93. Его крепость

На столе завибрировал телефон, но Коллер не обратил на него ни малейшего внимания. Перед ним под местной анестезией и в полном сознании лежал молодой парень со вскрытым интерфейсом на виске. Провода торчали, как обнаженные нервы, пахло кровью. Рядом стоял «провожатый» — угрюмый тип в кожаной куртке, барабанящий пальцами по рукоятке пистолета и явно недовольный как задержкой, так и ценой. — ...и вот этот контакт, понимаешь, он не просто окислился, — монотонно бормотал Коллер, с ювелирной точностью ковыряясь внутри раны. — Он выгорел от скачка. Твоя «защита» — фуфло. Ставь нормальный стабилизатор или не лезь, куда не следует. Он покосился на «провожатого», не отрываясь от работы. Тип в куртке зарычал что-то невнятное, но ближе не подошел, понимая неявный намек, что Коллер здесь единственный, кто может хоть что-то сделать, когда официальные сервисы оказались почти под полным запретом. Только когда последний проводок был аккуратно изолирован, рана зашита, а «клиент», ворча, отсчитал кредиты с явной наценкой за «срочность и риск», но без учета дополнительного аттракциона «разнообразные угрозы врачу», Коллер позволил себе выдохнуть. Он изворачивался, как угорь, и ставил свои навыки перед собой как щит. — Готово. Тебе повезло — обошлось без необратимых последствий. Только временная атония левой руки. Пройдет через пару дней. Тип в куртке увел своего подопечного. Коллер остался один среди хаоса мастерской — инструменты, разобранные приборы, корзина для белья, доверху забитая скомканной одеждой, пустые банки от энергетиков, пятна на полу — и наконец дотянулся до телефона. Пропущенное сообщение от Фариды: «Приземлилась. Буду свободна через ~60 мин. Есть шанс пересечься?» Коллер посмотрел на время отправки — полчаса назад, пока он тут возился с этими... Черт. Встретить ее в ангаре. Если поторопится... может, успеет? Он сам удивился силе этого порыва. Зачем? Просто чтобы увидеть ее после того поцелуя в переулке, после его маленького срыва у тира? Он на всякий случай посмотрел на себя в отражении темного экрана: лицо бледное, под глазами синяки, на щеке — стыдный розовый след плохо отмытой крови, рубашка в пятнах, джинсы — не лучше. — Идиот, — пробормотал он, уже стягивая окровавленную рубашку через голову. Второпях порылся в корзине — чистая темная футболка, с толстовкой в этот раз не повезло. Натянул, что нашел. Джинсы менять некогда — просто стер с них видимую грязь и самые крупные пятна влажной тряпкой. Воду на лицо еще раз — холодная, бодрящая. Провел пятерней по волосам в бесплодной попытке причесаться — бесполезно, этому элементу внешности сегодня не помочь. «Ну и ладно». Он выскочил на улицу, запирая «Машину времени» на ходу. Жизнь в подполье, постоянная необходимость быть начеку, быстро ретироваться, если начинало пахнуть жареным, или приходить на помощь — все это держало в форме. Коллер легко перепрыгивал через низкие ограды, нырял в арки, срезая путь, через полтора квартала после конечной станции метро свернул в неприметную дверь с табличкой «Теплосети» и исчез в полутьме сырого технического тоннеля: экономия драгоценных минут через подземные маршруты, известные только крысам и таким, как он. Вынырнул он уже в зоне обслуживания частного аэропорта, недалеко от ангаров, и прислонился к холодной бетонной стене, пытаясь отдышаться. Успел. Он интуитивно нашел место, где можно стоять, не привлекая внимания охраны — в тени высокого склада запчастей, у технического выхода из ангара №7, куда обычно выводили машины после осмотра. Ровно через 58 минут после интригующего сообщения в светлом прямоугольнике выхода появился знакомый силуэт: Фарида Малик, в практичной летной куртке и с сумкой через плечо, заметно уставшая после рейса. Коллер вышел из тени, все еще немного запыхавшийся, в пятнистых джинсах, пахнущий металлом, дезинфектором и Прагой. Маска шута на месте — чуть потрепанная жизнью, но целая. — Я здесь, — позвал он. — Вовремя, надеюсь? Малик остановилась, широко раскрыв глаза: она не ожидала увидеть его в этой суровой технической зоне, и тем более так скоро. — Вацлав? — рассмеялась она. — Чертов книжник-невидимка. Как ты вообще...? Она не закончила, просто покачала головой. — Да, вовремя. Как раз вовремя. Забрать у Малик сумку и проводить ее до гостиницы оказалось... естественно, как будто так и должно было быть. Коллер ждал в холле, разглядывая безвкусные абстрактные картины и отбиваясь от назойливых мыслей: «Зачем я тут? Что дальше?». Фарида вернулась через двадцать минут — в удобных джинсах, мягком свитере, с мокрыми прядями волос у лица. Она выглядела... проще, моложе и уязвимее. Коллеру вдруг резко захотелось кофе. Или сбежать. Или и то, и другое сразу. — Голодный? — спросила она. — Я после рейса — как волк. Есть хотелось обоим, но кафе казались слишком официальными, а глинтвейн на морозе — не лучшей идеей после ярмарочного опыта. — Всегда голодный, — честно ответил он. — Железо вечно требует калорий. Еда навынос? От Марека, например? Вафли — святое, но у него и сэндвичи божественные. Малик ухмыльнулась. — Божественные? Ловлю на слове. Ладно, веди. Идея была спасительной. Коллер заметно оживился: его территория, где он мог хоть как-то контролировать ситуацию и снова поймать волну — чуть развязную, самоироничную. Они купили сэндвичи и пару бутылок темного пива у Марека. — Моя версия ужина при свечах, — пошутил он, вручая Малик ее долю. — Без свечей, зато с гарантией отсутствия фальшивых улыбок официантов. — Идеально, — улыбнулась Фарида, ловя аромат. — Куда? Площадь? Лавка в парке? Коллер замялся на секунду, перебирая варианты. К ней в номер? Слишком... интимно и рано. Парк — холодно и сыро, площадь — люди, а ему хотелось тишины, и чтобы она увидела магазин прибранным. Хотя бы отчасти. Он предложил наугад. — Погода портится, — кивнул он на темнеющее небо. — А у меня... тепло и книги в качестве декора. Если, конечно, не испугаешься остатков бардака и моего кота, который считает себя хозяином вселенной. — Книги, кот и отсутствие дождя? — удивилась Малик. — Звучит как план получше любой площади. В «Машине времени» действительно царил относительный порядок: хаос с позором отогнан в дальние углы и прикрыт чехлами. — Вот, царство восстановлено! — с гордостью объявил Коллер, включая свет и сбрасывая куртку на стул. Кот, огромный рыжий комок на подоконнике, лениво поднял голову и мяукнул в знак приветствия. — А кот откуда? — Технически он соседский, но, кажется, он решил иначе. Проходи, — Коллер кивнул на лестницу в глубине зала. — На второй этаж. Там мой... эээ... командный пункт. Следы погрома в кабинете тоже были видны, но Коллер, похоже, вложил душу в то, чтобы привести в порядок это место: в паре стеллажей не хватало стекол, часть полок заменены на новые из древесины другого цвета, а многие книги все еще лежали аккуратными стопками на полу, ожидая своей очереди. В углу комнаты стоял огромный старинный глобус. Центром же всего был огромный рабочий стол, заваленный бумагами, отчетами, каталогами, а за ним — главный трон, раритет, дышащий историей: массивное кожаное кресло, потертое и с высокой спинкой. И в этом кресле сам Коллер, со своими стальными руками, растрепанными волосами и в мятых джинсах, смотрелся на удивление органично и парадоксально одновременно — как будто дух старого ученого вселился в тело аугментированного панка. — Располагайся, — предложил он, ставя пакеты с едой на стол и убирая стопку журналов на соседний стеллаж. — Это единственное по-настоящему удобное место здесь. Малик, скинув куртку, опустилась в кресло, принявшее ее с мягким скрипом. Она откинула голову на высокую спинку и на секунду закрыла глаза. Коллер, расчищая место на краю стола, посмотрел на нее и ляпнул, что первое пришло в голову: — Знаешь, а ты в нем очень хорошо смотришься. Как будто оно все эти годы ждало именно тебя. Фарида фыркнула, приоткрыв один глаз. Коллер спохватился, принялся раскладывать контейнеры с едой. — Ладно, не буду смущать. Держи, пока горячее. Устроившись на столе и свесив ноги, он начал рассказывать о том, что здесь хранится его личная коллекция, которую он никогда не выставит на продажу: технические фолианты, редкие научные журналы, художественная литература — многие с подписями авторов. Аромат сэндвичей смешался с вечной пылью старых книг — уютно, неформально, по-домашнему. Они болтали о полетах Малик, о странных запросах покупателей Коллера, смеялись. Казалось, неловкость после ярмарки и поцелуя окончательно растаяла. — А вот эта стопка, — он ткнул пальцем в сторону кипы бумаг на полу, — это бухгалтерия. Ненавижу ее. Иногда думаю, что проще было бы заменить мозги налоговому инспектору, чем в этом разбираться. Малик слушала, заинтересованно улыбаясь, и понемногу делилась своим: рассказала, как выросла не среди небоскребов, а на ранчо своего дяди в Дирборне. — Я училась чинить заборы, седлать лошадей и драться с мальчишками с соседнего ранчо, — говорила она. — А потом друзья в первый раз взяли меня с собой на скайдайвинг... и все. Точка невозврата. Казалось бы, где ранчо, а где полеты... но там я впервые поняла, что значит чувствовать небо. Старый пикап дяди... он был почти живой. Ты к нему прислушиваешься, а он к тебе в ответ. С самолетом — то же самое. — Да! — оживился Коллер. — Именно! Они все живые. Принцип тот же. Потом Малик встала, чтобы выбросить обертку от сэндвича. Она отошла к корзине для мусора в дальнем углу, за одним из еще почти пустых стеллажей, который Коллер еще не успел поставить на место окончательно. Разговаривая с ним через стеллаж, она шагнула назад... — Ой! — вскрик Малик был скорее удивленным, чем болезненным. Коллер обернулся и увидел все сразу: как она отдернула ногу, как на ткани чуть ниже колена проступило пятно крови, как она смотрела на порез с легким испугом и досадой. В углу лежала забытая стопка осколков от разбитых витрин, неаккуратно перехваченных бечевкой. Он собирался вынести, потом отвлекся, а потом... забыл. Забил, посчитав неважным. «Косяк...» Развязный книготорговец-балагур испарился в доли секунды. Ее кровь — его вина, его забытое стекло и безалаберность. И это «его» ударило по самому дорогому, что начало теплиться в нем за последние недели. Он оказался рядом за два шага, не тратя время на бесполезные вопросы, поднял ее на руки, не обращая внимания на возмущенное «Вацлав, я могу сама!» и почти бегом понес ее через кабинет к потайному ходу. Малик, ошеломленная этой стремительностью, инстинктивно вцепилась в его шею. За шкафом открылась небольшая площадка и дверца лифта. — Вацлав, куда...? — начала Малик. Коллер ткнул кнопку вызова локтем. — Глупость. Моя глупость. Прости, — выдохнул он, входя в кабину. Только когда лифт поехал вниз, Вацлав наконец сообразил, что делает: мастерская. Его подпольная операционная, мир стали, боли и опасных тайн, который он тщательно от нее скрывал. И он, слепой идиот, впускал ее в самое сердце этого ада из-за пореза, из-за собственной забывчивости, не спросив и не подготовив. — Я... — он так и не нашел, что сказать. Лифт мягко остановился, дверь открылась, обнажая второе царство: стали, проводов, инструментов и запаха старой крови, который никогда не выветривался полностью. Массивное кресло с ремнями, пятно на полу от последнего «пациента», биобак с окровавленными салфетками — все застыло в неприкрытой мрачной реальности хаоса технического гения и подпольного хирурга. Коллер не видел восхищения или любопытства на лице Малик — только нарастающий шок. Стыд и вина накатили новой волной, но профессиональный инстинкт оказался сильнее. Рана. Кровь. Надо помочь. Сейчас. — Прости, — хрипло выдохнул он, аккуратно усаживая ее в кресло и включая свет поярче. Коллер схватил со стеллажа стерильную салфетку, прижал к порезу, чтобы остановить кровь, потом бросился к шкафчику с медикаментами, яростно роясь среди склянок, суетился, ронял пустые упаковки. Нашел антисептик, бинты, пластырь. — Вацлав... — начала Малик, ошеломленно оглядывая мрачное техногенное пространство, так контрастирующее с уютным бардаком книжного магазина наверху. — Молчи, пожалуйста! Коллер вернулся к креслу, плюхнулся перед ней на колени, не обращая внимания на холодный пол и лужу крови, которая моментально пропитала ткань его джинсов. — Это... это не больно будет. Шрама... шрама не должно остаться. Он говорил это так, будто мелкая профессиональная гарантия была единственной компенсацией, которую он мог предложить за открытую бездну его настоящей жизни. «Не должно остаться ничего, ни шрама, ни воспоминания об этом месте. Тогда, может быть... может быть, она...» У этой тощей надежды не было ни единого шанса против жестокой реальности: уже слишком поздно. Она видела его ад: стены с царапинами, старые пятна засохшего ужаса на полу, кресло-монстра с его кровавой тенью, от которого даже Дженсен морщится. И он... он стоит перед ней на коленях с руками в ее крови, латая последствия своей глупости. Порез оказался едва ли глубже обычной царапины, которая затянется самое большее через неделю, и точно не стоил ни этой истерики, ни, тем более, спуска сюда. Коллер продолжал работать — быстро, чисто, профессионально. Залатать. Помочь. Даже если это последнее, что он для нее сделает перед тем, как случится неизбежное: возглас отвращения, шорох одежды и звук захлопывающейся двери. Фарида молчала, собирая факты в одну логичную картину. Его мгновенная реакция на ее нейроинтерфейс в магазине. Он угадал модель и посоветовал не менять. Профессионал. Магазин. Гильзы, следы пуль на стенах при первой встрече, слова Дженсен. Громили целенаправленно. Мафия? Инструменты. Специализированные кибернетические скальпели, микро-пинцеты, паяльные станции, калибровочные щупы. Все аккуратное, дорогое. Вереница отремонтированных или ожидающих ремонта имплантов, подвешенных под потолком на крючках, как мрачные гирлянды — от простых нейроинтерфейсов до сложных спинных стабилизаторов. Коллекция. Темное пятно на полу у ножки кресла, старое, въевшееся, с разводами, словно его много раз пытались отмыть. Не его кровь. Чужая. Малик теперь понимала, откуда пятна. Контекст мира. Официальные клиники для аугментированных закрыты или недоступны. Здесь, в подвале, — одна из немногих возможностей починить сломанную руку, ногу, позвоночник... Незаконно, опасно и жизненно необходимо для многих. Дженсен. Ее отношение к этому растрепе — не жалость к опасному психу, а забота пополам с доверием. А доверие Дженсен нельзя было купить или подделать. Значит, в его основе лежала надежность, пусть и в такой... своеобразной упаковке. Их прогулка. Его Прага, искренняя, живая, без прикрас. Его смех, ужас у тира, когда он взял винтовку, и его сила, с которой он через этот ужас прошел ради ее глупого желания. И самые мелкие детали этого места: книга на тумбочке у потертого дивана, грязная чашка на столе рядом с паяльной станцией, корзина с вещами. Он тут не только работал — он тут жил. Эти два противоположных образа сталкивались, создавая трещину в восприятии: целый мир, тщательно спрятанный за фасадом чудаковатого книготорговца, сидящего сейчас перед ней на коленях из-за пустяковой царапины и стыдливо прячущего глаза. Коллер зафиксировал последнюю полоску пластыря и наконец поднял на нее глаза с немым вопросом: «Что дальше? Уходи уже.» — Готово. Извини за стекло, за... все это. Я... я вызову такси. Ты меня не видела, я... Малик не дала ему договорить: — Ты здесь... один все это делаешь? Коллер завис — он ждал криков, обвинений, но ее вопрос прозвучал не то, чтобы с восхищением, а, скорее... с признанием? Принятием масштаба его работы. — Эээ... да, — пробормотал он, совсем сбитый с толку. — Ты... — Малик покачала головой, — Ты, черт возьми, парадокс. Водишь меня по Праге, показываешь свои дурацкие переулки, цитируешь книги. А потом оказывается, что ты... это. Почему? Почему ты не сказал? Коллер попытался отшутиться: — А что я должен был сказать, Фарида? «Привет, я Вацлав, продаю книги и в свободное время ковыряюсь по локоть в крови в чужом железе, но я милый»? Да, наверху вывеска. Но это моя вывеска, то, что я решил представить миру, — он ткнул пальцем в потолок, туда, где был магазин. — Там я пытаюсь... неважно. А здесь... Да, незаконно. Да, опасно. Я хотел... Он запнулся, пытаясь подобрать правильные слова: — ...хотел показать тебе светлую часть. Книги, кофе, свой смешной бардак наверху. Тот кусочек, который еще... почти нормальный и не пахнет кровью и страхом. Я хотел... — он замолчал, не решаясь сказать «понравиться тебе». Коллер поднялся с колен и отвернулся, чтобы убрать медицинские принадлежности. — Я не оправдываюсь. Ты имеешь полное право развернуться и уйти. И я... я пойму. Это место пахнет не книгами, глинтвейном и... надеждой, а кровью и последствиями. И они редко хорошо смешиваются. Малик молчала, переваривая. Гнев от обмана уступал место пониманию. Мир за стенами был жесток — она сама видела, как ломаются люди без доступа к помощи. — Знаешь, что? — сказала она. — Ты прав. Они смешиваются паршиво, но это не значит, что одна часть отменяет другую. Это значит, что вопрос сложнее, чем я думала. Так кто ты такой? — Кто я? — фыркнул он. — Мудак со скальпелем и комплексом спасателя. Чиню то, что ломается — людей, то, что в них встроено. Хреново, грязно и в подвале. Потому что могу. Потому что кто-то должен. — Тогда зачем соврал? — Соврал? Я не врал, Фарида. Я... опускал детали, как опускают занавес перед сценой, где идет кровавый спектакль. Я не хотел... запачкать. Это «запачкать» стало последней каплей, переполнившей чашу раздражения от столкновения с чужой глупостью, с этой упрямой, почти отчаянной попыткой оградить ее от реальности, которую она и так видела, но на которую предпочла не обращать внимания. — Идиот, — беззлобно констатировала Малик. — Ты думаешь, мое небо чистое? Что я летаю только в солнечную погоду по безопасным коридорам? Я вижу грязь этого мира с высоты каждый день, и знаю цену «официальным» путям. Так что перестань корчить рожу мученика. Я не дура. Она уперлась руками в холодное кожаное сиденье кресла и осторожно поднялась. Коллер инстинктивно шагнул вперед, чтобы поддержать Фариду под локоть, но не решился прикоснуться. — Боишься? — прошептал он. — Не места... Меня. Такого. Она стояла так близко, что он чувствовал запах ее духов. Коллер с мучительной ясностью осознавал, что привело их сюда: его собственная паника, преувеличенная до гротеска реакция на пустяковый порез. Он, ежедневно имеющий дело с куда более страшными ранами, впал в истерику из-за царапины. Внутри него бушевало противоречие: жгучий стыд за глупую попытку сохранить в ее глазах образ чудаковатого, но «нормального» парня, и одновременно — острое, почти болезненное желание, чтобы она осталась, несмотря ни на что. Такая ничтожная причина обнажила пропасть между тем, кем он хотел казаться, и кем на самом деле был. И она, которая ему нравилась до головокружения, видела это все. Малик сердилась на его самонадеянную попытку решать за нее, что ей показывать, а что скрывать, словно она хрупкая безделушка, а ее мир из небесных трасс слишком светлый для его подвала. Именно это высокомерное, пусть и продиктованное заботой и детским испуганным желанием казаться хорошим, решение и злило ее по-настоящему. Она была готова принять его ад, но не могла стерпеть его снисходительности — что он, такой проницательный в мелочах, так слепо в нее не верит. Нежность и злость сплелись в один тугой узел. Если он так боится ее испугать — пусть боится того, что она не испугается. Если он ждет, что она убежит — она шагнет навстречу. Потому что он ей нравился — упрямый и наивный дурак с глупыми шутками, и это притяжение оказалось сильнее логики и осторожности, а мрачная мастерская стала еще одним, самым неожиданным штрихом к его портрету, который ей внезапно захотелось рассмотреть поближе. Сейчас, немедленно. Фарида не отстранилась, понимая, что Коллер ждет приговора. И она его вынесла — вцепилась в воротник его футболки и притянула в поцелуй, который стал одновременно и принятием этого места, бардака и всей парадоксальной сути бытия, и требованием немедленной тотальной честности здесь и сейчас. В нем читалось: «Да, я боюсь. Но не тебя. Я боюсь за то, что может не состояться между нами». Расстояние между ними исчезло, растворилось в щемящей близости. Вацлав, наконец перестав бороться с самим собой, ответил ей с отчаянной искренностью, которую обычно скрывал под слоем шуток и одержимости механизмами, а Малик тянула его к себе, потому что за годы в небе усвоила одну очень простую истину: завтра может и не наступить. — Ты уверена? — Коллер с трудом оторвался от ее губ. — Потому что я сейчас в полном ахуе, и если это шутка... — Боже, ты невыносим. Сначала ноешь, как грешник на исповеди, а теперь... Он тут же прижался губами к ее шее, к ключице, к месту, где пульс бился так же часто, как у него. — Ты вообще представляешь, где мы? — он попытался говорить серьезно, но голос предательски дрогнул, когда ее руки скользнули под его футболку. — В твоем криминальном логове? — Малик откинула голову назад, подставляя ему чувствительное место под челюстью. — Да, заметила. И что? У тебя есть более романтичное место? Он рассмеялся — хрипло, нервно, но искренне. — Ну, когда ты так ставишь вопрос… Ответом стал новый поцелуй. Проклятое кресло, жесткое, видевшее чужую агонию, с остатками прошлых кошмаров на обивке внезапно стало их островом в этом море хаоса и теней. Коллер подхватил Малик под бедра и посадил на подлокотник, автоматически отрегулировав высоту. Задел локтем поднос с инструментами — что-то звякнуло, упало на пол. Плевать. Малик рассмеялась: — Аккуратен, как всегда. Одежда стала помехой. Свитер Фариды задрался, открывая плоский живот и линию ребер. Его футболка полетела куда-то в темный угол. Коллер целовал ее шею, сбрасывая с плеча тонкий ремешок топ-бра, нашел губами твердый сосок сквозь ткань, а руки Малик исследовали шрамы на его спине и стыки имплантов на плечах с тем же азартным любопытством, с каким он сам копался в механизмах. Он расхохотался, когда она, пытаясь победить пряжку его ремня одной рукой, чуть не свалилась с подлокотника. — Здесь... тесно... — прохрипел он, не отрываясь от ее шеи, куда снова перекочевали его губы. — Знаю, — она резко приподняла бедра, помогая ему стянуть джинсы и белье одним движением. — Значит, будешь стараться. Он молча перекинул ее ногу через бедро для большего удобства. Все это было грязно, реально и невероятно настояще — никакой романтики, сплошной катарсис и утверждение жизни вопреки всему. Касания становились яростнее, желание — острее. Ритм задала она встречным движением бедер и тихим стоном: — Да... так... Это сорвало последние тормоза. Бессвязный шепот — ее имя, чешский мат — прервался его хриплым стоном, когда ее пальцы скользнули по его затылку. Она кусалась, а он, глотая воздух, терял границы, тонул в ее смелости, не отворачивающейся от его тьмы, ища и находя ответную дрожь. Когда первая, самая яростная волна схлынула, оставив их тяжело дышащими, Малик провела пальцами по его вспотевшей спине, по шраму. — Ты красивая... — прошептал Коллер, все еще прижимая ее к себе. — Тяжелая артиллерия, да, док? Типичная Малик — юмор как щит и мост одновременно. — Боже, это кресло... убийца для поясницы, — добавила она, и этот нелепый бытовой комментарий разрядил обстановку. Коллер рассмеялся, не выпуская ее. — Могу предложить диван. Кривой, но места хватит. Малик фыркнула и он подхватил ее на руки — легко, автоматически, как делал это полчаса назад, когда нес вниз, уже без срочности и паники, зато со странным новым ощущением, что все это реально. Вацлав опустил ее на диван, плюхнулся рядом, но тут же замер — вдруг давит? Вдруг ей не нравится? Вдруг... — Так, — Фарида схватила его за волосы, заставила посмотреть себе в глаза. — Перестань думать. Она лежала под ним, волосы растрепались на грубой ткани, одна нога с пластырем, другая обвила его поясницу. Живая, горячая, откликающаяся на каждое прикосновение. Красота дикая, не прибранная. Его. Никаких слов не было нужно. Она потянула его к себе. Второй раз был другим — долгим, волнообразным, наполненным взаимным изучением и нарастающей нежностью, которая удивляла их обоих: здесь было немного больше места, немного больше воздуха, но не меньше страсти. Он исследовал ее тело с таким же сосредоточенным любопытством, с каким копался в сложных схемах, но теперь — с благоговением. Он целовал шрам у нее на ребре, оставшийся от старой аварии — она водила пальцами по стальной пластине у его ключицы, где кожа встречалась с металлом. Каждый ее стон был ему высшей наградой. Она отвечала ему взаимностью — смело, требовательно, находя его слабые места, заставляя терять контроль. Он шептал ей на ухо что-то на чешском: то ли нежности, то ли проклятия на адрес сбитого прицела в тире — она отвечала смехом и прикосновениями, которые заставляли его терять нить мысли. Он нес какую-то чушь о том, что представлял это иначе, о том, что у нее теплые колени — и она целовала его, чтобы хоть как-то остановить этот поток слов. Каждый шрам на его спине, каждый стык импланта — ее территория. Каждая родинка на ее животе, изгиб ребер, твердость соска под губами — его открытие. Ее губы, шепчущие его имя, ее стоны, заглушаемые его плечом — разговор на языке прикосновений, доверия и пробуждающейся нежности поверх адреналина. Боль от царапины забылась, растворилась в невероятной близости. Мир сузился до скрипа дивана, прерывистого дыхания, запахов — пота, ее духов, машинного масла, ромашки, антисептика. И крови. Все еще крови. Только теперь это был их общий фон, их реальность, их странный исковерканный рай. Потом наступило затишье, тяжелое, липкое от пота, сладкое от усталости. Хаос мастерской вокруг будто отступил, уважая занятое пространство. Мерцание экранов диагностического оборудования рисовало на потолке причудливые тени. Коллер смотрел в потолок, где висели гроздья чужих рук и ног, но видел только блики света на пыльных трубах. Стыд, страх, боль — все куда-то отступило, оставив после себя хрупкую легкость и глубокую усталость. Он вздохнул, чувствуя, как дрожь окончательно стихает, сменяясь незнакомой умиротворенностью, и поцеловал Фариду в висок. — Ты в порядке? — спросила она. Он сделал вид, что сосредоточенно разглядывает отпечаток собственной пятерни на ее ягодице. — Да. — Врешь. Коллер повернул голову, встретил ее взгляд. Его глаза, обычно бегающие, насмешливые или лихорадочные, были спокойными, глубокими, темными. Как вода после шторма. — Просто... странно. — Что? — Ты. Здесь. В этом месте. Малик провела пальцем по татуировке на его ребрах. — А где мне еще быть? В пятизвездочном отеле? — Ты заслуживаешь большего, чем этот подвал. Она фыркнула, слабо ткнув его кулаком в грудь. — Ой, да заткнись. Вацлав хмыкнул. Она была невероятной. — Zůstaň, — слово вылетело на родном, как молитва. Он шепотом поправился: — Останься. Хотя бы до утра. Фарида перекатилась на бок, положив голову ему на грудь. — Боишься, что я сбегу, как только выйду отсюда? — Нет, — ухмыльнулся он. — Боюсь, что ты снова нарвешься на приключения. Она толкнула его плечом, но он только притянул ее ближе. — Куда я денусь в три ночи, гений? Да и заснуть одной после такого шоу было бы обидно. Коллер провел пальцами по ее боку, где остались красные полосы от его неловких движений. — Так вот. Теперь ты официально знаешь все мои грязные секреты. — Все? — Малик приподняла бровь. — Ну, кроме одного. Он потянулся к выключателю на стене и приглушил лампы до тусклого желтого отблеска. Основной свет погас, осталось только несколько светильников — не полная темнота, которую он ненавидел, а уютный охраняемый полумрак. В нем можно было различить очертания их тел, блеск металла на столе, призрачные линии надписей на стенах. Достаточно, чтобы видеть ее глаза. Достаточно, чтобы не чувствовать себя в могиле. — Темноты я все еще боюсь. Малик не стала копать, не спросила «почему». — И что, теперь я должна тебя утешать? — Если не сложно. Она фыркнула. — Ладно. Но только до утра. Вацлав ухмыльнулся в потолок с обычной, чуть кривой самоиронией. — Предупреждаю, я могу привыкнуть. — Попробуй только. Он поймал ее руку, поцеловал в ладошку. В его голосе появились знакомые нотки — чуть озорные, чуть нежные, как будто кусочек старого Коллера вернулся, обогащенный всем, что произошло в этот вечер. — Тогда спи, опасная женщина, — прошептал он. В ответ Малик лишь сильнее прижалась к нему. Что-то окончательно и тихо щелкнуло внутри, как замыкается надежный контакт. Запахи, тени, тепло — все сливалось в ощущение невероятной, хрупкой, но нерушимой реальности. В полумраке своей мастерской, с теплом ее кожи и запахом ее волос, смешавшимся с вечными ароматами масла, крови и ромашки, Вацлав Коллер впервые за долгие годы почувствовал себя дома, и закрыл глаза, зная, что свет, пусть и тусклый, не даст старым теням его достать. Не сегодня.