81. Рождественская идиллия

Прага медленно, но верно обрастала мерцающими гирляндами и безвкусными пластиковыми украшениями, пытаясь создать видимость праздника, который уже никто не чувствовал. До Рождества оставалось меньше недели, и это время года всегда вызывало у Дженсен смутную необъяснимую тошноту. Она не могла определить причину этой глухой фоновой тревоги: никаких конкретных травмирующих воспоминаний, связанных с праздниками, у нее не было — лишь смутное ощущение неправильности, которое она, наблюдая за всеобщей суетой и показным весельем, списывала на врожденный цинизм. Текущая оперативная обстановка тоже не добавляла спокойствия. После шума вокруг «Свалки» наступило тяжелое выжидательное затишье. Интерпол занимался рутиной: отслеживанием мелких группировок, перехватом контрабанды имплантов, бумажной работой. Бюрократический ураган, вызванный гибелью двух агентов, наконец утих, исчерпав себя в бесконечных согласованиях и перекладывании ответственности между ведомствами. Винсент Блэк и Элиас Чикане стали папками в архивах, статистикой в отчетах. Их смерти больше не были свежей раной, а превратились в рутину, в еще один пункт списания расходов. Миллер вскользь упомянул, что дело об убийстве Чикане полностью забрала себе пражская полиция, и его это явно бесило, но приказ спустили сверху, и спорить было бесполезно. Дженсен даже не стала задавать вопросов — ее чрезмерный интерес к гибели пилота могли счесть подозрительным, особенно сейчас, когда она почти была уверена, что штатный психолог пристально следит за каждым ее шагом. «Джаггернаут» тоже молчал, и эта тишина беспокоила куда больше — никаких новых заданий, никаких требований, никаких контактов, кроме коротких статусных отчетов, словно все либо решили, что борьба окончена и можно ставить в ней победную точку, либо списали саму Дженсен со счетов. Чип прослушки, вживленный в нейронную подсеть штаба и подключенный к устройству Миллера, все еще находился на сервере, куда его установила Дженсен по просьбе Алекс — и она искренне не понимала, как Чан его до сих пор не обнаружил. Мысль о чипе вызывала у Дженсен стойкое отвращение. Каждый раз, проходя мимо двери в серверную, она ощущала его присутствие как занозу в сознании. Алекс не делилась добытой информацией, и это молчание можно было трактовать двояко: либо прослушка больше не давала ничего существенного, либо Алекс намеренно держала Дженсен в неведении. Они назначили следующую встречу с крайней осторожностью, в месте, где шанс быть замеченными сводился к минимуму, — на заброшенной смотровой площадке на северной окраине города, откуда открывался вид на промышленные задворки Праги и темную ленту Влтавы. Дженсен ждала, прислонившись к ржавым перилам, пока пронизывающий ветер, срывал с крыш остатки снега, больше похожего на грязную крупу. Алекс появилась бесшумно, выключая оптический камуфляж. — Ты на взводе, — констатировала она, останавливаясь рядом. — Я чувствую это за милю. — Чип нужно убирать, Алекс. Сейчас. — Опять за свое? — Алекс скрестила руки на груди. — Мы уже обсуждали. Данные идут. Только почему-то о содержимом этих «данных» никто больше не считает нужным ее уведомлять. — Какие? — огрызнулась Дженсен. — Мы уже знаем, что Мэндерли замешан. Мы знаем, что проблема наверху. Что еще мы можем выудить из переговоров Миллера? Он чист. Каждая секунда повышает риск. Для него. И для меня. — Миллер — начальник пражского отделения Интерпола, — парировала Алекс. — Его разговоры, контакты, даже рутинные отчеты — все это детали. Мы не можем позволить себе упустить ни одной. Дженсен демонстративно закурила. — Это уже не сбор информации, это паранойя. Ты надеешься, что Мэндерли или кто-то еще выйдет на связь прямо через устройство Миллера? Это наивно. Они не идиоты. А вот служба безопасности Интерпола рано или поздно наткнется на этот чип. И первым, кого поведут на допрос, будет Джим Миллер. — Он твое слабое место, да? — в голосе Алекс прозвучало нечто отдаленно похожее на презрение. — Личная привязанность. Я не думала, что ты позволишь таким вещам влиять на оперативные решения. — Не в привязанности дело, — Дженсен стряхнула пепел, глядя на огни города. — Дело в целесообразности. Мы достигли предела полезности этого канала. Дальше — только риск. Чистый неоправданный риск. В ответ Алекс сказала именно то, что Дженсен в глубине души надеялась никогда от нее не услышать. — А кто ты вообще такая, чтобы выставлять этот предел? — Алекс посмотрела ей в глаза. — Ты работаешь на нас, Дженсен. На «Джаггернаут». Ты выполняешь задания, ты добываешь информацию. Решения о ее ценности и о рисках принимаешь не ты. Повисла тяжелая пауза. Дженсен медленно потушила недокуренную сигарету. — Я не играю в эту игру, Алекс, — тихо, но отчетливо произнесла она. — И я не позволю втянуть туда еще и человека, который доверяет мне. Миллер покрывает меня, он дает мне пространство для маневра, которого у меня не должно быть. И мы платим ему вот этим? Нет. — Он не на нашей стороне, Дженсен! — выдохнула Алекс. — Он может тебе доверять, симпатизировать тебе, но в конечном счете он представляет систему, которая хочет поставить всех нас на колени. Он следил бы за тобой, если бы получил приказ. Не обманывай себя. — Это не оправдание, — отрезала Дженсен. — И не ответ на мой вопрос. Что конкретного ты получила за последние две недели? Назови хоть один факт, которого мы не знали раньше. Алекс замолчала, поджав губы. — Ничего, да? — Дженсен кивнула, как бы подтверждая свои худшие предположения. — Потому что его либо нет, либо ты не говоришь мне. В любом случае, это прекращает иметь для меня значение. Чип нужно вытаскивать. — Янус считает, что канал следует сохранить, — бросила Алекс как последний козырь. — Янус, — Дженсен произнесла это имя без особой почтительности, — не находится здесь, в Праге. Он не ходит каждый день в этот бункер и не смотрит в глаза Джиму Миллеру. А я — нахожусь. И я говорю: нет. Она предупреждала их с Квинном об условиях своего с ними сотрудничества — и следовала им. — Либо ты даешь команду на дистанционное уничтожение следов и я извлекаю чип, либо я делаю это сама, без твоего благословения. И тогда ты можешь объяснять Янусу, почему ты потеряла агента на месте. Алекс прищурилась, стараясь подавить вспышку гнева. — Это ультиматум? — Это информирование о моем решении, — поправила ее Дженсен. — Я не позволю невинному человеку стать разменной монетой. Он уже стал ею для слишком многих. Алекс несколько секунд изучала ее, словно пытаясь найти брешь в этой броне. — Хорошо, — наконец выдохнула она, и это слово прозвучало как поражение. — Хорошо. Я передам запрос. Ожидай инструкций в течение сорока восьми часов. — Двадцать четыре, — без колебаний парировала Дженсен. — Не больше. Она не стала дожидаться ответа, развернулась и пошла прочь, оставляя Алекс на площадке одну. Спускаясь по темной, заваленной хламом лестнице, Дженсен чувствовала тяжесть в груди, но не от сомнений. Она была права — риск стал неоправданным. Мысль о том, что из-за этого чипа карьера Миллера, а возможно, и жизнь, могут быть разрушены, вызывала у нее острое чувство вины: чувство, которое она пыталась научиться игнорировать, но так и не смогла. Она не сказала Алекс о Чикане. Не сказала о своем твердом убеждении, что его смерть — дело рук Иллюминатов, которые чистили ряды после провала в комплексе ГАРМ. Эта информация оставалась ее личным оружием, козырем, припрятанным для решающей партии. Безоговорочно доверять «Джаггернауту» было так же опасно, как доверять Интерполу. Инструкции от Алекс пришли всего через двенадцать часов, застав Дженсен в тот краткий миг утреннего затишья, когда она, уже одетая, пила кофе перед выходом, глядя на серое небо за окном. — Ты можешь действовать. Сегодня. Тебе придется вынуть его так же, как ты его и поставила. — Поняла, — коротко ответила Дженсен. — Янус дал добро, но я до сих пор считаю это ошибкой, — продолжила Алекс. — Мы теряем ценный канал. — Мы его уже отработали, — парировала Дженсен, стараясь сохранять спокойствие. — Дальнейшие риски перевешивают потенциальную пользу. Алекс фыркнула. — Надеюсь, твоя внезапная сентиментальность не станет проблемой для всех нас. Свяжусь, когда понадобится. Кофе внезапно показался горьким до оскомины. Янус согласился быстрее, чем она ожидала. Значит, ее ультиматум подействовал, или у них самих появились причины для беспокойства. Дженсен не сомневалась в своем решении, но мысль о предстоящем проникновении в серверную снова вызывала глухое раздражение. В прошлый раз ей сопутствовала удача, но тогда обстановка в штабе была более суетливой, что сыграло ей на руку. Сейчас, в предпраздничном затишье, любое нестандартное движение могло привлечь внимание. Ночная смена в штабе уже ушла, дневная еще не полностью вошла в ритм. Дженсен наткнулась на Миллера у кофемашины. Он выглядел уставшим, даже больше чем обычно, и в руках он держал не свою привычную кружку, а пластиковый стаканчик. — Ранний подъем? — он кивнул ей, отхлебывая кофе и морщась. — Не выспалась, — честно ответила Дженсен, останавливаясь рядом. — А вы? Похоже, ночь была долгой. Миллер тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Бумажная война с федералами. Они прислали новый пакет запросов по делу «Свалки». Требуют доступ к сырым данным с серверов, которые мы изъяли. Говорят, их аналитика не сходится с нашими отчетами. — А наша аналитика сошлась? — уточнила Дженсен, стараясь говорить естественно. — Наша аналитика показала, что они пытаются найти к чему прицепиться, чтобы обелить пару своих «партнеров», — мрачно проворчал Миллер. — Придется им что-то дать, конечно. Но я постараюсь, чтобы им достались самые бесполезные гигабайты. Он посмотрел на Дженсен внимательнее. — А ты как? Вроде бы затишье, а ты на взводе. — Предпраздничная тоска, наверное, — она пожала плечами, отворачиваясь к мерцающим экранам операционного центра. — Не мое время года. — Согласен, — неожиданно поддержал Миллер. — Слишком много суеты. И все это притворство... «радость», «веселье», — он произнес эти слова с такой гримасой, будто они были на вкус как испорченное молоко. — Кстати, насчет Чикане... Пражская полиция официально закрыла расследование. Вердикт — разборки из-за долгов. Заказчика нашли и уже обрабатывают. Дженсен внешне осталась невозмутимой. — Ясно. Спасибо, что проинформировали. — Да, — Миллер вздохнул. — Я знаю, что тебе это не понравится, но таковы правила игры. Иногда приходится мириться с тем, что мы не можем изменить. Ладно, не задерживаю. У тебя сегодня работа с архивными отчетами, если что — Флетчер поможет, он в курсе. — Спасибо, — кивнула Дженсен и пошла к своему рабочему месту, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Миллер был слишком проницателен. Она провела за монитором около часа, имитируя работу, пока штаб окончательно не проснулся. Дверь серверной НПС на втором этаже, как и прежде, охранялась камерой, но внутренние помещения, судя по показаниям ее имплантов, были пусты. Техники обычно появлялись здесь по расписанию для планового обслуживания, и сейчас было не их время. Воспользовавшись моментом, когда коридор опустел, Дженсен проскользнула в нишу с вентиляционной решеткой. Подпаленный еще в прошлый раз электрощиток так и не починили — никто сюда не заглядывал и перебитой проводкой не интересовался. Служба безопасности Интерпола явно страдала от предпраздничной расслабленности. Те же маршруты, уязвимости и стойка 14-В. Чан сменил пароль на электронном замке двери в серверную, но не тронул базовый алгоритм. Работа требовала ювелирной точности. Одно неверное движение — и система могла зафиксировать вмешательство. Дженсен отключила локальное питание модуля, отсоединила тонкие контакты и, наконец, извлекла пластинку, стараясь не высовываться из-за перегородки, отделяющей серверную НПС от самого устройства, чтобы ненароком не попасться на глаза Миллеру, если ему прямо сейчас придет в голову поговорить с кем-нибудь из руководителей других подразделений. Чип лежал на ее ладони, безобидный и молчаливый. Дженсен быстро вернула все на место. Модуль выглядел так, будто его никогда не трогали. Она закрыла дверцу шкафа, дождалась, пока замок снова щелкнет, и, убрав за собой все следы, тем же путем вернулась в вентиляцию, затем в коридор, поставила решетку на место, закрутила болты — на этот раз намертво. Спускаясь по лестнице обратно на операционный уровень, Дженсен ощущала странную пустоту. Дело сделано, риск устранен, но на смену напряжению пришло какое-то смутное беспокойство. Она мысленно перебирала каждый свой шаг, пытаясь найти изъян, слабое звено, которое могло ее выдать. Пока ничего. Кажется, пронесло. Желание сломать микросхему, превратить чип в бессмысленную крошку пластика и кремния, было почти физическим. Оно поднималось из глубины, горячее и иррациональное. Символ всего, что ее сейчас окружало — слежки, манипуляций, вынужденного предательства. Дженсен подавила в себе этот порыв. Уничтожить — значит окончательно разорвать эту нить, стереть улику. А что, если она пригодится? Что если из этого кусочка технологий «Джаггернаута» можно что-то выжать? Понять, как они работают, найти их уязвимость? Сейчас она не могла его проанализировать — ни знаний, ни оборудования под рукой. Но это не навсегда. Погруженная в эти мысли, Дженсен почти наткнулась на высокую худощавую фигуру, заблокировавшую ей путь в коридоре. — Земля вызывает Дженсен, прием. Эй, Ада, ты тут? Мечтаешь о подарках под елкой? Или уже составляешь список, кому бы подложить угля в носочки? — Смайли, — она остановилась, стараясь вернуть себе обычное выражение лица. — Ты как всегда вовремя, чтобы испортить настроение. Он склонил голову набок, изучая ее. — Что-то ты сегодня какая-то... задумчивая, — констатировал он. — Не та суровая и непробиваемая леди, которую мы все знаем и... уважаем, конечно. Обычно ты хоть и не улыбаешься, но хотя бы смотришь, куда идешь. Все в порядке? Дженсен заставила себя расслабиться. — Все в идеальном порядке, Смайли, — отмахнулась она. — Просто прелести предрождественской суеты. Повсюду эти гирлянды, улыбки и притворное веселье. Напоминает плохой спектакль, где все актеры забыли слова. Смайли фыркнул. — А, понял. У тебя, значит, гримаса — это от избытка чувств к празднику. Слушай, а я как раз собирался спросить — у нас тут несколько человек думают собраться в пятницу в том пабе на Староместке. Ну, отметить. Заскочишь? Развеешься. А то ты тут одна ходишь, будто туча грозовая. — Спасибо за предложение, — Дженсен покачала головой, притворно вздохнув. — Но я, наверное, пас. Боюсь, мое присутствие охладит весь ваш праздничный пыл. Представь: вы все смеетесь, а я сижу и вычисляю, по какой траектории полетит пробка от шампанского, и кого она может травмировать. Шутка вышла неудачной, и Дженсен искренне надеялась, что криминалист от нее все же отстанет. — Ну, это было бы хоть интересно! — рассмеялся Флетчер. — Ладно, не буду настаивать. Но если передумаешь — ты знаешь, где нас найти. И брось хмуриться, а то мороз на улице и так крепчает, а от тебя вообще стужей веет. — Обязательно, — сухо пообещала Дженсен. Она пошла дальше, оставляя его одного в коридоре и унося с собой маленькое твердое напоминание о том, что ни одна из ее ролей — ни агента Интерпола, ни информатора «Джаггернаута» — не была до конца настоящей. Вечером она вернулась домой с чувством выполненного долга, смешанным с фоновой тревогой, повесила куртку на вешалку и прошла в спальню, не включая основной свет. Тусклое освещение с улицы, пробивающееся сквозь жалюзи, отбрасывало на пол полосатые тени. Дженсен встала на колени слева от кровати, провела пальцами по старой, потертой половице, нащупывая почти невидимый глазу шов. Деревянная панель бесшумно отъехала в сторону, открыв неглубокий тайник: паспорт на чужое имя, толстая папка с ее медицинской картой, от пожелтевших бумажных листов до цифровых сканов с историей всех модификаций, и небольшая деревянная шкатулка. Она приоткрыла крышку шкатулки — края фотографий уже начинали заворачиваться от времени и сырости. У нее так и не хватило смелости пересмотреть их полностью хотя бы еще один, пусть и последний раз. Чип присоединился к этому собранию артефактов ее жизни. Доска вернулась на место, скрыв тайник. Янус. То, с какой легкостью он согласился на извлечение чипа, не вспомнив о его существовании, не спросив о деталях, не попытавшись использовать его в последний раз, казалось ей подозрительным. Дженсен больше не пыталась выйти с ним на связь — после того, как их накрыли облавой в богами забытом подвале, это было бесполезно и опасно. Возможно, чип уже выполнил свою скрытую задачу, о которой она не знала. Или же Янус был настолько уверен в своем контроле над ситуацией, что считал такие мелочи, как безопасность Дженсен и Миллера, не стоящими внимания. Оба варианта выглядели неприятными. А может, это была проверка на лояльность — посмотреть, осмелится ли она настоять на своем. Дженсен не понимала причин, и эта неопределенность разъедала изнутри. Она переключилась на другую навязчивую идею — слежку за Алекс. Та фотография из гаража, где они с Алекс были запечатлены вместе, ясно говорила: за ними обеими пристально наблюдают. Но все их последние встречи проходили в условиях параноидальной осторожности, и Дженсен тщательно сканировала окружение, прочесывая каждый угол, каждый силуэт в поле зрения, каждый отраженный в витрине образ. Ничего. Ни одного повторяющегося лица, ни одной машины, припаркованной слишком долго, ни одного случайного прохожего, который бы вел себя хоть как-то подозрительно. Даже дронов в небе не было. Наблюдатель, если он и был, работал виртуозно, либо слежку сняли. Мысль о том, что их мог подставить кто-то из «Джаггернаута», казалась абсурдной, но и она вертелась где-то на задворках сознания. Дергать Алекс дополнительными встречами или расспросами Дженсен не решалась. Их отношения и так висели на волоске после конфликта из-за чипа. Алекс сейчас могла заниматься собственным расследованием, отсиживаться в безопасном месте или просто демонстративно дистанцироваться. Их отношения медленно, но уверенно катились в пропасть, и обе, будучи профессионалами, понимали: один неверный шаг может привести к окончательному разрыву, последствия которого будут непредсказуемы. Дженсен подошла к окну, раздвинула жалюзи. Улицы Праги постепенно погружались в ранние сумерки. Несмотря на приближающееся Рождество, город не был похож на открытку. Да, гирлянды мигали, кое-где виднелись жалкие попытки украсить улицы, витрины магазинов мириадами разноцветных лампочек пытались создать иллюзию радости, но общая атмосфера была скорее напряженной, чем праздничной. Дженсен отмечала про себя, что полицейских патрулей на улицах действительно стало меньше по сравнению с пиком прошлого месяца. Медленно, с трудом, но ситуация менялась. Стена между «чистыми» и аугментированными по-прежнему существовала, но в ней появлялись трещины. Общество, измотанное страхом и насилием, начинало уставать от вражды. Это было заметно по мелочам: по тому, как люди теперь иногда стояли в очередях рядом, не делясь на два лагеря, по редким, уже не настолько ненавидящим взглядам, которыми обменивались на улицах. Мир потихоньку катился к какому-то новому неустойчивому равновесию, зализывая раны и пытаясь найти шаткий баланс, но это общее постепенное потепление лишь сильнее подчеркивало внутренний холод, сковывавший ее изнутри. И чем ближе даты в календаре подбирались к Рождеству, тем сильнее накатывала тоска — глухая, беспричинная, оседающая тяжестью в груди. Дженсен пыталась найти ей логическое объяснение и натыкалась на воспоминания. Последнее Рождество, которое она помнила, было еще в Шариф Индастриз, всего через несколько месяцев после того, как она устроилась туда на работу. Тогда не было времени на рефлексию — только череда бесконечных корпоративных мероприятий, обязательных приемов и проверок безопасности, которые почему-то всегда сыпались под конец года как из рога изобилия. Она металась между этажами небоскреба, решая проблемы, которые сейчас казались ей смешными и незначительными, погружалась в работу с головой, и это был своего рода щит. Тогда не было этой пронзительной, ни на чем не сфокусированной тоски. И были открытки. Каждый год, как по расписанию, она отправляла Вацлаву Коллеру рождественскую открытку из Детройта — что-нибудь несентиментальное, без блесток и глянца, простенькое, часто с ироничной подписью. Это стало ритуалом, обязательной частью ее личного календаря, тонкой нитью, связывающей ее с единственным человеком, которого она тогда считала другом. Сейчас он был здесь, буквально на соседней улице, владелец книжной лавки и подпольный кибернетик. Физическое расстояние исчезло. Исчез и смысл в открытках. Можно было просто зайти, попросить освободить для себя время, послушать его болтовню, позволить ему поковыряться в своих имплантах. Можно было... Но зачем? Что она могла ему сказать? Что она чувствует себя выжатой, как лимон, и единственное, что ей нужно, — это чтобы все оставили ее в покое? Что ее преследуют призраки собственного прошлого, в котором зияют провалы? Он, конечно, попытался бы помочь в своей прямолинейной искренней манере, и от одной этой мысли становилось невыносимо тяжело: ей не нужна была его жалость, его попытки понять и «починить» то, что, возможно, не подлежало починке. Она принесет в его уютный, пахнущий старыми книгами и машинным маслом мир свое молчаливое уныние, свою черную дыру и вопросы без ответов. А у него и без нее полно проблем. Ее размышления прервал инфолинк. Вацлав. Как по заказу. Дженсен глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, прежде чем принять вызов. — Джей, привет! — его голос, как всегда, звучал тепло и немного взволнованно. — Не помешал? — Нет, — она прислонилась лбом к холодному стеклу окна, стараясь, чтобы в голосе читалась легкая усталость, а не отчаяние. — Все в порядке. Работаю. — Работаю, — повторил он с легкой усмешкой. — Слушай, я тут подумал... Я тут нашел кое-что... Завтра вечером, в одном... э-э-э... не самом легальном месте, но с хорошей атмосферой. Рок-концерт, местные ребята играют. Громко, бестолково, но весело. Не хочешь составить компанию старому другу? Развеешься. А то ты последнее время как в воду опущенная. Предложение прозвучало так ненавязчиво и заботливо, что вызвало в ней почти физическое сопротивление, смешанное с благодарностью за саму попытку. Дженсен представила себе детали: темное душное помещение, грохочущая музыка, толпа незнакомых молодых людей, их энергия, смех. Она остро ощутила себя старой, чужой, неподходящей деталью, которую пытаются втиснуть не в тот механизм. — Я... не думаю, что это хорошая идея, Вацлав. — Почему? — в его вопросе не было давления, лишь искреннее любопытство. — Я уже не того возраста для таких мероприятий, — сказала Дженсен, и это прозвучало глупее, чем она предполагала. — И не впишусь в твою компанию. Да и вообще, я, кажется, забыла, как это делается — ходить на концерты. — Ага, древняя развалина, — фыркнул он. — Джей, это же не опера. Там все свои. Никто ни во что не вписывается, все просто слушают музыку. Или кричат. Или пьют. Или все вместе. Дженсен постаралась максимально смягчить отказ. — Спасибо, правда. Но нет. Не могу. Коллер не стал настаивать, почувствовав непреодолимый барьер. — Ладно. Как скажешь. Но если передумаешь... или если просто станет совсем невмоготу — звони. В любое время, хоть в три ночи. Я всегда на подхвате. — Я знаю. Спасибо, Вацлав. Его предложение было жестом дружбы, попыткой вытащить ее из скорлупы. И она оттолкнула его. Потому что внутри — пустота, которая поглощала все, даже самые добрые намерения. Дженсен еще долго стояла у окна, глядя, как город зажигает огни. Одиночество, которое она так тщательно выстраивала вокруг себя как защитную стену, внезапно стало ощущаться как тюрьма. Само Рождество наступило тихо и незаметно. Дженсен провела его так, как и предполагала: в полном одиночестве. Она не стала ничего готовить или включать душещипательные фильмы, только закрыла дверь на оба замка, достала с верхней полки шкафа почти полную бутылку виски, налила в тяжелый стакан и включила телевизор. На большом экране мерцала запись горящего камина — реалистичная компьютерная графика, имитирующая живой огонь с потрескиванием поленьев, трепетом горячего воздуха и мягким апельсиновым свечением. Дешевый цифровой суррогат уюта, который она нашла в глубинах сетевых архивов. Единственное, что Дженсен могла себе позволить — отметить факт. Да, сегодня праздник. Да, я одна. И это — мой выбор. Или иллюзия выбора. Виски был не средством бегства, а скорее аккомпанементом к ее мыслям, горьким, как сам напиток.