83. Логичная необходимость

Последние несколько недель Притчард пытался жить по принципу «выбросить из головы», методично, с почти маниакальным упорством разгребая гору зашифрованных данных, которые он успел стащить из «Пэлисейда» до того, как та цифровая ловушка едва не стала его могилой. Работа двигалась медленно — файлы были защищены на таком уровне, который заслуживал уважения даже от него. Пока дешифраторы корпели и захлебывались, Притчард брал сторонние заказы — взлом корпоративных баз, создание обходных путей для пиратского софта. Он делал это с обычной для себя виртуозностью, но без души — работа для оплаты счетов и для поддержания иллюзии, что жизнь идет своим чередом. Деньги текли, риски оставались на приемлемом уровне, но привычный кайф от взлома, от ощущения собственного превосходства над системами куда-то испарился. Рутина стала щитом, который Притчард возводил между собой и навязчивыми мыслями. «Пэлисейд» должен был стать триумфом, демонстрацией того, что он все еще лучший, что он может достать любые данные, даже из самого защищенного хранилища в мире. Вместо этого он чуть не угробил себя, застряв в цифровой ловушке, и его пришлось вытаскивать. И вытащила его она, рискуя собой и вломившись в систему вслед за ним, как какой-то рыцарь в сияющих доспехах, если представить эти доспехи сделанными из плохо скрываемого раздражения — профессиональное самоубийство для бывшего офицера безопасности. И Притчард прекрасно знал, что она полезла бы туда еще раз. Сессия закончилась. Заказчик, привередливый тип из сингапурского андеграунда, остался недоволен партией украденных биометрических шаблонов. «Слишком заметные», — написал он. Как будто ворованные отпечатки пальцев должны быть тихими. На экране остался только шифровальный водопад из хранилища. Все, что пока удалось разгрести, оказалось информационным мусором — протоколы встреч среднего менеджмента, устаревшие финансовые отчеты, технические спецификации на оборудование, которое уже сняли с производства. Обычно Притчард стирал неудачный товар без сожалений, но она попросила слить в сеть все полезное, что он сможет найти. Он создал новую папку с безликим названием //Temp/Archive/Junk_7, и сбросил туда лишние файлы вместе с аудиозаписью переговоров от девчонки-хакерши. Он переслушивал этот отрывок уже не единожды, и каждый раз его охватывала странная смесь торжества и самоотвращения. Торжества, потому что это было доказательство — она волновалась, по-настоящему. А самоотвращения — потому что он сидел здесь, как какой-то подросток, и слушал этот обрывок как мантру, и потому что эта запись стала для него наркотиком, который он принимал снова и снова, чтобы убедиться, что он для нее не просто бывший коллега и не инструмент, который можно выбросить. Они оба решили, что так будет лучше — расстаться, не объясняясь. Два сапога пара, черт возьми. Они так мастерски сыграли в это молчаливое прощание, что теперь Притчард не мог понять — была ли это правда или просто еще одна их общая великолепно исполненная ложь. Оба считали, что защищают друг друга, а в итоге получили лишь клубок взаимных обид. — Иди к черту, Дженсен, — прошипел он. — Иди к черту со всей своей ебаной самоотверженностью. Вранье. Все, что она сказала потом — вранье. Театр, лишь бы он отстал. Так почему же это знание не приносило облегчения? Притчард встал, с раздражением отпихнув кресло, и подошел к окну, заклеенному с внутренней стороны светоотражающей пленкой. Сквозь щель он видел кусок пустыря и сгорбленную фигуру какого-то бродяги, бредущего по заснеженной колее. Мир снаружи был таким же разбитым и холодным, как и его настроение. Его логово, расположенное на первом и техническом этажах заброшенного промышленного здания на самой окраине Детройта, стало одновременно крепостью, мастерской и кельей. Никто не искал его здесь, среди ржавых каркасов и выбитых окон, и в этом была его главная победа — исчезнуть. Прага. Она была там одна. Вляпалась в очередной корпоративный или правительственный заговор, с ее-то талантом притягивать неприятности... В очередной раз оттолкнула его, чтобы защитить. А кто защитит ее от нее самой, от ее готовности жертвовать собой ради каких-то абстрактных целей и «правильных» парней? Притчард представил ее в пражской квартире — пустой, безличной, как и все ее временные жилища. Наверняка она сидела там сейчас, наливая себе свой проклятый виски, и смотрела в стену с каменным выражением лица, которое скрывало за собой внутреннюю бурю. Мысль о том, чтобы лететь в Прагу, сначала возникла как абсурдная, почти кощунственная. Бежать за ней как какой-то несчастный щенок после того, как она так ясно дала понять, что его место — в прошлом? Чтобы... убедиться? Убедиться в чем? Что она жива? Притчард знал, что она жива. Что он ей не нужен? Это он тоже знал. «Привет, Дженсен, я тут подумал, что ты, возможно, искалечена после того, как спасала мою задницу, и мне нужно это лично проверить, прежде чем я смогу снова уснуть?» Нахер надо. Притчард заставил себя сосредоточиться на потоке символов, выплескивающихся на второй монитор — бесконечной каше из псевдослучайного мусора, которую предстояло превратить в осмысленные данные. Работа — единственное спасение от навязчивого голоса в наушниках и еще более навязчивых мыслей. Он мог бы взломать что-нибудь еще, найти новый заказ, налить себе чего-нибудь крепкого, но концентрация ускользала. Расшифровка данных из «Пэлисейда» напоминала археологические раскопки в цифровом пепле. Притчард методично просеивал гигабайты информации, двигаясь от одного зашифрованного блока к другому, отсекая лишнее с завидным для постороннего глаза терпением. Именно так, в глубине одного из файлов с ничем не примечательным названием «Протоколы_сертификации_Бета», он наткнулся на скрытый раздел — несколько строк, защищенных дополнительным изощренным шифрованием, которое потребовало от него еще пары часов непрерывной работы. Когда код наконец поддался, Притчард не увидел ни сенсационных разоблачений, ни списков заговорщиков. Перед ним было лишь сухое, почти случайное упоминание, вкрапленное в текст отчета о чем-то совершенно ином: «...попытка репликации образца «Омега» в условиях лаборатории «Белая спираль» не увенчалась успехом. Деградация клеточной линии наступила на 72% быстрее прогнозируемых моделей. Рекомендуется пересмотреть генетический базис или изолирующие протоколы...» «Белая спираль». Сам по себе этот обрывок не значил почти ничего. «Белая спираль» могла быть десятком разных вещей — от частной клиники до военного проекта, давно закрытого и забытого. Но Притчард это название уже видел. Не здесь, не в этих украденных файлах. Гораздо раньше — когда все давно списали Дженсен со счетов, а он, как последний идиот, рыскал по ее следам, как пес, не верящий в смерть хозяина. Он взломал ее планшет — не из любопытства, как клялся себе тогда, а ради ключей, ради хоть какой-то информации. Тогда это название не означало для него ровным счетом ничего — просто одна из сотен пометок, которые Дженсен делала в своем вечном поиске истины. Притчард счел это отсылкой к какому-то старому неважному делу, но теперь эта же фраза в контексте генетических экспериментов, выуженная из самого защищенного банка данных в мире, обретала совершенно новый зловещий оттенок. Зацепка. Маленькая, незначительная, но зацепка, информация, которая ей была нужна, то, что теоретически могло продвинуть ее расследование туда, куда он сам не мог даже заглянуть. Вот только Притчард не мог просто сбросить ей файл или отправить сообщение, потому что Дженсен никогда не делилась с ним своими заметками. Но не передать, скрыть? Невозможно. Он врал системам, корпорациям, заказчикам с темными лицами, играл в циничные игры с миром. Но Дженсен... С Дженсен он вел себя иначе. Именно ей он не врал. Даже когда это было бы проще. Даже когда это могло спасти его шкуру. Или ее. Оставался только один, чудовищно неудобный, нерациональный и потенциально взрывоопасный вариант. Личная встреча. Прилететь в Прагу и сказать ей все в лицо. И тут Притчард понял кое-что другое: чтобы объяснить, откуда он взял эту информацию, ему пришлось бы признаться в том, что он, пользуясь ее доверием и своим служебным положением, копался в ее личных записях. Он сразу же возненавидел саму идею этого разговора, необходимость вскрыть старые раны, вывернуть наружу свои давние и не самые красивые поступки, признаться в нарушении ее границ, которое, как Притчард отлично понимал, было формой предательства. Этот внутренний конфликт терзал его еще несколько часов. Он ворочался на своем потертом диване, вставал, снова садился за мониторы, бесцельно листая строки кода. В конце концов, чистая логика перевесила. Информация о «Белой спирали» была реальной и потенциально критически важной. Риск ее передачи по цифровым каналам — неприемлемо высок. Следовательно, единственный логичный выход — физическая доставка. А для этого ему нужно лететь в Прагу. Все остальное — его личные терзания по поводу давнего проступка и... неважно — было эмоциональным шумом, который следовало отсечь. Решение, принятое, казалось бы, на основе холодного расчета, тем не менее, принесло странное облегчение. Теперь у него был не порыв, не сентиментальный импульс, вызванный тоской, а официальный веский предлог. Деловой визит, если хотите. Обмен жизненно важной информацией. Он даже почти поверил в это сам. Почти. Притчард уже вводил поисковый запрос по аренде безопасных квартир в Праге. Безумие или нет, но он больше не мог сидеть в этой ракушке, притворяясь, что его не гложет мысль о том, что она там одна, и что в следующий раз, когда она бросится в огонь, его не будет рядом, чтобы либо остановить ее, либо прыгнуть следом. — Черт с тобой, Дженсен. Черт с тобой. Далее — подготовка. Первым делом — билеты. Не прямой рейс из Детройта, это было бы слишком просто. Через три разных анонимных прокси-сервера с использованием цепочки подставных кошельков Притчард построил запутанный маршрут: легенда простая и неброская — фрилансер-разработчик, направляющийся на неофициальную IT-конференцию. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Следующий этап — убежище. Он потратил целый день, аккуратно обесточивая и консервируя оборудование: серверы переведены в спящий режим с полным шифрованием активной памяти, системы безопасности переключены в пассивный режим наблюдения. Все должно было работать, питаясь от резервных батарей и не излучая ничего, что могло бы привлечь внимание сканеров. Его цифровое королевство замерло, погрузившись в анабиоз. Притчард обошел свою крепость, проверяя каждую метку, каждую ловушку. Все было приведено в состояние, в котором любое вторжение немедленно запустило бы протокол полного физического уничтожения данных и активировало систему оповещения. Последний взгляд на свое царство хаоса — мерцающие индикаторы погасли, вентиляторы замолчали. Похоже на склеп. Или на западню. Когда самолет наконец оторвался от взлетной полосы, унося его из душного мертвого Детройта, Притчард смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни. Он надеялся, что то, что он вез, стоило того, чтобы Дженсен простила ему способ, которым он об этом узнал. Все остальное он запер глубоко внутри под маской Сида Тэппера, технического консультанта из Канады. Бесконечные регистрации под чужим именем, долгие часы перелета и пересадок в душных транзитных зонах — все это прошло как в тумане. Притчард был настороже, сканируя лица, камеры, любые признаки интереса: реальные или мнимые — он уже не различал. Он пил безвкусный кофе, листал цифровые газеты, не видя текста, притворялся спящим. Внутри бушевал шторм из предвкушения, страха и стыда. Приземление в Праге ударило по нервам после долгой цепи перелетов и ночи, проведенной в кресле аэропорта в Берлине. Притчард вздрогнул, вынырнув из полудремы. За иллюминатором плыли унылые ангары, знакомые по всему миру огни посадочных полос — словно Детройт, только с другой вывеской. Он вышел из салона самолета вместе с остальными пассажирами, проследовал за указателями к паспортному контролю, мысленно повторяя легенду: технический консультант из Оттавы, приглашен на неформальную встречу разработчиков. Невидимо, неинтересно. Очередь разделялась на два потока: общий и «специальный контроль». Над вторым горела табличка с пиктограммой международного символа для аугментированных. К этой стойке никто не шел добровольно. Притчард влился в общий поток, надеясь, что его железо не вызовет срабатывания проверок первого уровня. Надежда была наивной. Едва он подошел к широкой зоне сканирования, как раздался мягкий, но настойчивый звуковой сигнал. Над аркой замигал желтый свет. — Pane, tady prosím, — буркнул пограничник, махнув рукой в сторону «специального контроля». Притчард молча кивнул и перешел к другой стойке. Ожидание в очереди растянулось на двадцать утомительных минут. Офицеры пограничной службы методично, с неспешной, почти театральной строгостью допрашивали каждого прибывшего. Мужчине с механической рукой пришлось продемонстрировать ее работу, показать сертификаты. Женщину отправили в бокс для дополнительной проверки. Когда подошла его очередь, Притчард протянул паспорт. Офицер бегло взглянул на документ. — Цель визита? — спросил он на ломаном, но понятном английском. — Деловая. IT-конференция, — ответил Притчард, стараясь, чтобы голос звучал ровно и устало, как у человека после долгого перелета. — Какая именно конференция? Где проходит? Кто организатор? Притчард назвал вымышленное, но правдоподобное событие, адреса и имена, которые заготовил. Офицер что-то вбил в терминал. — Вы аугментированы, мистер Тэппер? — У меня есть нейроинтерфейсы для работы. Они не представляют угрозы и не имеют внешних модулей, — ответил Притчард, понимая, куда идет разговор. — Чисто нейронные линки для программирования. — Документы на модификации. Подтверждение о безопасности. — У меня нет при себе физических документов. Вся техническая документация и сертификаты хранятся в цифровом реестре производителя. Я могу предъявить ссылку на... — Физические документы или штамп производителя в паспорте, — перебил его офицер, наконец подняв глаза. — Если у вас их нет, вам придется пройти процедуру досмотра. Он внес пометки в терминал и жестом указал на дверь из матового стекла рядом со стойкой. — Серьезно? Мои импланты сугубо внутренние. Они не подлежат обязательной декларации по вашему законодательству, если не имеют боевых или коммуникационных функций, — парировал Притчард, цитируя параграф, который изучил еще в Детройте. Он старался говорить спокойно, но внутри уже кипело. Это был чистый произвол, унижение ради унижения. — Решение принимаю я на месте, мистер Тэппер. Или вы проходите на инспекцию, или следующим рейсом летите обратно. У нас в Праге строгие правила безопасности. Притчард сглотнул ярость — бесполезную глупую ярость человека, попавшего в жернова системы, которая рассматривает его не как личность, а как потенциальную неисправность. Он знал, что Прага считается оплотом строгого контроля над аугментированными, но знать и ощущать на себе — разные вещи. — Хорошо, — сквозь зубы произнес он, забирая паспорт. Осмотр занял еще тридцать пять минут. Его завели в маленькую душную комнату, попросили сесть на стул посередине. Два техника в униформе, больше похожие на тюремных надзирателей, чем на медиков, включили сканер. — Полный перечень модификаций. Модели, серийные номера, даты установки, цели, — потребовал один из них. Притчард начал перечислять, опуская, разумеется, самые интересные детали. Процедура была унизительной в своей простоте: еще одно сканирование, вопросы о моделях, их возрасте, последней проверке на вредоносное ПО. Ему пришлось трижды повторить, что его модули не имеют беспроводных передатчиков, не являются оружием и не могут быть использованы для удаленного взлома в реальном времени. — Это кибернетические интерфейсы для работы с кодом, — в который по счету раз четко ответил Притчард, стараясь говорить ровно и профессионально. — Почему они установлены так глубоко? — спросил техник, глядя на результаты сканирования. — Это небезопасно для здоровья. — Это профессиональный выбор для минимизации внешнего воздействия и максимизации безопасности данных, — сквозь зубы объяснил Притчард, чувствуя, как терпение начинает давать трещину. — Они установлены с полным соблюдением медицинских протоколов. Техник переглянулся с напарником. Они что-то быстро сказали друг другу по-чешски. — Вам запрещен доступ к любым защищенным государственным или муниципальным сетям на территории Чешской Республики, — отчеканил техник. — Модели ваших модификаций будут внесены в реестр потенциально опасных. Любая попытка несанкционированного доступа будет рассматриваться как кибертерроризм. Вы поняли? «Потенциально опасных». От этих слов кровь ударила в виски. Он хакер мирового уровня, который мог в одиночку обрушить биржу или вскрыть любую корпоративную сеть, и если его сейчас занесут в списки... — Вы поняли? — повторил техник, повышая голос. — Да, — коротко бросил Притчард. — Понял. — Распишитесь здесь, здесь и здесь. Ему протянули три документа на чешском — отказ от прав, предупреждение, согласие на мониторинг. Притчард подписал, не читая. Его единственной целью сейчас было выбраться отсюда, не наговорив лишнего. Он понимал, что это система, отлаженный механизм унижения, предназначенный для того, чтобы такие, как он, чувствовали себя вторым сортом, просящим разрешения на существование. Притчард вышел из зоны контроля с ощущением, что его пропустили через пресс, выжав из него часть достоинства просто за то, что он осмелился оставаться самим собой. Он давно не сталкивался с официальными структурами лицом к лицу, предпочитая находиться где-нибудь подальше от всего этого, и забыл, каково оно — быть бесправным. Даже в Детройте при всех его проблемах такого откровенного, институционального хамства не было. Прага действительно оказалась оплотом ненависти, и он лишь мельком коснулся ее поверхности. Радовало только то, что он вообще прошел паспортный контроль, получив заветный жирный синий штамп — фальшивый документ сработал безупречно. Толпа выплеснула Притчарда в зону прилета — гул голосов на незнакомом языке, таблички с именами. Далее предстояло найти временную крышу, сориентироваться, понять, как подступиться к Дженсен, не спугнув ее саму и не нарвавшись на кого-нибудь еще. Притчард чувствовал себя чужим, голым без привычного кокона своих серверов. Каждый прохожий, каждый взгляд, задержавшийся на нем на секунду дольше обычного, заставлял внутренне сжиматься. Временная крыша оказалась... терпимой. Не легальный отель с камерами на каждом углу и регистрацией, и не вонючая ночлежка для отбросов. Через пару полутемных форумов и зашифрованных чатов Притчард нашел квартиру — выбрал ее за толстые стены, глухие ставни на окнах, выходивших во двор-колодец, и отсутствие камер в подъезде. Идеальное место для параноика, ценящего анонимность, но не готового полностью отказаться от базового комфорта вроде горячей воды и отсутствия тараканов в кровати. Хозяйка, пожилая женщина с усталыми глазами, приняла наличные без вопросов, вручила ключи и растворилась, оставив его наедине с вычурной мебелью и тикающими на кухне часами. Бункером не было, но для одной ночи — терпимо. Удобно? Относительно. Безопасно? Настолько, насколько может быть безопасно почти первое попавшееся место в незнакомом городе. Спал Притчард плохо: не своя кровать, звуки за стеной, давящая тишина европейской ночи после постоянного грохота Детройта — все это не давало расслабиться. Он перебирал возможные сценарии их с Дженсен встречи: ложь, которую она раскусит мгновенно; подозрение и гнев; правда, гарантирующая атомный взрыв. Каждый вариант упирался в стену ее возможной, и, скорее всего, вполне оправданной ярости. Притчард представлял себе ее холодные нечитаемые глаза, скрещенные на груди руки, и его собственная решимость таяла, как пражский иней на утреннем солнце. Как подойти? Что сказать первым? «Привет, Дженсен, я здесь, потому что взломал твои личные записи пару лет назад, а потом наткнулся на кое-что в украденных данных»? Звучало как начало очень плохого и очень короткого разговора. Мысль о том, чтобы просто сдаться и улететь обратно, не сделав ни шага, казалась на удивление соблазнительной. Притчард ворочался, проклиная пружины матраса и собственную нерешительность. Где ее перехватить? У ее дома? Слишком очевидно и опасно. На улице? Случайно «наткнуться»? Фальшиво и глупо. В каком-нибудь ее обычном месте? Он не знал ее пражских привычек. К утру он не придумал ничего гениального, решив сыграть на том, что умел лучше всего: на сарказме, отстраненности и деловом тоне. Свести все к обмену информацией, отбросив личное. Если, конечно, она даст ему такой шанс. Утро было пасмурным, но сухим. Город казался другим — более компактным, более обжитым, чем привычные ему руины. Здесь чувствовалась тяжелая многовековая история, вдавленная в булыжники мостовых, что вызывало у Притчарда странное ощущение легкой театральности. Он двинулся в сторону района, где, как он знал, жила Дженсен. Знание ее адреса было его маленькой тайной, темным грешком, который он позволял себе в моменты слабости. Он никогда не опускался до подглядывания через уличные камеры — это было бы уже откровенным безумием и нарушением всех неписаных правил, которые он для себя установил. Теперь он шел по этим улицам, и реальность казалась одновременно и знакомой, и чужой. Притчард чувствовал себя волком в слишком цивилизованном лесу. Что, если ее нет уже нет в городе? Что, если Интерпол снова отправил ее в командировку, на задание, в очередную точку мира, где пахнет порохом и предательством? Тогда весь его безумный перелет, все эти риски оказывались бессмысленными. Он будет сидеть здесь как дурак со своей бесполезной информацией. Притчард нашел скамейку в небольшом скверике, достал компактный планшет с экраном, защищенным от бокового обзора. Запустив несколько фильтрующих программ и подключившись к общедоступной незащищенной сети соседнего кафе, послал быстрый, почти мгновенный пинг. Цель — уникальный идентификатор инфолинка Дженсен. Поиск не местоположения с точностью до метра, а самого факта присутствия сигнала в городской сети — одиночный запрос, замаскированный под легитимный, почти неуловимый фоновый шум. Ответ пришел быстро — сигнал в черте города. Более того, где-то неподалеку, в радиусе нескольких сотен метров. Первая часть плана, если это можно было назвать планом, сработала. Притчард пошел наугад, следуя общему направлению сигнала, который его сканер теперь лишь периодически, с большими интервалами, мягко подтверждал. Прага мелькала вокруг него калейдоскопом старых фасадов и унылых бетонных коробок современной застройки. Он не видел красоты — было не до того. «Отличная идея, Фрэнк. Сталкерство — лучший способ вернуть женщину, которая тебя отшила». Сигнал замедлился, потом остановился. Притчард сверился с картой на мини-экране: координаты указывали на маленькую улочку, зажатую между более крупными артериями. Он свернул за угол и увидел кофейню — небольшую, с вывеской на чешском, которую он не стал даже пытаться прочесть. Большие окна, сквозь которые просматривались столики, стойка с эспрессо-машиной, несколько утренних посетителей с ноутбуками или газетами. Уютно. Обыденно. Совершенно неподходящее место для апокалипсиса, который назревал у него внутри. Сквозь окно Притчард увидел ее — Дженсен сидела за столиком у стены, перед ней чашка, скорее всего, кофе. Она смотрела куда-то внутрь заведения и, казалось, не видела шумного утра за стеклом. Ничто не выдавало в ней агента Интерпола, за исключением, пожалуй, собранности. Притчард замер, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. Он проделал путь через полмира, потратил силы и нервы, чтобы найти ее, и теперь стоял в двадцати метрах, не в силах сделать последний шаг. Что он скажет? Как войдет? У нее может быть встреча. Она может просто вышвырнуть его за дверь, не дав и слова сказать. Притчард вошел в кофейню с ощущением, будто переступает не порог заведения, а невидимого поля напряжения, центр которого находился за столиком у стены. Он выбрал свободный напротив, через один пустой — достаточно близко, чтобы Дженсен четко его видела, если поднимет глаза, и достаточно далеко, чтобы не выглядеть навязчивым. Снял куртку, повесил на спинку стула, сел лицом к ней. Дженсен не шелохнулась, не подала виду, что заметила его. Глаза скрыты линзами, за которым она прятала все — усталость, раздражение, расчет. Он всегда их ненавидел. Они, ее последний и самый надежный щит, превращали ее в идеальную статую, в нечитаемый интерфейс, за которым невозможно было угадать ни мысли, ни намерения, отнимали последнюю возможность определить ее настроение, понять, бушует ли внутри нее буря или царит ледяной штиль. Притчард поймал взгляд официантки, заказал эспрессо, уткнулся в экран планшета, делая вид, что поглощен мировыми новостями, которые его волновали чуть больше, чем никак — изображал делового человека, убивающего время. Его реальное внимание было приковано к силуэту напротив — к малейшему движению плеч, повороту головы. Они сидели так несколько минут, погруженные в тщательно инсценированное взаимное игнорирование, два острова в маленьком уютном мирке кофейни. Знакомый запах горького кофе смешивался со сладковатым ароматом свежей выпечки, создавая раздражающе обыденный фон для их немого противостояния. Притчард знал, что она пьет черный без сахара, знал это еще со времен Шариф Индастриз, и вид этой привычки сейчас вызывал странное чувство дежавю, смешанное с горечью. Дженсен чуть приподняла подбородок. Притчард узнал это движение мгновенно — внутренний вызов инфолинка, беззвучный разговор. Она нахмурилась, чуть поджала губы. Со стороны это выглядело как тихая сосредоточенность, но Притчард видел больше — кто-то говорил с ней явно не о приятном. Она недовольна. Дженсен резко отодвинула чашку, кивнула невидимому собеседнику и поднялась. Вот и все. Она уйдет, и он останется сидеть здесь с своей бесполезной информацией и несбывшимися надеждами. Она направилась к выходу, и Притчард уже приготовился к полному провалу, но в последний момент, проходя мимо его столика, Дженсен провела кончиками пальцев по краю столешницы — призрачное движение, рассчитанное исключительно на его восприятие, беззвучное сообщение, которое невозможно перехватить или записать. Жест, одновременно подтверждающий, что его присутствие замечено, и оставляющий дистанцию: «Я тебя вижу. Я знаю, что ты здесь». Дверь закрылась за ней, а Притчард позволил себе горькую усмешку. Такой он ее и помнил — никогда не открывающейся до конца, но и не отрезающей все пути к отступлению. В ее жесте он прочитал и досаду, и принятие, и даже, черт побери, что-то похожее на приветствие. Это вселяло какую-то призрачную надежду. Он допил свой кофе, отложил планшет. Теперь ему нужно было подождать. Через полчаса Притчард затерялся в утренней толпе, делая вид, что просто еще один турист. Он прошелся по соседним улицам, купил в киоске бутылку воды, сел на скамейку и сделал вид, что любуется архитектурой. Утро сменилось серым днем, людей на улице поубавилось. Притчард огляделся и направился к ее дому. Старый электронный замок на двери ее апартаментов — не шедевр безопасности. Для него — минутная работа, код был, скорее, формальностью. Притчард аккуратно подправил журнал событий, стерев следы своего входа, и чуть усложнил алгоритм отклика датчиков на будущее: чинил замок — старая привычка, и, возможно, слабая попытка искупления за вторжение. Дверь открылась бесшумно. Притчард вошел, закрылся изнутри, сбросил рюкзак на пол в крошечной прихожей, действуя с непривычной для чужака уверенностью, и неглубоко вздохнул. Та же обстановка, что мелькала по видеосвязи: мебель, книги в стопках, ворох бумаг, вывалившихся из папок. Он сразу же заметил размытые пятна на старом паркете в центре гостиной. Кто-то старательно их оттирал, но темно-коричневые следы, впитавшиеся в древесину, все же остались. Притчард представил себе сцену, которая здесь разворачивалась — кто-то был ранен, возможно, убит. И она, конечно же, была в центре этого. Он обошел комнату, убедившись, что он один, затем выбрал кресло в углу, откуда был виден и вход, и окно. Развернул кресло чуть сильнее в сторону двери, устроился поудобнее, положив руки на подлокотники. Он смотрел на дверь, слушая звуки города за окном, и гадал, сколько у него есть времени до ее возвращения, готовясь к разговору, который неизбежно должен был начаться с того, что он нарушил ее границы не только сегодня, но и пару лет назад.