отчет через час. — Эй, — Макриди бросил ей бутылку воды. — Не помирай раньше времени. Может, еще пригодишься. Дженсен поймала ее левой рукой — четко, без дрожи: единственное, что работало идеально. Миллер бросил на нее оценивающий взгляд: — Тебе нужен ремонт. — Разберусь сама. — В Праге нет нормальных кибернетиков. Она отмахнулась. Неделю назад Миллер предлагал контакты официальной клиники, но Дженсен отказалась: мысль о том, что в импланты встроят слежку, или хуже — «обновление» с бэкдором, вызывала тошноту. Интерпол не доверял аугментированным — даже своим, и она не доверяла новому работодателю в ответ. Каждая стычка оставляла повреждения, невидимые глазу. Дженсен игнорировала их до тех пор, пока тело не начало предательски сбоить. Из недельного забега она выяснила только то, что крот — точно не Макриди. Мелкое утешение. Уже дома Дженсен попробовала собрать себя обратно самостоятельно. Она надавила на локтевой сустав, заставив его встать на место с глухим щелчком. Лучше не стало — пальцы все равно шевелились с заметным запозданием. Система самодиагностики выдавала только тревожные желтые метки: «Перегрев. Частичная десинхронизация.» «Подпольный кибернетик». Два слова и целый ворох стыда. Дженсен представила, как Коллер будет ковыряться в ее железе со своей вечной ухмылкой, комментируя каждую царапину и сбой — неприятно, но терпимо. Обратиться к нему значило подставить под пристальное наблюдение еще одного человека, а она уже сделала эту ошибку однажды. И все же... Звонок дался тяжелее, чем схватка на стеклозаводе: Дженсен уже дважды отказывалась от встречи, ссылаясь на загруженность, но сегодня явно был не ее день. Восемь лет назад она бы звонила Коллеру, не задумываясь, а теперь каждое слово приходилось выковыривать из себя пинцетом. Его голос — веселый, беззаботный, будто они виделись вчера — резанул по нервам: — Джей! Ты живая! — Нужен ремонт. Неофициально. Ты свободен? — выдохнула она, перебивая возможный поток вопросов. — Конечно. Если не появишься до заката — сам приду. У меня тут новый китайский сканер, хочу проверить, как он сработает на тебе. Он шутил, но в его тоне слышалась тревога. Коллер не спрашивал, что случилось, не потребовал объяснений, и это было хуже всего. Дженсен откинулась на спинку кресла, поймав себя на мысли, что боится не его жалости, а того, что за этими шутками о «китайских сканерах» он разглядит то, чего не должна видеть даже она сама: как сильно ей нужно, чтобы кто-то сказал: «Ты справилась. Теперь можешь отдохнуть». Но она не справилась, и отдыхать ей некогда. «Это всего лишь ремонт. Никаких вопросов. Никаких разговоров». Но почему-то Дженсен в это не верила. А еще... Ей было стыдно. Не за повреждения и не за сломанные суставы — за то, что две недели назад она сама с собой не совладала: за ту слабость, за ту попытку забыться в его объятиях, за тот постыдный порыв, который он, к счастью, остановил. Дженсен все еще сомневалась, но спустя полчаса стояла под вывеской его книжной лавки, опираясь на стену, чтобы разгрузить поврежденное колено, и гадая, что хуже: смотреть ему в глаза после того вечера или признать, что без него она — просто куча бесполезного хлама. Дверь была приоткрыта, свет притушен. Дженсен прошла мимо стеллажей, машинально отмечая изменения: новая статуэтка на полке, свежие царапины на полу возле лестницы, и ни души. — Вацлав? На радаре пусто: здесь его нет. Дженсен позвонила еще раз — Коллер ответил сразу: — Поднимайся на второй этаж. Пять минут, и я весь твой. Подъем наверх дался сложнее, чем она планировала: колено напоминало о себе противной, странной рассинхронизацией. Шаг — и правая нога будто чуть замедлялась, заставляя крениться вбок. На повороте Дженсен все же увело в сторону, прямо в стеллаж — потеря равновесия была внезапной и унизительной. Книги посыпались вниз, поднимая облако пыли. Она застонала, подбирая их. — Идиотский дизайн, — проворчала она, имея в виду и лестницу, и себя. Все, что осталось от ее былой точности — неловкие рывки, будто тело забыло, как слушаться. Вздохнув, Дженсен потянулась к ближайшей полке, запихивая все выпавшее обратно грубо, кое-как. «Принципы нейрокибернетики. Издание 2027» — Коллер втиснул его между сборником сказок и альбомом по авангардизму. Ожидаемо: хаос, понятный только ему. Дженсен поднялась на второй этаж, свернула в коридор и остановилась, не зная, куда идти дальше. Из дальнего кабинета вывалился Коллер, словно его вытолкнула взрывная волна: взъерошенные волосы, пятна масла на футболке, руки испачканы чем-то темным. Он замер, увидев ее, и расплылся в улыбке, которая никак не вязалась с кровавым разводом на подбородке. — Ангел мой! Он ринулся вперед, едва не сбив стопку фолиантов, и обнял так, что хрустнул бронежилет. — Ты же вся... — начал он, но замолчал, заметив ее хромоту и то, как она едва устояла под его напором. — Не «вся», — Дженсен отстранилась, упираясь ладонью ему в грудь. — Просто колено. Коллер закусил губу, словно ребенок, которому запретили трогать игрушку. — Давай я тебя донесу? — он уже наклонился, но она резко шагнула назад. — Не надо. Показывай свою берлогу. Он провел ее мимо стеллажей с книгами про квантовую механику и анатомию XIX века, остановился у одной из полок, взял ее руку — осторожно, как будто боялся сломать, — и прижал ладонь к корешку «Фауста». — Запоминаешь? — спросил он, и стеллаж с скрипом отъехал в сторону. За ним оказался лифт и витрины. Не книги — импланты: руки с позолотой, нейрочипы в колбах, оптические линзы, мерцающие как драгоценности. Дженсен присвистнула: — Ты что, музей тут устроил? — Не музей, — Коллер ткнул в кнопку лифта, оставив на ней грязный отпечаток. Двери закрылись бесшумно. — Галерею. Искусство требует жертв. Он повернулся к ней, и Дженсен уловила в его глазах лихорадочный фанатичный блеск, которого всегда невольно побаивалась: «Этот чех — псих». — Давай уже твое колено посмотрю. Обещаю, не разберу целиком. Ну, может, чуть-чуть... Двери лифта открылись, выпуская их в подвал: пахло машинным маслом, кровью и... аптечной ромашкой — странный, но успокаивающий коктейль. — Добро пожаловать в мою мастерскую. Дженсен замерла на пороге: стены, потолок, даже трубы — все было испещрено надписями, выдавленными в бетоне стальными пальцами, написанными маркерами, выцарапанными обломком чего-то острого. Вацлав уже давно игнорировал их наличие, считая частью интерьера, как пыль на книгах, но для нее это стало шоком. Дженсен читала: пыталась перевести, искала обрывки слов, водила пальцами по стене, стараясь уловить мысль, почувствовать ту боль, что оставила эти шрамы. Глубина царапин повторяла ритм пульсации. Она узнала этот почерк боли — такой же размашистый, как его обычная подпись, но искаженный судорогой. Ее собственные кошмары мучали ее тихо, его — выплеснулись на стены. — Красиво, да? — Коллер загородил собой самый страшный угол, где буквы сливались в спираль. — Называю «период творческого поиска». Дженсен не отвечала, продолжая читать и пытаясь заглянуть ему за плечо. Коллер закусил губу, отводя взгляд. Пятно крови на его подбородке показалось чрезмерно ярким на фоне общей бледности. Он знал, что она видит то, что он старался забыть... Инцидент застал его в мастерской, совершенно одного. Воздух, пропитанный запахом припоя и машинного масла, внезапно сгустился, будто стал электролитом в гигантской батарее. Сначала Коллер решил, что это шалит нейрохаб — знакомое еле слышное жужжание в висках сменилось визгом, будто ржавая пила резала титановый штифт прямо в его черепе. Он ухватился за верстак, и вдруг мир перевернулся — как будто его мозг вырвали и бросили в центрифугу, где каждая мысль разбивалась о стенки черепа. Первая перезагрузка не помогла, вторая тоже, и дальше все окончательно вышло из-под контроля. Он знал, как ломаются машины. Но это... это было как если бы сама реальность дала сбой: разум, его главный инструмент, вышел из строя. Ему казалось, что он провалился в какой-то свихнувшийся ад. Кожа горела, а кости превратились в стекло — одно неверное движение, и он рассыплется на осколки. Тени от раскачивающихся ламп казались ужасными демонами из той книги, что стояла на верхней полке в родительском доме — с иллюстрациями, где когтистые твари вылезали из щелей в полу. Только теперь они шевелили крючковатыми пальцами, повторяя движение маятника: «Тик-так, Вацлав, тик-так», и беззвучно смеялись, обнажая игольчатые зубы. И вспышки агрессии — неконтролируемой, неясно, откуда взявшейся. Коллер держался, отделял себя от эмоций, думал о хорошем, но... Он слышал бесконечные шепотки и скребущие шорохи, заглушавшие его собственный хриплый вой. Голоса накладывались друг на друга — мать, звавшая его ужинать; сосед-алкоголик, выкрикивавший цифры; детский смех его подружки, погибшей в автокатастрофе... Все они слились в какофонию как радиоприемник, ловящий все частоты сразу: голоса мертвых и живых, слипшиеся в один осуждающий хор — никакого смысла, только шум и боль. «Стоп-стоп-стоп-мама-прости-стоп...» Он кусал губы, чтобы заглушить крик, но вкус крови — теплой, соленой, своей — только усиливал кошмар. На то, чтобы встать, сил не хватало, и Вацлав сжимался в клубок, царапая стальными пальцами бетонный пол и оставляя на нем борозды, похожие на клинопись сумасшедшего бога. Скрежет металла по бетону сливался с визгом в его голове. Каждая царапина — попытка выцарапать боль наружу, оставить ее там, в бетоне. Он цеплялся за что угодно, только бы не провалиться, не потерять контроль, но контроль уже стал пеплом — его разум плыл, как бумажный кораблик в ливневой канализации. «Держись за запахи», — прошептал уцелевший уголок сознания: пахло паяльной кислотой, кровью, гарью и безумием. Предохранитель, который Вацлав пристроил к новому биочипу из «Протез», все-таки сгорел, и нейрохаб окончательно сорвался в серийный сбой. Внеплановые рестарты вгоняли все глубже — как будто его опускали в колодец, где вместо воды плескалась ртуть, тяжелая и ядовитая. Воспоминания взорвались пикселями, впиваясь в сознание осколками искаженных лиц: клиенты, друзья, те двое из подвала в Праге... Все они смеялись, пока их кожа слезала кусками, обнажая миомеры. Коллер потерял счет перезагрузкам, каждая из которых длилась вечность в вакууме, где не было ни времени, ни боли — только белый шум и детский голос: «Папа, почему ты меня не починишь?» Открывать глаза становилось все сложнее, словно веки спаялись намертво, а тени по углам шевелились все более пугающе. Теперь они двигались синхронно с его дыханием. Он дышал — тени росли. Что-то ползло по стенам, оставляя за собой дымящиеся следы, как паяльник по пластику. Голоса давно умерших людей в такт щелчкам счетчика Гейгера... «Сынок, — шипел отец, — ты же любил разбирать мои часы. Давай разберем тебя?» Собственные руки, разбирающие живого человека, пока тот смеется... Мягкие ткани под отверткой хрустели как пластик, а вместо крови сочилась силиконовая смазка. Он знал этого человека. Это был он сам. Он не мог сказать, сколько продлилась эта пытка — полгода за три удара сердца? Или вся жизнь уместилась в пятиминутный цикл сбоя? Время растеклось, как горячий припой. Иногда ему казалось, что по стенам ползут цифровые черви, пожирая буквы в заметках на стене. Когда все закончилось, Коллер еще долго лежал на полу, чувствуя, как судороги медленно отпускают мышцы, оставляя за собой ощущение, будто тело собрали заново из чужих и плохо подогнанных деталей. Тяжело дыша, он глотал горькую слюну вперемешку со слезами и кровью из прокушенной губы. Он с трудом нащупал на затылке шрамы-разъемы, проверяя, все ли на месте. «Ребят, вы там живы?» — прошептал он имплантам, но ответом был только скрип вентиляторов. Диалог с железом — его новая нормальность. Коллер кое-как выбрался наверх, держась за стены и собирая собой углы. В ушах звенела тишина — такая громкая, что хотелось вбить в виски гвозди, лишь бы заглушить ее. Ноги подкашивались, будто кости заменили на мокрую вату. Каждый шаг отдавался эхом в пустой голове: ТЫ-ЖИВ-ТЫ-ЖИВ-ТЫ-ЖИВ. Приговор. Не праздник. Ад встретил его и снаружи: лежащие у порога его магазинчика несколько истерзанных тел добили окончательно — мир перевернулся. Одна из жертв все еще сжимала в руке фотографию — обугленные края обрамляли детское лицо. «Не смотри», — хрипло пробормотал Вацлав, но его глаза уже автоматически анализировали повреждения: переломы, термические ожоги... И ребенок... Нет, лучше не смотреть. Он закрыл лицо руками, но образы уже впитались, как чернила в промокашку — первая рана на только что вернувшемся разуме. «Как я? Вы тоже слышали голоса?» Смутно он помнил, как вернулся в мастерскую, как писал на стенах одно и то же, пропуская буквы, путая слова, перечеркивая уже написанное: лабиринт из фраз, ведущий в никуда. Каждая линия должна была стать барьером — может, буквы сложатся в схему, которая остановит этот кошмар? Он писал до тех пор, пока не закончились стены, потолок, трубы, краска. Пока не закончились слезы. Пока не закончился он сам. Тогда он понял про себя две вещи. Первая: в нем сломалось что-то непонятное. Не конденсатор и не чип памяти — это он мог починить, а что-то за гранью диагностики — та точка в самой сердцевине, где провода спаяны с душой, и где Вацлав-человек встречался с Вацлавом-киборгом. Маленькое, незаметное, но крайне важное, необнаружимое. Недоступное. Сердечник треснул. Вторая: он очень боялся умирать. Не потому что конец — именно умирать. Чувствовать, как последние нейроны отказывают один за другим, как сознание гаснет. Словно он стал свидетелем собственной казни, растянутой на всю оставшуюся жизнь. Каждый день — отсрочка. И свет на ночь он больше не выключал. Дженсен, все еще разглядывающая странные надписи, внезапно повернулась к нему: в ее глазах, искусственных, но светлых, как весеннее небо, отражалась бездна, в которую он не хотел бы заглядывать — бездна вины, причин которой он не знал, но чувствовал кожей. Она все видела и понимала без слов. — Сколько часов? — спросила Дженсен, хотя сама прекрасно знала ответ: она шла сквозь огонь и лед, пытаясь остановить сигнал, билась насмерть с системами защиты, чтобы добраться до передатчика и... все равно опоздала. «Я же предупредила? Должна была предупредить... Я не помню...» — А? — он оторвался от своих мыслей, моргнул. — Сколько часов это... — она сглотнула ком, — ...звучало тогда в твоей голове? Ей отчаянно захотелось повернуть время вспять, вернуться на Панхею и лично удавить Дэрроу. Лично. Своими руками. Но это все равно бы ничего не изменило ни для него, ни для миллионов. — Эй, не порть мне атмосферу. Идем, покажу новые моды для... — Сколько? — настойчиво, почти требовательно повторила она. — Может быть, часа три. Я не помню, — он рассмеялся, резко, как лопнувший провод. — Зато теперь я знаю таблицу Менделеева наизусть. Слушай: литий, бериллий, бор... В его глазах на секунду мелькнула пустота за фасадом клоуна: бездонная, холодная — след той трещины в сердцевине. Дженсен закусила губу: как она тогда ни старалась, она так и не успела уберечь его, уберечь всех. Для него — три часа ада. Для нее — вечность вины. — Есть маркер? Маркер был, даже целых два. Коллер сунул их в ее протянутую ладонь. Дженсен содрала колпачок и размашисто написала на стене всего одно слово прямо поверх безумных каракуль — буквы получились кривыми, детскими, но невероятно четкими на фоне хаоса. Коллер посмотрел на стену, на Дженсен, сложил два и два... И постепенно до него начало доходить: случилось что-то огромное, что-то, что она несет в себе. Она ему все равно ничего не расскажет — не сможет. Впрочем, он и не спросит — ему не нужно. — Это не твоя вина. Знаешь, как я выжил? — он мягко отобрал у нее маркер. — Представлял, что ты придешь. Что скажешь: «Чех, собирай сумку, нас ждут приключения». Маркер коснулся стены, уверенно дописывая ее «прости»: НЕ НАДО. Буквы получились крупными, перекрывающими ее слово. — Что? — Неважно. Забей, просто забей. Коллер крепко, по-дружески ухватил ее за локоть и потащил вглубь мастерской — прочь от этих стен, от ее вины, к верстакам, к инструментам, к миру, который он знал. — Я не зацикливаюсь, понимаешь? Было и было. Не надо. Сегодня мы просто... существуем. Окей? Дженсен побрела за ним, механически осматриваясь: под потолком, словно инопланетные плоды, висели гроздья имплантов — стальные пальцы, сплетенные в неестественные узлы, голенища с торчащими проводами, кисти, сжатые в вечных кулаках. Архипелаг железа и пластика. — Проходи, не стесняйся, — Коллер смахнул с верстака гору болтов. Они звякнули, покатившись под ноги. — Красота, да? Сам все собирал. Он говорил о своей мастерской с гордостью, но искал признаки паники на лице подруги. Дженсен шагнула вглубь, минуя шкафы с инструментами: на полках вперемешку лежали лазерные скальпели, паяльники, катушки биополимеров, на импровизированной барной стойке дефибриллятор соседствовал с кофеваркой. Символ его мира — жизнь и смерть на расстоянии вытянутой руки. Дженсен фыркнула: — Ты вообще понимаешь, что такое стерильность? — О, это ты еще операционную не видела, — усмехнулся он, подталкивая ее к возвышению в углу. Калибровочное кресло — старое, облезлое, с потертыми ремнями. Подлокотники покрывали темные потеки — то ли ржавчина, то ли засохшая кровь. А под сиденьем красовалась лужа — черная, липкая, с вкраплениями металлической пыли, как отпечаток чужой агонии. Дженсен резко отшатнулась, задев Коллера спиной: тело взбунтовалось против этого места. — Эй, осторожно! — он мягко перехватил ее за талию, удерживая от падения. — Ничего страшного, предыдущий клиент просто... нервничал. Она глубоко вдохнула, пытаясь заглушить запах железа. Коллер разжал пряжки бронежилета Дженсен, и тяжелая ткань со стуком упала на пол. — Расслабься, ангел, — Коллер провел ладонью по ее спине, подталкивая к сиденью. — Сейчас все починим. Знаешь, чем пахнет страх? — Чем? — Медью. Пот и медь. Он подключил провода, щелкнул переключателем, и кресло ожило. — Не переживай, я тебя не съем. — Только попробуй, — Дженсен вцепилась в подлокотники. — О, угрожаешь! — Коллер засмеялся, настраивая диагностику. — Ладно, герой. Глубоко вдохни. Пальцы Коллера скользнули по ее запястью, подключая кабели и прокидывая тонкие провода как мостик между ними обоими. Дрожь внезапно уступила место странному спокойствию. «Хорошее кресло». Дженсен разглядывала висящие под потолком ряды механических рук, слушая, как он напевает под нос похабную чешскую песенку — знакомый мотив из далекого прошлого. Вацлав отследил ее взгляд. — Это китайские. Ничего интересного. Почти половина — бракованные, — отмахнулся он. Коллер вывел на экран ее спецификацию и присвистнул. Красные линии оплетали скелет, как корни ядовитого дерева. — Дева Мария, сколько же в тебе всего... Шестьдесят семь процентов массы... Как ты вообще дышишь? — По привычке. Диагностика сама выдала правду: график нагрузки на нервную систему болтался около красной зоны. Обычный человек сгорел бы за неделю. Она давно перестала быть обычной. Вацлав щелкал клавиатурой где-то за ее спиной и что-то еле слышно шептал. Дженсен продолжала разглядывать потолок, где болталась гирлянда из старых микросхем — какой-то странный детский конструктор. Кольцевая лампа вокруг импровизированной операционной давала сильный, но теплый свет — почти как солнце. — О, твои модули уже пытались разгонять, — заметил он. — Что за зануда писал этот код? Дай-ка я переделаю... — Не смей! — она сама испугалась своей реакции, того, как резко дернулась, и добавила уже чуть тише, но теперь совершенно бессмысленно. — Не надо. Коллер застыл с поднятыми руками как перед дулом пистолета. — Окей, я просто предложил. Не нервничай, подруга. Глубокий вдох успешно подавил так некстати всплывшее воспоминание. Дженсен посмотрела на свою руку и несколько раз сжала пальцы в кулак. — Зря ты тогда меня вытащил, — заявила она. Коллер оттолкнулся обеими ногами от стола и подъехал к ней, заглядывая в глаза неожиданно серьезно. — В смысле, зря? — удивился он. — В прямом. — Ты издеваешься... Ооо, я понял, — он постучал отверткой по ее бедру. — Нет, это не так работает. С диагностикой он наигрался быстро, и переключился на шарниры. Обычно болтливый, сейчас Вацлав работал молча, будто боялся разбудить что-то в глубине чужой системы: каждое движение было точным, выверенным, почти нежным. Он чинил не машину. Он чинил ее. — Еще чуть-чуть... — он прикусил язык, концентрируясь. — Так, а теперь согни. Плавно. Дженсен повиновалась: металл скользнул гладко, без привычного скрежета, как по маслу. — Как новенькая. Коллер похлопал по ее голени, и Дженсен дернулась — старый рефлекс, оставшийся с тех пор, когда там еще была плоть и можно было чувствовать боль. — Прости, — он шутливо поднял руки. — Забыл, нельзя трогать без спроса. «Не страшно. Привыкну». — Доктор Коллер? — обратилась она к нему с легкой ехидцей, помня, что он ненавидит этот тон. — Да? — Если скажешь «я же предупреждал» — пристрелю. Коллер от неожиданности выронил отвертку. Дженсен хмыкнула, наблюдая, как он ковыряется в ее локтевом модуле, восстанавливая какие-то связи, о которых она даже не подозревала: Вацлав чинил не только железо — он по винтику чинил и доверие. — Закрывай глаза, — предупредил он, отъезжая к консоли. — Перезагрузка будет жесткой. Дженсен ожидала боли, но вместо нее мир поплыл, как акварель под дождем. Перезагрузка прошла как сон между двумя ударами сердца — тишина, пустота, покой. Она моргнула, и мир снова собрался в фокус, чистый, ясный и синхронизированный. Коллер сидел на краю стола, болтая ногами. Ее внимание привлек пластиковый значок на его халате — зеленый смайлик. — Сколько? — спросила Дженсен, с трудом подбирая слова — мозг все еще пытался разобраться, что произошло. — Рекорд для таких сложных систем, — ответил он. — Я думал, будет дольше. — Ты его сохранил, — она ткнула пальцем в улыбку. — Ага. Напоминает тебя, — он усмехнулся, заметив ее движение. — Тоже вечно злая. Что там с погодой наверху? — Понятия не имею. Коллер спрыгнул со стола и протянул руку. — Пошли, мой киборг-зомби. Там кое-что покажу. Наверху он пошаманил над освещением: лампы погасли, остался только тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь окна. За стеклом лил дождь, превращая город в акварель из бликов и теней, делая его мягким, размытым. — Чай? — Вацлав уже ставил на стол потрепанный чайник. — Специальный, для клиентов. Травами пахнет, а на вкус — будто ржавые гайки, но ты потерпи. Дженсен прислонилась к стеллажу, слушая, как дождь стучит по крыше. Коллер разлил чай по кружкам, сел на пол и потянул ее за рукав: — Садись. Пол холодный, но нам же не привыкать. Камни, грязь, бетон... Дженсен опустилась рядом, плечом к плечу. — Смотри, — Коллер указал на окно, где свет фонаря мерцал сквозь водяную пелену. — Как будто все звезды упали в одну лужу. Она молча пригубила чай: Вацлав не соврал, чай действительно был отвратительным — горький, травянистый, с металлическим привкусом. Но почему-то... ей стало уютно — в этой грязной пыльной лавке на холодном полу бок о бок с полубезумным кибернетиком. — Знаешь, я раньше думал, что дождь — это слезы серверов, — пробормотал Коллер, легко и доверчиво уткнувшись лбом ей в плечо. — Глупо, да? Дженсен не ответила, позволив ему остаться там, где он был. Общее прошлое и хрупкое настоящее слились в один поток, не имеющий названия — как будто время остановилось или, наконец, потекло нормально. — Давно я так не сидел. Помнишь, как мы чинили «Летучую мышь» в Канаде? Ты тогда отморозила пальцы, но так и не призналась. Дженсен сжала кружку, имитируя дрожь в руках: — А потом ты подсунул мне перчатки с подогревом, — припомнила ему она. — И соврал, что они «от спонсоров». — Работало же. Дождь за окном превратил мир в зеркальный шар, на полу дымились кружки с травяным чаем, свет уличного фонаря отбрасывал мягкие блики — неловкое незнакомое тепло. Чех смотрел в окно, так и не убрав свисающие на глаза пряди волос — он выглядел усталым, выдохшимся. — Вацлав... — М? — А что... А как дальше? Он медленно моргнул и надолго задумался. — Потихоньку, — наконец ответил он. — Мелкими шагами до конца, сколько отмерено. Как твой врач, я не могу тебя заставлять, только посоветовать... А если серьезно, — он отхлебнул из кружки и фыркнул, — тебе бы притормозить, освоиться, дать железу и душе зажить. Как раньше уже не будет. Никогда. Дженсен затихла, и Коллер насторожился. — Слушай, — начал он, — я не знаю, что там у тебя в голове творится, и, честно, мне страшно даже представить. Но если тебе нужно... если тебе нужно, чтобы кто-то был рядом, то... — он замолчал, как будто искал слова, и отчаянно пытался не ошибиться, — ну, я тут. Его слова подействовали на нее не так, как она ожидала. — Всегда? — на всякий случай уточнила Дженсен. — Вроде того, — ответил он. — Приходи сюда по любой ерунде — глюки, скрипит, не ворочается, все, что угодно. Дверь открыта. У тебя больше не получится делать, как привыкла — заклеить дырки пластырем и состроить восхитительные хитро-виноватые глаза. — Ну да, были бы они у меня теперь, — хмыкнула она в ответ. Коллер что-то проворчал на родном языке, всем видом выражая несогласие с ее позицией. — Зря ты так говоришь. А глаза... — он взглянул на ее голубые линзы, — ...у тебя теперь другие. Но в них все равно видно. Знаешь... — он улыбнулся так, словно вспомнил что-то светлое, — я и сам хотел спросить, куда делась ты прежняя, но подумал, и не стал. — У меня к тебе тот же вопрос, — парировала Дженсен. — Где мальчишка с вечной улыбкой? Коллер лениво потянулся. — Подловила, — хихикнул он. — А вообще не слушай никого, и меня в том числе. Делай то, что считаешь нужным. Тебе будет очень сложно, да и мне с тобой тоже, но ты все равно приходи, что-нибудь придумаем. Дженсен грустно улыбнулась — раньше в те редкие моменты, когда из чеха прекращало стрелять идеями разной степени бредовости как из костра с патронами, он всего несколькими словами мог успокоить кого угодно. Теперь все обострилось — слова-обереги пробивали навылет, заставляя задыхаться от щемящего чувства нужности. Коллер дремал, прикрыв покрасневшие глаза — вымотался. — Тебе бы поспать по-человечески, — заметила Дженсен. — Посидим еще немного, провожу тебя и лягу. — Здесь идти три шага. — Тем более. Три шага растянулись до самой двери ее квартиры. Они шли молча, под зонтом, который Коллер выудил неизвестно откуда. На прощание Дженсен осторожно подергала его за палец, и он даже не почувствовал. Когда дверь квартиры закрылась, одиночество снова вернулось, но теперь оно ощущалось чуть менее острым.