87. Сплошная головная боль

Присутствие Притчарда в квартире создавало странный диссонанс, фоновый шум, к которому Дженсен не могла привыкнуть. С одной стороны — привычная, почти уютная рутина его ворчания, монотонное постукивание по клавиатуре. С другой — постоянное фоновое напряжение, словно в воздухе висел неозвученный вопрос, ожидающий своего часа. Дженсен не могла определить природу этого беспокойства. То ли это была естественная нервозность от того, что ее личное пространство, тщательно выстроенную крепость одиночества, теперь оккупировал другой человек, да еще и такой сложный и колючий, как Фрэнсис Притчард, то ли его методичные, настойчивые попытки встряхнуть ее память начинали давать непредсказуемые побочные эффекты. У нее не было галлюцинаций, не всплывали внезапные картинки перед глазами, не звучали голоса в голове. Пробелы в памяти оставались такими же плотными и непроницаемыми, как и прежде, но внутри поселилось смутное неоформленное ощущение. Не тревога в чистом виде, хотя ее отголоски были. Не обида, хотя и это чувство она смутно узнавала. Что-то, что не хотело облекаться в мысли или образы, а просто было — тяжелым необъяснимым грузом на душе. Дженсен игнорировала его, как игнорировала легкую боль, надеясь, что со временем все рассосется само собой. Сейчас у нее не было ни психических, ни временных ресурсов, чтобы разбираться в собственных непонятных чувствах — слишком много реальных проблем требовали ее концентрации. Одной из таких проблем была Делара Озен. После операции по вытаскиванию Герреро с базы «Свалки» Дженсен надеялась, что избежит обязательной в таких случаях беседы с психологом. Но бюрократическая машина Интерпола была неумолима, и вскоре в ее расписании появилась очередная «плановая беседа после работы в жестких условиях». Дженсен надеялась, что исключительный статус и расположение Миллера позволят ей увернуться, но Озен, очевидно, взялась за штаб с новой силой, наводя порядок во всем, что касалось морального состояния сотрудников пражского отделения. Уклоняться дальше было бессмысленно и подозрительно. Кабинет Озен не изменился, снова пахло этим чертовым апельсином. Дженсен заняла свое обычное место напротив психолога, приняв нейтральную, слегка отстраненную позу. — Ада, спасибо, что нашла время, — начала Озен, профессионально улыбаясь. — Как ты себя чувствуешь в последнее время? Я заметила, что в период праздников ты выглядела несколько... подавленной. Все в порядке? Дженсен слегка откинулась на спинку кресла, демонстрируя расслабленность, которой даже близко не было. — Смена времени года. Ничего особенного. — Речь не обязательно о рабочей эффективности, — мягко парировала Озен. — Мы все люди. Иногда стоит признавать свои эмоции, чтобы они впоследствии не мешали. — Я держу свои эмоции под контролем, — отрезала Дженсен. — Это необходимое условие для выживания в поле. Озен кивнула, делая пометку на своем планшете. Дженсен оценила этот жест — все, что она говорила, фиксировалось и анализировалось. — Понимаю, — Озен не стала настаивать. — Тогда давай поговорим о другом. Что ты думаешь об Экторе Герреро? Вопрос прозвучал неожиданно, но Дженсен не дрогнула. — В каком смысле? — Как о человеке, — уточнила Делара. — О человеке, который вынужден играть на два фронта, постоянно балансировать на грани. Из-за постоянного стресса такие люди иногда... переходят определенные границы. Запутываются в собственной легенде. Как ты к этому относишься? Вопрос прозвучал невинно, но Дженсен мгновенно насторожилась. Она внимательно посмотрела на психолога, пытаясь прочитать скрытые мотивы. Озен явно к чему-то вела, и это что-то было связано с ее собственным положением. — Любой агент под прикрытием рискует своей психикой, — ответила Дженсен, тщательно подбирая слова. — Но мы проходим отбор и подготовку именно для таких ситуаций. Я не могу говорить за Герреро. Я могу лишь констатировать, что он выполнил поставленную задачу и добыл ценную информацию. Его методы — это его выбор, обусловленный средой, в которой он находился. — Ты оправдываешь его действия? — уточнила Озен, слегка склонив голову. — Я их понимаю, — поправила Дженсен. — Понимание и оправдание — разные вещи. В нашей работе иногда приходится пачкать руки, чтобы добиться результата. Озен снова что-то записала, затем подняла глаза на Дженсен, и ее выражение лица стало чуть более заинтересованным. — Давай вернемся немного назад. К твоей первой встрече с Герреро в «Пентхаусе». Можешь рассказать об этом? Дженсен почувствовала легкий укол раздражения. Она предвидела этот поворот. — Все детали операции зафиксированы в отчете, — ответила она, сохраняя ровный тон. — Его можно запросить для ознакомления. Я уверена, там все изложено достаточно подробно. — Отчеты — это сухие факты, бюрократическая процедура, — не отступала Делара. — Они не передают атмосферу, не отражают те нюансы, которые могут быть важны для понимания общего состояния агента. Например, уровень стресса, моральный дискомфорт... — С того момента прошло несколько месяцев, — мягко упиралась Дженсен. — Я не склонна детально анализировать и хранить в памяти эмоциональный окрас каждой операции. В нашей работе это контрпродуктивно. Особенно когда речь идет о коллегах под прикрытием, чья работа по определению связана с необходимостью пересекать множество условных границ. Она сделала небольшую паузу. — Если бы я зацикливалась над каждой подобной ситуацией, я бы не справлялась со своими обязанностями. Я уважаю работу агентов вроде Герреро, но мой фокус — на выполнении поставленной задачи, а не на личностных оценках. Озен внимательно смотрела на нее, и Дженсен поймала себя на мысли, что за этой маской профессиональной заботы все сильнее видит аналитический интерес, больше похожий на изучение подопытного образца. — Это очень... прагматичная позиция, — заметила Делара с легкой, почти неуловимой нотой сомнения. — Но даже самый прагматичный человек не может полностью отключить эмоции. Это противоречит человеческой природе. — С моим набором модификаций, — холодно ответила Дженсен, — понятие «человеческая природа» становится довольно размытым. Если принимать все близко к сердцу, можно быстро сгореть. Я научилась дистанцироваться. Делара прищурилась так, словно искренне сожалела, что Дженсен говорит о себе именно в таком уничижительном на ее взгляд ключе. — Дистанцироваться от коллег? Или от собственных чувств? — мягко спросила она. — От всего, что может помешать принятию верного решения в стрессовой ситуации, — четко ответила Дженсен. — Герреро был активом, а моя задача — обеспечить его безопасность. Все остальное не имело значения тогда и не имеет значения сейчас. — Время многое меняет, Ада, например, воспоминания. Я знаю, что тебе не нравятся эти сессии, но они полезны. Я читала твой отчет о «Пентхаусе». Удивительно, что Герреро тогда остался жив. В сознании Дженсен будто щелкнул выключатель. Весь ее предыдущий настрой — сдержанный, осторожный — мгновенно испарился. — Что? Ты бы предпочла, чтобы я его пристрелила? — Нет, я... — Озен сделала небольшую паузу, будто подбирая слова. — В той ситуации никто не стал бы тебя винить, если бы... если бы все закончилось иначе. — Все закончилось так, как закончилось, — отрезала Дженсен. Психолог не стала настаивать, лишь кивнула, принимая этот ответ как данность. — Что ж... за последние месяцы тебе пришлось многое пережить. Очень важно постоянно сверять информацию. Нам с тобой предстоит еще много работы. Дженсен не собиралась предоставлять Озен больше материала для психологических опытов, решив, что с нее хватит. — Все? Больше вопросов нет? — Спасибо тебе, Ада, этого более чем достаточно, — Озен позволила себе улыбнуться. — И спасибо, что приходишь. Я знаю, тебе не нравятся эти сессии, но очень важно периодически сверять данные. Дженсен уже поднялась с кресла, собираясь уйти, но замерла на полпути к двери. Вопрос, который она собиралась задать, вертелся у нее в голове все время разговора, и теперь он требовал ответа. — Если бы ты была в той же ситуации и подозревала, что стоящий перед тобой агент стал опасным, и знала, что можешь безнаказанно его убить... Что бы ты сделала? Делара Озен не ожидала такого. Она обдумывала ответ несколько секунд, приподняв брови, но не теряя собранности. — Знаешь, Ада, это зависит от восприятия. Если бы я была внутренне уверена, что этот человек уже не на моей стороне... Возможно, я бы его убила. Хороший агент должен знать, когда лучше спустить курок. Это, пожалуй, самое важное в вашей работе. Дженсен молчала, рассматривая психолога, словно пытаясь прочесть между строк, потом коротко усмехнулась. — Знаешь, Герреро был тогда прав. Теракта не было. Может, он был прав и в чем-то еще? Она не стала ждать ответа, вышла в коридор, притворив за собой дверь и краем глаза заметив, как Озен потянулась к телефону. Дженсен не обернулась. Ей нужен был кофе. Или что-то покрепче. У кофемашины в общем зале она почти столкнулась с высоким улыбающимся мужчиной. Эктор Герреро, прислонившись к стене рядом с аппаратом, с видом полнейшего безразличия наблюдал за суетой оперативников. — Ну, здрасьте. Ищем приключений на свою голову? Дженсен нахмурилась. — Ты-то что здесь забыл? — спросила она. — Тебя не должно быть в штабе еще минимум неделю, пока не пройдешь все стандартные процедуры. Герреро пожал плечами, его улыбка стала еще шире. — Бюрократия — это для тех, кто ее боится. Я договорился. У меня тут, знаешь ли, связи. — Сомневаюсь, — сухо парировала Дженсен. — Все время сомневаешься, — вздохнул он с преувеличенной грустью. — Такая красивая женщина, а все никак не хочет дать мне свой номер телефона, отказывается от ужина... Может, хотя бы сигарету со мной разделишь? В знак старой дружбы. Или вражды. Как больше нравится. Дженсен посмотрела на него как на безнадежного идиота. После беседы с Озен мысль о короткой передышке на улице казалась не такой уж плохой, да и кофе в одиночестве она всегда успеет выпить. Комок эмоций кристаллизовался в одно простое желание — закурить. — Хер с тобой, — выдохнула она наконец. — Пошли. Они поднялись на улицу. Ветер был холодным и колючим, но Герреро, одетый лишь в тонкую водолазку, казалось, не обращал на это внимания. Они свернули во дворик за зданием службы доставки, где обычно курило все население штаба. Герреро достал пачку, вытащил две сигареты, одну протянул Дженсен, затем чиркнул зажигалкой, прикрывая пламя от ветра. Несколько минут они стояли молча, глядя на снег, уже успевший превратиться в серую кашу. Дым выдыхали одновременно, наблюдая, как серые клубы растворяются в сером небе. — Так, — наконец произнес Герреро, прислонившись плечом к стене. — Ты такая злая из-за Делары? Дженсен повернула голову, изучая его профиль. — Да, — коротко бросила она. — Мадам психолог как раз интересовалась тем, что я о тебе думаю. Видимо, лелеяла надежду, что я тебя все же пристрелю. Хрен пойми, что она хотела. Герреро рассмеялся. — Знаешь, такой расклад меня, возможно, вполне бы устроил. Лучше красивая легенда и быстрый конец от руки прекрасной незнакомки, чем медленно тонуть в бюрократическом болоте. По крайней мере, это было бы поэтично. Он помолчал немного. — Но ты предпочла другой финал. Более... прозаичный. Спасибо за это, кстати. Дженсен хмыкнула в ответ на его слова, прикуривая вторую сигарету от первой. — Если мне еще раз придется вытаскивать тебя из-за твоих фокусов, — сказала она, — я тебя пристрелю. По-настоящему. И это будет отнюдь не поэтично. Герреро рассмеялся еще громче, и его смех казался искренним, почти мальчишеским. — Обещаю, в следующий раз буду вести себя как пай-мальчик. Или по крайней мере постараюсь, чтобы тебе пришлось бегать за мной по менее взрывоопасным местам. Он бросил окурок и растер его подошвой ботинка. — А эта Озен... — он покачал головой, — мне, конечно, нравятся брюнетки, но таких я всегда терпеть не мог. Слишком много вопросов, слишком много взглядов, которые будто бы сверлят твой череп и выискивают там чего-то. Она меня за один день успела так допросить, что я чуть не признался в грехах, которых не совершал. Дженсен молча курила, терпеливо снося этот поток слов. Она до сих пор не могла определить, что это — флирт, попытка разрядить обстановку или просто его манера общения, развязная, немного наглая и постоянно балансирующая на грани. С Герреро ничего нельзя было понять наверняка, и это одновременно и раздражало, и вызывало смутное подобие уважения — он был непредсказуем, а в их мире это опасное качество. Но, к ее небольшому облегчению, он не навязывался. Не пытался прикоснуться, не стоял слишком близко, не сыпал неуместными комплиментами. И за эту сдержанность, даже если она была игрой, Дженсен чувствовала невольную крошечную благодарность. Это не мешало ей злиться на всю ситуацию целиком — на беседу с Озен, его навязчивое присутствие, собственную несобранность, на всю эту глупую ненужную суету. От этого всего у нее начинала ныть голова. Они спустились обратно в подземелье штаба. Перед тем как разойтись по своим делам, Герреро задержался на секунду, повернувшись к ней. — Эй, Дженсен, — позвал он ее легко, почти игриво. — Тебе стоит чаще улыбаться. Жизнь чертовски коротка, а ты — слишком красива, чтобы ходить такой хмурой. Дженсен посмотрела на него абсолютно невозмутимо. — Обещаю, что прибью тебя при первой же возможности. Он лишь покачал головой, все еще улыбаясь, и развернулся, чтобы уйти, бросив на прощание: — Жду с нетерпением. Дженсен еще секунду постояла на месте, ощущая, как нарастает головная боль, затем направилась к своему рабочему месту. Казалось, все сотрудники штаба одновременно решили заняться решением самых неотложных вопросов. Гул голосов, мерцание мониторов, постоянное движение — все это отдавалось в висках. Первый же запрос на подтверждение данных по старому делу вызвал у Дженсен желание швырнуть клавиатуру в стену. Вместо этого она ткнула в кнопку «Подтвердить». Час прошел в бесконечных уточнениях, согласованиях и объяснении очевидных вещей. Каждая просьба, обычно не вызывающая эмоций, сегодня казалась умышленной попыткой вывести ее из себя. Когда трое разных сотрудников по очереди задали ей один и тот же вопрос, Дженсен позорно сбежала на перекур. Пять минут одиночества — и обратно в ад. Второй подход к работе был едва ли успешнее. К ней подошел молодой оперативник из отдела аналитики, с планшетом в руках. — Дженсен, извини, можно вопрос по вчерашнему выезду? В протоколе осмотра ты указала следы взрывчатки на восточном периметре, но на схеме отметила западный. Это опечатка или мне действительно нужно перепроверять восточный сектор? Вопрос был абсолютно логичным и рабочим, но сегодня сама необходимость что-то объяснять, вдаваться в детали, которые казались ей очевидными, провоцировала у Дженсен острое желание послать собеседника куда подальше. — Опечатка. Западный. Все следы — на западе. — Понял, спасибо, — он кивнул и тут же задал следующий вопрос. — А по поводу этих контейнеров с биоматериалом... Ты не помнишь, их опечатали до приезда криминалистов или после? Дженсен сжала зубы, чувствуя, как боль в висках усиливается. — До. Стандартный протокол. Все есть в отчете. — Я читал, но там немного... — Все есть в отчете, — повторила она, и что-то в ее голосе заставило оперативника ретироваться без лишних слов. Через полчаса ее вызвал к себе Миллер. Джим, как всегда, был краток и деловит, но сегодня его прямые, лишенные эмоций вопросы казались Дженсен бесконечными. Она отвечала односложно, чувствуя, как каждое слово дается с усилием. Миллер посмотрел на нее чуть дольше обычного, но ничего не сказал. Сбежав от начальства, Дженсен снова вернулась к кофемашине. Едва успев донести стаканчик до рабочего места и поставить на стол, она тут же задела его локтем. Горячий кофе выплеснулся, заливая клавиатуру и лежащие рядом бумаги. — Черт, — тихо выругалась она, мгновенно вскакивая и пытаясь спасти документы. — Беда? — над ее ухом прозвучал знакомый голос. Флетчер уже стоял рядом с упаковкой салфеток в руках. — Помочь? — Я справлюсь, — бросила Дженсен, вытирая кофе. — Не сомневаюсь, — он все же протянул ей салфетки. — Но пока ты спасаешь отчеты, у меня вопрос по баллистике по тому делу с перестрелкой на набережной. Ты в своем отчете указала, что пули, извлеченные из стены, имеют следы, характерные для оружия с самодельным стволом. — И что? — она не отрывалась от уборки. — Просто интересно, на чем основано такое заключение. У нас в базе нет аналогов. Может, ты где-то сталкивалась с подобным раньше? В Детройте, например? Вопрос был абсолютно рабочим, но прозвучал в самый неподходящий момент. Дженсен резко выпрямилась. — Флетчер, у меня сейчас полстола в кофе, через два часа дедлайн, а ты спрашиваешь о каких-то гипотетических аналогиях из моего прошлого? Проведи сравнительный анализ сам или запроси данные у американских коллег. У меня нет времени на ликбезы. Он поднял руки в шутливой защитной позе, слегка смутившись от резкости тона. — Эй, окей, окей. Просто спросил. Не кипятись. Ладно, не буду мешать. Флетчер отошел, оставив ее в покое. Дженсен отдраивала стол с таким усердием, будто хотела стереть с него покрытие. Она понимала, что криминалист не заслужил такой реакции, но контролировать себя становилось все сложнее. Остаток дня прошел в аналогичном ключе. Дженсен еще дважды сбегала на перекур, каждый раз возвращаясь все более раздраженной. Коллеги, помня утренние стычки, старались не подходить к ней без крайней необходимости, что лишь усилило ощущение изоляции. К концу дня она заметила нечто новое и неприятное — микроскопические проблемы с откликом, невидимые для любого стороннего наблюдателя и почти незаметные даже для нее самой, но достаточные, чтобы вывести из равновесия. Моторные функции, всегда безупречно откалиброванные, давали сбой. Дженсен тут же связала это с той странной растяжкой, которую они с Герреро активировали на выходе из серверной «Свалки». От стандартных электромагнитных импульсов у нее была встроенная защита. Определенно, по ним шарахнуло что-то другое, более изощренное, заточенное под тонкую кибернетику. Подобное Дженсен испытывала лишь раз — в Лондоне, когда Марченко попал по ней какой-то дрянью. Тогда она успела активировать «Титан», и щит поглотил основную часть энергии, но остаточные явления были похожи на текущие — сбои в моторике, легкая дезориентация, головная боль. В тот раз последствия были временными. Значит, и сейчас ничего серьезного. Просто нужно заскочить к Коллеру, пусть посмотрит, подкрутит что-нибудь. Необходимость визита к кибернетику добавила еще одну каплю в и без того переполненную чашу этого дня. Ей почти удалось уйти вовремя, но на пути к лифту планы с треском рухнули. Ариа. — Дженсен, — голос оружейницы не оставлял пространства для маневра, — не думай, что проскочишь. Плановая стрельба. Ты и так последняя в списке. Все уже отстрелялись. Дженсен подавила вздох. — Ариа, сегодня не лучший день. — У всех не лучший день, — парировала Ариа, не двигаясь с места. — У Макриди после вчерашней пьянки голова трещит, а он отстрелялся в семь утра. — Ариа, отчет горит. Миллер ждет к утру. Можно в следующий раз? — Можно, — легко согласилась Ариа. — Но тогда в следующий раз будешь мыть весь тир. В одиночку. Угроза прозвучала почти по-дружески, но Дженсен не сомневалась в ее реальности. Она беспомощно мотнула головой. — Черт с тобой. Давай быстро. — Вот и умница, — ответила Ариа, уже разворачиваясь к тиру. Дженсен, не находя веских аргументов, поплелась следом. Ариа ввела код на пульте, и мишени на дистанции в двадцать метров поплыли в стороны. Первый выстрел — четкий, точный, ровно в центр. Второй — тоже. На третьем связь между намерением и действием дала микроскопический сбой. Пуля легла в «девятку», но не в десятку. — Что-то не так? — сзади донесся голос Арии. — Все в порядке. Просто устала. — Устала, — повторила Ариа без особой веры. — У нас все устали, Дженсен. Но по тебе последние недели будто проехались на грузовике. Ты даже на стрельбу стала ходить с видом человека, идущего на плаху. — Преувеличиваешь... — Дженсен прицелилась снова, стараясь сконцентрироваться. Мишень в конце галереи покрывалась аккуратными отверстиями в области «яблочка». Небольшая дрожь в пальцах давала о себе знать крошечными задержками, невидимыми со стороны. — Знаешь... — Ариа подошла ближе. — Я тут не для того, чтобы в душу к тебе лезть. Упаси бог. Но если что... если нужно просто поговорить, без всяких там психологов и протоколов — я здесь. Мы же не чужие. Это простое и прямое предложение застало Дженсен врасплох. Она опустила пистолет, глядя на мишень, испещренную дырами. — Я знаю, — тихо сказала она. — Спасибо. Просто... сейчас не время. Ариа кивнула, принимая этот ответ. — Ладно. Но предложение в силе. Всегда. А теперь соберись, агент. Третий подход. И покажи мне то, на что ты действительно способна, а не это вот все. Ее слова сработали лучше любого приказа. Дженсен глубоко вдохнула, отсекая все лишнее — и головную боль, и раздражение, и смутные тревоги. Фокус. Только цель, мушка, ритм дыхания. Третья очередь прозвучала как единый слитный залп. Когда дым рассеялся, в центре мишени зияла одна большая аккуратная дыра — все пули легли практически в одну точку. — Как всегда, без сюрпризов, — прокомментировала Ариа, наблюдая за мишенью через монитор. — Хоть бы раз промахнулась, чтобы было интересно. — Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать, — парировала Дженсен, перезаряжая пистолет. — А для чего? — Ариа склонила голову набок. — Чтобы доказать себе, что ты все еще идеальный механизм? Расслабься, Дженсен. Это плановая проверка, а не экзамен на выживание. — Все? — Да, — удовлетворенно хмыкнула Ариа. — Теперь можешь идти. И попробуй сегодня хотя бы поспать нормально, а не ворочаться с боку на бок, думая о всех проблемах мира. Дженсен сдала оружие, кивнув на прощание. Этот короткий разговор, как ни странно, не разозлил еще больше, а немного успокоил — кто-то посторонний просто заметил ее состояние, не пытаясь копаться в причинах. Головная боль никуда не делась, а чувство раздражения теперь было приправлено щемящим чувством вины за то, что она не может принять простую человеческую заботу. По пути домой Дженсен зашла в небольшой, заставленный до потолка всякой всячиной магазинчик у станции метро, чувствуя, как злится все сильнее. Она рефлекторно взяла с полки плитку белого шоколада. Фрэнсис его любил. Дженсен до сих пор это помнила и никогда бы в этом не призналась. Сам факт того, что она учитывает чьи-то вкусовые предпочтения и совершает из-за этого лишние телодвижения, лишь усиливал желание оказаться в тишине и одиночестве своей квартиры, где, впрочем, ее ждал еще один источник головной боли — гениальный и абсолютно невыносимый хакер. Плитка шоколада, яркая и безвкусная на вид, казалась Дженсен кульминацией этого дурацкого дня. Все в нем было каким-то вывернутым наизнанку, начиная с подозрительных расспросов Озен и заканчивая этой ненужной сладкой и липкой формальностью.