86. Временный союз

Дженсен развернулась и прошла в спальню без единого слова. Теперь ей предстояло превратить это сугубо личное пространство во временное убежище для Притчарда. Процесс начался с методичного, почти автоматического устранения следов ее собственного пребывания. В спальне царил ее привычный бардак кочевницы — не горы хлама до потолка, как у него в Детройте, а... временный, будто она в любой момент была готова схватить рюкзак и уйти, оставив все это. Она пыталась, честно пыталась — но так и не смогла превратить временное укрытие в дом. К сожалению, за последние месяцы вещей и следов попыток обжиться ощутимо поприбавилось. Дженсен взяла с комода пачку старых отчетов, швырнула их в ящик стола. Разбросанные на комоде счета исчезли в том же ящике. Футболки, висевшие на спинке стула, вернулись в шкаф на полупустые полки. Не то чтобы ей было стыдно за беспорядок, но... странно. Обычно никто, кроме нее, сюда не заходил, даже Вацлав старался держаться подальше. А Притчард... Дженсен поймала себя на мысли о нем — не как о хакере, не как о бывшем коллеге или любовнике, а как о Фрэнке. О его язвительных комментариях, которые врезались в память острее событий и отчетов. О том, как она доверяла ему свою жизнь на заданиях, в цифровых лабиринтах и в тот хрупкий момент возвращения из небытия. Он никогда не лгал ей. Даже сейчас, признаваясь в своем вторжении, он не пытался приукрасить или оправдаться. Эта черта, всегда раздражавшая и одновременно притягивавшая, сейчас становилась ключевой в хрупком уравнении их вынужденного союза. Он здесь. Полгода назад все было наоборот. Она была призраком, выброшенным из собственной жизни, с провалами в памяти, без крова над головой и ощущением, что весь мир — минное поле. Он ее приютил, ничего не спрашивая, не требуя объяснений, просто... потащил к себе, чуть ли не за руку. Теперь она возвращала «долг»? Нет. Долг — это холодная сделка. Долг можно было отдать деньгами, информацией, прикрыв спину в перестрелке. А здесь было доверие, пробивающееся сквозь броню отчуждения, что-то глубже обязательств и старше обид. Как будто невидимая нить, оборванная в Детройте резким «Ты свободна», вдруг снова натянулась. И Дженсен, против всех своих правил, дала слабину. Хакер Притчард не стал бы так рисковать ради сухих фактов. Значит... значит, он тоже не смог. Упертый, саркастичный, вломившийся в ее крепость со своим надуманным предлогом, горькой правдой и этой дурацкой верностью. Странный расклад. Опасный. Но... неизбежный. Дженсен принялась за уборку: собрала разбросанные эскизы, аккуратно сложила книги, протерла пыль, потом сняла часть одежды с единственного стула и с вешалки. Проверила розетку и протянутый к столу удлинитель — все работало. Она оставила ему чистую функциональную зону для его железа, его схем, его цифровой жизни. Жест капитуляции или стратегическая необходимость? Она сама не могла дать однозначного ответа. Затем настала очередь техники. Дженсен отключила системный блок и монитор, бережно, несмотря на весь свой цинизм, перетащила их в гостиную и установила на стол у окна. Сумку с вещами затолкала под диван. Новый лагерь разбит: теперь ее личное пространство ограничивалось гостиной и ванной, а спальня с оборудованным рабочим местом переходила под его юрисдикцию. Неудобно, но сойдет. Притчард, оставшийся на кухне, слышал доносящиеся из спальни звуки — скрип ящиков, шуршание ткани, какой-то грохот. Затем он увидел, как она прошла в гостиную с сумкой, потом вернулась и вынесла монитор, а следом и системный блок. Фраза о том, что он наконец-то дождался приглашения в ее спальню, пусть и в таком странном формате, вертелась на языке, но он сдержался. Сейчас, в этой шаткой, только что установившейся тишине после бури, любая колкость могла стать спичкой, брошенной в бензин. — Стол в спальне свободен, — сообщила Дженсен, запинывая сумку под диван. — Розеток там достаточно. Места для твоего... барахла, — она слегка кивнула на его рюкзак в прихожей, — должно хватить. Если нет — скажешь. Притчард поднял глаза. Не «я освободила», не «можешь пользоваться». Он взвешивал каждое слово на предмет скрытых смыслов или ловушек. Ее стресс от попытки вспомнить, кажется, отошел на второй план, оставив после себя усталую решимость и практичность — Дженсен освобождала ему пространство не как временному гостю, а как соратнику, которому предстоит работа. — Спасибо, — наконец сказал он. — Пока хватит стола и розетки. Притчард затормозил на пороге спальни с рюкзаком в руках, осматриваясь, как в первый раз. Реальность оказалась сложнее мечты — он чувствовал себя одновременно и нужным, и лишним. — Уютно, — буркнул он. — Заткнись и заходи. Притчард разложил ноутбук, подключил два компактных усилителя сигнала. Его «гнездо» заняло меньше места, чем она, вероятно, ожидала — он путешествовал налегке. Дженсен прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как он раскладывает оборудование на ее столе в ее спальне, и изображая абсолютную невозмутимость. — Список нужного железа составишь? — спросила она. — Если потребуется что-то критичное — скажи. Попробую достать. Он обернулся, удивленный. — Серьезно? А вдруг я запрошу серверную стойку? Дженсен фыркнула. — Стойку оставь на потом. Для начала хватит того, что поместится в комнате. — Обижаешь, — он с преувеличенным достоинством подключил последний кабель. — Я же не вандал. Список будет скромным. Притчард сосредоточился на списке: портативный крипто-ускоритель, пара мини-серверов, высокоемкий SSD — минимум, без которого серьезный анализ займет вечность. Работа успокаивала, возвращая его в знакомую колею. — Без этого будем ковыряться ближайшую сотню лет. Знаешь, где в Праге можно найти что-то подобное... без лишних вопросов? Дженсен взяла список, пробежалась глазами. — Посмотрю по своим каналам, — пообещала она. — У Вацлава наверняка валяется что-то подходящее. Имя механика сорвалось с языка само собой, как что-то обыденное. Притчард на долю секунды замер, но промолчал. «Пусть думает, что хочет». — Вацлав? —­ все же переспросил он, стараясь звучать нейтрально. — Местный гений хаоса, — пояснила Дженсен, складывая листочек. — Мой механик. В ее тоне прозвучала знакомая Притчарду нота — легкая, почти невесомая ирония над абсурдностью жизни. — Он полезный, и у него бардак, в котором можно потерять целый танк. Или, наоборот, найти. Как повезет. Притчард кивнул, возвращаясь к настройке ноутбука. — Надеюсь, он не спросит, зачем тебе это. — Спросит, но у меня есть право не отвечать. Он поворчит, но поделится, — Дженсен оттолкнулась от косяка. — Не засветишься? Притчард покосился на нее с недоверием. — Мои железки светятся меньше твоего инфолинка в режиме ожидания. Если только ты не подозреваешь меня в установке маячка для Иллюминатов прямо посреди твоей спальни. — Начну подозревать — сразу вышвырну отсюда. — Предупреди заранее, чтобы я успел взять обратный билет, — добавил он с легкой, пробной иронией. Дженсен не отреагировала. — С билетами не торопись. Раз уж вломился — отработай сполна. — Постараюсь не разочаровать, — парировал Притчард. Диалог катился: не так легко, как в самые лучшие времена, но без ледяных пауз и агрессии. Стена между ними дала трещину, но еще стояла. Оба помнили Детройт, обоюдное бегство и полгода тишины, но под всем этим лежала крепкая основа — их командная работа, доверие профессионала к профессионалу. И эта основа начинала пробиваться сквозь нагромождение обид. Дженсен плюхнулась в свое кресло — большое, потертое, единственный по-настоящему ее уголок в этой квартире, закинула ноги на низкий журнальный столик, заваленный журналами, достала другой, более мощный планшет, запустила его. Мир угроз, заговоров и заданий снова захватил ее, но уже фоном, привычным гулом, в который странным образом укладывалось присутствие Притчарда за стеной, возившегося с проводами и тихо ворчащего на слабый сигнал. Притчард, сидя за столом в спальне, чувствовал себя как во сне: его хакерское гнездо в сердце ее крепости, ее вещи в сумке под диваном, ее спокойное упоминание какого-то «Вацлава», и этот... почти нормальный разговор. Он ловил обрывки ее мыслей за стеной, сам ритм ее присутствия: легкий стук по экрану планшета, едва слышный вздох, когда что-то не сходилось. Притчард взял наушники, но не надел их — пусть пока звучит этот тихий пражский быт на двоих. Он все равно скоро закончится. Паранойя шептала: не надо, не связывайся, не навязывайся, но желание нормальности пересилило. Дни в пражской квартире потекли странным неровным течением, как вода по трещинам в бетоне. Установился ритм — не комфортный, но терпимый, как перемирие, скрепленное необходимостью и тихим негласным пересмотром границ. Утро начиналось с кофе, черного, крепкого, без сахара. Дженсен варила на двоих, пока Притчард вылезал из спальни, помятый и с покрасневшими от долгого вглядывания в экран глазами. Они редко говорили в эти первые часы, обмениваясь кивками, кружками, иногда — пачкой сигарет, брошенной на стол. Молчание стало фоном их совместного существования. Оборудование появилось на второй день — на столе в «его» спальне появился пластиковый контейнер. Он уже стоял там, когда Притчард вынырнул из восьмичасового хакерского транса и безуспешных попыток найти хоть что-то в расшифрованных файлах. Внутри — ровно то, что он просил: компактный крипто-ускоритель модели, которую Притчард видел только в каталогах, два высокоемких мини-сервера, явно б/у, но в отличном состоянии, и новенький запечатанный SSD внушительного объема. Оборудование оказалось первоклассным, подобранным точно под его запросы, словно жест доверия к его профессионализму, к тому, что он делает для нее. — Подойдет? — спросила Дженсен, кивнув на контейнер. Ни «я достала», ни «было сложно». Просто факт. — Более чем, — ответил Притчард, подключая ускоритель к ноутбуку. — И монитор я у тебя тоже заберу. Спасибо. Дженсен коротко кивнула и растворилась в коридоре. Через минуту хлопнула входная дверь. Она ушла. На сутки? Двое? Притчард не спрашивал. Ее мир — Интерпол, «Джаггернаут» — требовал своего. Работа закипела. Притчард погрузился в свой мир: мерцающие экраны, бегущие строки кода, тихое жужжание нового оборудования. Ее заметки лежали рядом — скупые отрывистые строчки, написанные ею и потерянные ею же. Это было невыносимо странно — копаться в ее прошлом, зная, что Дженсен не может сделать это сама. Притчард раз за разом перебирал содержимое ее планшета, выискивая малейшую деталь, которую мог упустить, и находя те же скупые крохи. Ничего нового. Он копался в своих шифрованных трофеях из проваленного заказа, разбирая корпоративный мусор до дна — ни одного дополнительного упоминания лаборатории. Казалось, та единственная строчка была случайной песчинкой в пустыне, и вынужденная безрезультатная археология выводила его из себя. Разочарование копилось, но гнало его дальше — он должен был найти что-то для нее, методично проверяя каждый байт. Его ритм жизни здесь был... специфическим. Он мог просидеть за экранами до рассвета, погруженный в потоки кода и данных, затем рухнуть на кровать на пару часов, чтобы снова вернуться к работе. Питался чем придется — бутербродами, тем, что она иногда приносила, или что находилось в ее скудных запасах. Все остальное — по остаточному принципу. Он существовал в своем коконе цифрового поиска, лишь изредка выныривая, чтобы вскипятить чайник или перекинуться парой слов. Дженсен сунулась уточнить о ходе процесса всего один раз, и Притчард заранее заготовил целую тираду о том, что подобные вещи быстро не делаются, и не хочет ли она в таком случае воспользоваться помощью своего обожаемого Коллектива, но, к его удивлению, отповедь не потребовалась. — Ничего? — спросила она тихо. Не «Нашел что-нибудь?», а просто «Ничего?», как будто уже знала ответ. Притчард снял наушники, потер переносицу. — Ноль, — он откинулся на стуле. — Твои заметки — крохи. Архивы — пока пусто. Лаборатория упоминается только в том контексте, что я тебе уже сказал, ни имен, ни мест, ни связей, как будто все следы тщательно зачистили. Дженсен кивнула, оперлась о дверной косяк, рассматривая его. Он явно мало спал, блуждая по всем этим своим цифровым прериям. Она видела это состояние раньше — когда время течет иначе, а реальность отступает перед потоком данных. — Бывает, — произнесла она наконец, без упрека и не пытаясь его подбодрить. — Не торопись. И... ешь нормально. В холодильнике есть, что разогреть. — Всегда мечтал о сутках в тридцать часов длиной. — Ты выглядишь как в старые времена перед дедлайном. Притчард усмехнулся, но без обычной язвительности. — Только дедлайн теперь — твоя память. И он, черт возьми, неумолим. Дженсен не ответила. Он ждал, что она скажет что-то еще, но она просто оттолкнулась от косяка. Она жила своей жизнью. Ее график был предсказуем только в своей непредсказуемости. Иногда она возвращалась поздно вечером, пропахшая дымом, холодом и чужими улицами, с новыми царапинами на синтпластике или едва заметной тенью усталости под глазами. Иногда — исчезала на сутки, возвращаясь еще более мрачной, чем уходила, и молча заваривала чай на двоих. Притчард не лез. Никаких вопросов «как прошел день?» — они оба знали, что ее дни редко заканчиваются хорошо, да и знание редко шло ему на пользу, заставляя его лезть в опасные сети, рисковать, а она уже однажды вытаскивала его из цифровой ловушки, и не факт, что им повезет снова. Дженсен не делилась деталями: ни именами, ни целями, ни рисками. Притчард видел, как она нервничает, когда читает что-то особенно мрачное, слышал, как она сильнее затягивается сигаретой после сложного звонка. И он знал, почему. Страх за его безопасность был для него очевиден, как и страх, что его присутствие здесь само по себе мина замедленного действия для них обоих. Одно неверное движение — и взрывом накроет их обоих. Она все еще пыталась его беречь, пусть и теперь, когда он был уже по уши в ее прошлом. Их совместное проживание постепенно теряло острые углы неловкости. Притчард научился не вздрагивать, когда она внезапно возвращалась ночью. Дженсен перестала замирать на пороге спальни, видя его склоненную над экраном голову. Он оставлял ей кофе в термосе на случай, если она уйдет рано. Она иногда приносила фрукты, молча оставляя их на кухонном столе. Они научились существовать рядом, не наступая друг другу на пятки. Иногда они ужинали одновременно, молча, но без гнетущего напряжения первых дней. Он мог что-то пробормотать про тупые протоколы шифрования, а она в ответ фыркнуть. Их редкие разговоры за чаем или сигаретой постепенно обрастали знакомыми колючками обоюдного сарказма, но дистанция оставалась, особенно в том, о чем не говорилось вслух. И главное — ее взгляд. Притчард начал ловить его на себе, когда она думала, что он не видит: когда он, рассеянный, искал свою кружку, которую сам же и поставил в раковину, или когда рассказывал об очередном тупике в расшифровке, а она слушала, делая вид, что ей все эти технические тонкости не особо интересны. Чтобы отвлечься от бесплодного просеивания цифровых песков, Притчард начал осторожное наступление на другой фронт — границы ее памяти. Не через болезненные провалы, а через общие точки соприкосновения. Разговоры возникали спонтанно, в паузах между их странным сосуществованием. Результаты «исследования» оказались обескураживающими — она помнила все, что знал он, даже «Панхею», но Дженсен наотрез отказывалась рассказывать ему о том, что происходило в те часы, когда связь между ними оборвалась. Она забыла только то, что было скрыто от всех, включая ее саму. Пробел — конкретный, целенаправленный, там, где его не было на связи, где она была одна, и четко локализованный: все, что было связано с Мишель Уолтерс и теми письмами от детектива. Попытки приблизиться к этим темам вызывали немедленную реакцию — бледность, головокружение, кровь. Защитный барьер стоял насмерть, становясь их общим тупиком. Давить было нельзя, но и отступать — тоже. Облегчения это не приносило. Знать, где дыра — не значит знать, что в ней скрыто. Для Притчарда это были всего три заметки и два электронных письма в ее планшете. Цифровые артефакты, строки, которые он когда-то читал в ее отсутствие, чувствуя себя немного виноватым за это вторжение, но оправдывая это необходимостью. Для нее же каждая попытка прикоснуться к ним была похожа на попытку пройти сквозь стену. Притчард банально боялся просто зачитать ей ту переписку — Дженсен дважды чуть не рухнула, пока пыталась вспомнить, где она тогда бродила, пока искала Сэндовала, зато, отдышавшись, почему-то назвала Таггарта мудаком. Не то, чтобы Притчард был с ней не согласен, но выглядело это... по меньше мере занятно. — Ладно, давай еще раз, но с другого конца, — сказал он, откидываясь на спинку кресла и глядя в потолок, чтобы не видеть ее лица. — Ты помнишь, что Шариф переслал тебе переписку с каким-то детективом. Верно? Дженсен, сидящая напротив на диване, кивнула. На полу у ее ног лежала окровавленная салфетка. Вторая попытка сегодняшнего вечера окончилась так же, как и первая — ничем, кроме растущей боли за глазами и металлического привкуса на языке. — Помню факт, — тихо ответила она. — Не помню содержания. Притчард сглотнул. Он-то знал, что там был отчет частного детектива, нанятого Шарифом, — сухой безэмоциональный текст, сообщавший, что люди, которых Ада Дженсен всю жизнь считала своими родителями, не были ей кровными родственниками. Ее настоящие родители, их имена, их судьба — все это оставалось него загадкой. Он даже смутно припоминал тот вечер, когда она получила эти письма. Он сам тогда метался по офису, раздраженный и взвинченный, потому что Шариф, переписываясь с этим детективом, оставил дыру в безопасности размером с амбарную дверь. Притчард тогда был поглощен тем, чтобы ее заткнуть, и почти не обращал внимания на Дженсен, пока она не вылетела из своего кабинета, едва не сбив его с ног. Он, увлеченный своей кибер-войной, тогда даже не подумал спросить, что случилось, считая это слабостью, которую она сама бы презирала. Теперь эта сцена всплывала в памяти, принося с собой запоздалую жалость и чувство вины. Ее голос выдернул его из самобичевания. — Фрэнсис, — тихо начала Дженсен, и использование его имени заставило его встрепенуться. — Что там было? В тех письмах? — Там было... кое-что о твоем прошлом, — Притчард выбирал слова с нехарактерной для него осторожностью. — Не самое приятное чтение. — Ты боишься, что я не выдержу? — Да, черт возьми, боюсь! Ты не видишь себя со стороны после этих попыток! Ты бледнеешь, у тебя кровь носом идет, ты чуть не падаешь в обморок от нескольких строчек текста! А это... это не несколько строчек. И я не знаю, что случится, если я просто прочту это вслух. Так что давай сама, Дженсен. Она не ответила, потянувшись к пачке сигарет на столе и хмуро косясь на Притчарда, закинувшего ноги на подлокотник кресла. Длинные нервные пальцы хакера. Тонкий шрам — ровная линия, опоясывающая запястье, слишком правильная, чтобы быть случайной. Дженсен зацепилась за эту маленькую чужую деталь, потому что это было проще, чем копаться в собственной разрушенной памяти. — Откуда шрам? — спросила она, указывая сигаретой в его сторону. Притчард вздрогнул, инстинктивно натянув рукав водолазки ниже. — О, теперь мы перешли к допросу? Я надеялся, ты поинтересуешься о моей первой любви или о том, где я провел самый романтичный вечер в своей жизни. Предсказуемо, Дженсен. Как полицейский протокол. — Ты никогда не говорил, что... — Прости, что не соответствую твоим ожиданиям откровенности! — оборвал он ее. — Может, ты хочешь, чтобы я выложил перед тобой всю свою биографию по пунктам, пока ты сама не можешь вспомнить даже то, что ела на завтрак в прошлый вторник? Или, может, начнем с твоих шрамов? Начиная с того, на левой ключице, и заканчивая... Притчард осекся, поняв, что зашел слишком далеко. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно, черт побери. Просто... не сейчас. Хорошо? Не сейчас. Они были похожи в этом — оба несли свои шрамы, и внешние, и внутренние, предпочитая делать вид, что их не существует. Дженсен не настаивала. Ее тревога росла, как иней на стеклах — почти невидимая, но неумолимая. Каждый раз, возвращаясь и видя свет в щели под дверью спальни, где Притчард сидел, уткнувшись в экраны, Дженсен ощущала глухое раздражение. Он здесь слишком долго: день, два, теперь уже почти неделя. Каждый лишний час увеличивал шанс, что кто-то выследит его через нее. Она знала его цифровую, почти параноидальную осторожность, но физический мир был другим. Его убежище в Детройте — далекое и глухое. Здесь же он — живая мишень в зоне ее боевых действий. — Тебе пора подумать об отъезде, — бросила она утром, ставя перед ним кружку с кофе. — Это становится рискованно. Для тебя. Притчард знал, что она права, но согласиться с ней — значило уехать. А уезжать он не собирался: не сейчас, не когда они были так близко... и одновременно в глухом тупике. — Ты зря паникуешь. Или ты просто ищешь повод меня сплавить? — Повод? Ты сам — ходячий повод для беспокойства с твоим умением лезть, куда не просят, и сарказмом на грани фола. — О, спасибо за заботу, — огрызнулся он. — Но я не ребенок и не твой подопечный. И пока я не выжму хоть что-то полезное... я никуда не уеду. Считай это моей новой навязчивой идеей. Дженсен даже не попыталась спорить — упрямство Притчарда, когда он пребывал в отвратительном настроении, было легендарным. Она не могла силой выдворить его. И... не хотела. В этом и была ловушка. Бессмысленность их авантюры с каждым часом становилась все очевиднее — они зря это начали. Притчард замыкался в себе, Дженсен чувствовала, как стены квартиры сжимаются. Монотонное постукивание по клавиатуре, сначала казавшееся обнадеживающим, теперь действовало на нервы. Очередная попытка прорваться через ментальный барьер оборачивалась лишь раскатистой головной болью и тошнотой. Из-за двери в спальню раздалось шипение открываемой банки и сдавленное ругательство. Энергетик. Уже третий за сегодня. Дженсен потушила сигарету, зашла в спальню, даже не потрудившись постучать, и отобрала у Притчарда злосчастную банку. — Дальше так нельзя. Он даже не попытался вернуть себе отнятое. — Еще один протокол... — Не поможет. Ни твои протоколы, ни мое насилие над памятью. — А что, по-твоему, сработает? — устало усмехнулся он. — Медитация? Групповая терапия? — Смена обстановки, — отрезала она. — Пойдем подышим, пока оба тут не захлебнулись. Притчард не повернул голову, продолжая демонстративно что-то печатать. — Превосходная идея. Пойдем гулять, а тем временем кто-то, возможно, взломает наконец этот шифр. О, подожди, это же моя работа. — Я не могу больше сидеть в этой коробке и смотреть, как ты срастаешься со стулом, — перебила она. — Мы не сдвинулись с мертвой точки. Мы деградируем. Притчард медленно оторвался от экрана — прогулка по Праге. Вместе. Ее предложение казалось одновременно абсурдным и необходимым, как глоток воздуха после удушья. — Это самая бесполезная идея за всю неделю. — Нет. Бесполезная идея — продолжать это. И я тебя не прошу. Я сообщаю. — Я не твой подчиненный. — А я не сиделка для упрямых ослов, застрявших в цифровом болоте. Ни сил, ни настроения спорить с Дженсен у него не было. Притчард посмотрел на время и устало потер виски. — Я что, настолько страшно выгляжу? — Как затюканный архивный гном, — заявила она. — Ладно, — согласился он неожиданно для себя. — Мозги кипят. Твои — от попыток вспомнить невспоминаемое. Мои — от попыток найти ненаходимое. Пойдем отсюда. Прага встретила их колючим холодом и ранними сумерками. Город, который был для Притчарда лишь точкой на карте и местом ее дислокации, вдруг обрел объем, запах, звук — гул трамваев, смех из пабов, рекламу в метро. Сначала шли молча. Потом он заговорил — не о работе, о безделицах: о том, как нелепо выглядят местные модные тенденции, о странной архитектуре одного из домов напротив, о вкусе местного пива, которое он рискнул попробовать вчера вечером. Дженсен отвечала сдержанно, но без раздражения. Притчард украдкой взглянул на нее — она шла рядом, руки в карманах куртки, воротник поднят. Ее профиль на фоне темнеющей реки и городских огней был резким, сосредоточенным, но она не оглядывалась через плечо с профессиональной настороженностью. Тоже устала. Притчард смотрел по сторонам — на подсвеченные витрины, на мост через темную воду канала, на старую фонарную стойку, увитую проводами: странно мирно на контрасте с войной, которую они оба вели внутри и снаружи. — Красиво, — неожиданно пробормотал он . — Да, — коротко согласилась Дженсен, покосившись на патрульный дрон, медленно парящий над другой стороной улицы. — Спасибо за то, что прилетел. Он достал пачку сигарет, предложил ей. Она, после секундного колебания, взяла одну. Он прикурил сначала ей, потом себе. — Все равно считаю, что ты преувеличиваешь риски. — Не в тебе дело, Притчард, — ответила она, рассматривая пару мужчин, слишком медленно идущих впереди. — Во мне. Я — магнит для неприятностей. И ты болтаешься тут слишком близко и слишком долго. — Значит, что? — спросил он, глядя на воду. — Выставишь меня, чтобы я не сгорел в твоем благородном пламени? Дженсен затянулась, долго выдыхала дым. — Не знаю, — призналась она тихо. — Пока не знаю.