94. Лучше поздно, чем никогда

Прошел день. Затем второй. Третий. Ожидание растянулось почти на неделю. Дженсен жила в состоянии постоянной тревоги: вот-вот в дверь постучат, на работе ее отведут в сторону, в переулке окажется засада, или просто все рухнет в одночасье. Но ничего не происходило. Работа в штабе шла по четкому расписанию. Миллер отдавал распоряжения, просматривал отчеты и выглядел ровно так же, как и всегда — сосредоточенный и слегка уставший. Делара Озен при встрече в коридоре кивала с неизменной вежливой улыбкой, в которой Дженсен тщетно пыталась разглядеть хоть намек на злорадство или осведомленность. Остальные оперативники вели себя стандартно: Макриди отчаянно язвил, Герреро бесил до одури, Смайли безуспешно пытался флиртовать, техники возились с оборудованием. Все было буднично и нормально до тошноты. Никаких подозрительных машин у ее дома, никаких усиленных патрулей. В новостях, даже в местных пражских сводках, которые Дженсен мониторила с особой тщательностью, — полная тишина и отсутствие даже намеков на гибель активистки подпольного коллектива при задержании. Алекс Вега исчезла не только из жизни, но и из информационного пространства, будто ее и не существовало вовсе. «Джаггернаут» тоже не подавал признаков жизни: ни Квинн, ни сам Янус не вышли на связь. Никто не требовал от Дженсен отчетов, не упрекал и не назначал новых заданий. Не было даже попыток выяснить, что произошло с их агентом. Абсолютный вакуум, глухой и безразличный. Сначала это неестественное, нелогичное молчание напрягало, но потом ожидание угрозы стало выматывать сильнее, чем сама угроза. Рубильник щелкнул, и тревожная готовность сменилась тяжелой, почти апатичной усталостью. В какой-то момент Дженсен просто махнула на все рукой. Если придут — разберется. Пока не пришли — будет жить. Притчард, тем временем, упрямо игнорируя все ее ворчание и откровенные предложения найти себе отдельное жилье, желательно в другом городе, а лучше — на другом континенте, методично обосновывался на ее территории. Его главным плацдармом стал массивный стол в спальне, который он постепенно превращал в командный центр. Он таскал откуда-то оборудование, собирая компактную хакерскую станцию. Через день-два после его возвращения на столе появился первый плоский сенсорный монитор, за ним второй, установленный под углом. К третьему дню к ним присоединились пара мощных ноутбуков, паутина кабелей, целый рой портативных накопителей и с десяток невзрачных черных коробок, назначение которых понимал только он. Все это можно было быстро разобрать, упаковать и перенести в другое место. Притчард делал ставку на эффективность малого количества железа, и его импровизированный командный центр рос и усложнялся с каждым днем, оставаясь при этом потенциально транспортабельным. Дженсен, возвращаясь с работы, заставала новые устройства и не спрашивала, где он все это достал. Вопросы типа «как» и «откуда» были в его мире дурным тоном. Возможно, он быстро наладил связь с местным цифровым подпольем. Притчард быстро понял, что логические аргументы в спорах о его присутствии не работают, и начал играть грязно. Он жал на все кнопки разом, используя против Дженсен ее же собственную глубоко запрятанную потребность в контакте: легкие мимолетные прикосновения, когда они проходили друг мимо друга; объятия, которые начинались как шутливые, а затягивались дольше необходимого; поцелуи в висок, в плечо, в губы — всегда в тот момент, когда она меньше всего была к этому готова. Его способ сказать: «Я здесь. Я никуда не уйду. Привыкай». Их совместное существование напоминало процесс притирки двух разных механизмов, работающих на несовместимых операционных системах: графики сна и бодрствования катастрофически не совпадали. Он мог просидеть за своими экранами до четырех утра, тогда как она, случалось, не спала по двое суток подряд, а потом вырубалась на двенадцать часов и просыпалась заторможенной и с трудом соображающей, что происходит вокруг. Отдельной проблемой стали ее ночные кошмары. Притчард быстро научился распознавать их начало — по сдавленному стону, резкому, судорожному вздрагиванию. Первые пару раз он пытался ее разбудить, называя по имени, но это лишь затягивало выход из кошмара. Методом проб и ошибок он выработал тактику: резко, но не грубо, встряхнуть ее за плечо. Пока Дженсен, хлопая глазами, пыталась сообразить, где находится, он подтягивал ее, запутавшуюся в простынях, к себе, стараясь при этом уберечь ноги от случайного, но мощного пинка. Она пыталась уползти обратно, но Притчард был непреклонен. В этом был и сугубо практический смысл: он, привыкший к иному климату, в пражских квартирах постоянно мерз. Спать с ней в обнимку оказалось гораздо комфортнее. Дженсен очень медленно, почти неохотно принимала факт его присутствия в своей жизни. Она спотыкалась о провода, тянущиеся от его стола к розетке, и вместо того, чтобы обругать его, просто перешагивала через них. На спинке стула и на полке в ванной появились его вещи, которые она временами раздраженно сдвигала в сторону, чтобы освободить место для своих. Она всегда ставила обувь у порога строго параллельно стене, носками к выходу. Он скидывал свои поношенные кроссовки куда попало, и она, спотыкаясь о них ночью, мысленно посылала ему проклятия. Дженсен эмпирическим путем выяснила, что его просторные хлопковые футболки невероятно удобные, хоть и висят на ней мешком. Это открытие привело к регулярным ворчливым стычкам, когда Притчард обнаруживал на ней очередную свою пропажу и возмущенно требовал вернуть. — Эй, а это не моя футболка на тебе? — Твоя? — Дженсен сделала вид, что рассматривает рукав. — Похожая. У меня таких полно. — У тебя нет «таких», у тебя все вещи либо черные, либо выглядят так, будто их выбирали с учетом баллистических свойств ткани. А это моя. — Доказательства? — Она на тебе сидит как мешок. — Это такой крой. — Ага, крой «Фрэнсис Притчард, рост сто восемьдесят три». Отдай. Дженсен пожала плечами. — Найди свою. Эта — моя. — Это воровство! Циничное, беспринципное воровство! — Нет, — она развернулась и пошла на кухню за кофе. — Она мне нравится. Считай это платой за аренду жилплощади. Притчард издавал нечто среднее между фырканьем и стоном и бормотал что-то о «непорядочности, граничащей с мародерством». Дженсен же определила для себя две конкретные футболки, которые стали ее негласной добычей. Он, в свою очередь, начал их прятать. Их небольшая война за серый хлопок велась практически каждый день. Дженсен терпела его бесконечные жалобы на непривычный уклад жизни: на пражский климат, на местные продукты, на странные, с его точки зрения, привычки соседей, на цены в местных магазинах, на сложности с подключением к некоторым сетям из-за европейских протоколов. Это ворчание стало фоном, таким же привычным, как гул серверов в штабе. — Я не понимаю, — заявлял Притчард, пытаясь настроить подключение к одной из местных сетей. — У них тут протоколы защиты сделаны, видимо, по принципу «и так сойдет». Но при этом если хочешь купить кофе, не похожий на горячую грязь, тебе нужно знать секретное рукопожатие и имя бабушки баристы. В Детройте было проще. — Ты сам решил сюда переехать, — напоминала Дженсен, не поднимая глаз от планшета. — Не меняй тему. Речь о кофе. И о сыре. Зачем столько сортов сыра, которые пахнут как заношенные носки? Это же издевательство. И как это часто бывает, именно этот бытовой, неуместный и совершенно негероический шум стал тем якорем, который понемногу возвращал их обоих к ощущению некоего подобия нормальности в мире, где все было перевернуто с ног на голову. Естественным продолжением экспансии стала кухня. Притчард, с присущим ему циничным максимализмом, объявил ее своей суверенной территорией на том основании, что готовит лучше. Он проводил на кухне стратегические операции, отвоевывая территорию у ее спартанских привычек. Дженсен, которая на самом деле умела готовить вполне сносно — годы жизни в одиночку научили и не такому, — просто не видела смысла тратить на это время и силы. — Нет, просто нет, — заявил он, выхватывая у нее из рук пачку полуфабрикатов, которую она собиралась бросить в микроволновку. — Это преступление против гастрономии и моего личного чувства прекрасного. — Это съедобно, — парировала Дженсен, нехотя отпуская добычу. — Не уверен, — фыркнул Притчард, уже роясь в холодильнике. — Убирайся с моей кухни. Ты мешаешь творческому процессу. — Твоей кухни? — она подняла бровь. — Абсолютно. Пока я здесь, все, что связано с превращением несъедобного в съедобное, — моя вотчина. Дженсен лишь один раз пристально посмотрела на то, что он наваял — какую-то сложную пасту с соусом, пахнущую чесноком и травами, — ничего не сказала и съела все до последней крошки. После этого его узурпация кухни стала свершившимся фактом. — Дженсен, ради всего святого, не стой у меня за спиной. Я не могу сосредоточиться, когда ты дышишь мне в затылок как призрак несправедливо уволенного повара. Иди займись чем-нибудь полезным. Чем угодно. — Я просто хотела воды, — спорила она. — В кране в ванной тоже течет вода, — он помешивал что-то в сковороде, не оборачиваясь. — Ты используешь слишком много посуды. — Это называется «многоэтапный процесс», а не «разогреть консервы». Освой материал. Притчард быстро обнаружил досадные пробелы в ее кухонном хозяйстве, в частности, вопиющий дефицит прихваток. Для нее, с ее кибернетическими руками, не составляло труда схватить раскаленную ручку сковороды или вытащить из духовки противень, не ощущая ни малейшего дискомфорта. Притчард же был лишен такой привилегии, каждый раз рискуя оставить на ладонях узоры из волдырей. — У тебя вообще есть хоть одно приспособление для нормального человека на этой кухне? — ворчал он. — Зачем? — парировала она из гостиной. — Ах, да, прости, я забыл, что общаюсь с ходячим мультитулом, — огрызнулся он, используя вместо прихватки сложенное в несколько раз полотенце. Зато кухонные ножи Притчард точить ей не препятствовал. Более того, он подозревал, что она и понятия не имеет о разнице между заточкой кухонного тесака и боевого клинка. — Ты вообще видишь что-нибудь общее между этим ножом для овощей и тем клинком, что у тебя в предплечье? — спросил он как-то раз. Дженсен посмотрела на нож в своей руке, затем на него. — Лезвие есть лезвие. Оно должно быть острым. — Боже правый, — простонал он. — Я так и знал. Ножи после ее вмешательства могли резать почти все, и Притчард естественным образом умудрился проверить это на себе. Инцидент произошел на третий день его кулинарного правления. Он отвлекся, и в следующий момент остро заточенное лезвие соскользнуло и вошло в ладонь у большого пальца с пугающей легкостью. Сначала Притчард даже не понял, что случилось, лишь увидел, как кровь заливает разделочную доску. — Черт, — спокойно выдохнул он, глядя на расходящиеся края раны. Дженсен оказалась рядом мгновенно. — Дай сюда. Притчард, уже бледнея от шока, позволил ей довести себя до дивана. Она принесла аптечку и, пока обрабатывала рану, специально поворачивала его голову в сторону, чтобы он не видел, как она накладывает швы — быстро, эффективно, без сантиментов. Боль ощущалась острой, но терпимой. Гораздо хуже было осознание собственной глупости. — Сухожилия целы. Промахнулся, — констатировала она, завязывая последний узел. — Повезло. Два шва. Не напрягай руку. Он сидел, уронив голову на спинку дивана и чувствуя, как комната плывет. Дженсен принесла ему бутылку пива. — Пей. Маленькими глотками. — А ужин? — слабо поинтересовался он, глядя в потолок. — Что с ужином? — Он недоделан. Соус остынет. — Дурак, — ответила она. Они вернулись на кухню. Незаконченное блюдо и лужа крови на столешнице. Притчард, уже отдышавшись и вооружившись бутылкой пива, устроился на кухонном столе, свесив ноги, и руководил процессом оттуда. — Ладно, командир на месте, — сказал он. — Теперь ты мои руки. Картошка на доске, слева от раковины. Нарезать кубиком, сантиметр на сантиметр. Не как страшного предателя, а именно кубиком. Дженсен посмотрела на него, потом на картошку. — Я не... — Не возражай! Процесс, вопреки уверенности обоих в полном провале, оказался на удивление слаженным и даже забавным. Притчард сидел на столе и отдавал распоряжения, а она, агент Интерпола с имплантами за миллионы, послушно и с предельной концентрацией нарезала лук и картошку, сверяясь с его комментариями. — Доведи до кипения, но не давай бурлить. Теперь перемешай. Да, вот так. Теперь щепотку того, что в синей банке. Нет, не эту, вон ту, с надписью «тимьян». Не больше щепотки! Теперь лук. Мельче. Боже, дай сюда, я сам... Ладно, ладно, сойдет. Дженсен, хмурая и сосредоточенная, выполняла команды, изредка скептически косясь на «штурмана» и давя в себе желание кинуть в него этой несчастной картошкой. В итоге то, что у них получилось, было даже лучше, чем он ожидал. Их расхождения в культурных предпочтениях оказались почти комичными. Вечером Притчард с гримасой отвращения включал какой-нибудь голливудский боевик с немыслимым количеством взрывов. — Это что вообще такое? — Дженсен скептически щурилась на экран, где мускулистый герой в замедленной съемке уворачивался от десятков пуль. — Это же полный бред. — Это полный отстой, — объявил он, плюхаясь на диван рядом с ней. — Сюжет дырявый, диалоги деревянные, физика отсутствует как класс. — Тогда зачем ты его смотришь? — спросила она, устроившись поудобнее. — Чтобы мои мозги, уставшие от сложных алгоритмов, могли отдохнуть на чем-то простом и идиотском. Не мешай. Притчард с удивлением обнаружил, что во время самых оглушительных перестрелок и взрывов на экране Дженсен могла спокойно уснуть, уронив голову ему на колени, пока герой боевика отстреливался от целой армии на фоне огненных шаров. Грохот и пальба, похоже, действовали на нее как колыбельная. Но стоило за окном раздаться чему-то реальному — отдаленному выстрелу, гулу пролетающего полицейского дрона, даже просто грохоту мусорного бака — она мгновенно открывала глаза, вскакивая. — Что? — спросил он, нажимая на паузу. — Ничего, — она медленно расслабилась, снова укладываясь на его колени. — Показалось. Продолжай смотреть свой глупый мусор. Притчард никогда не понимал этого парадокса. Виртуальный ад на экране ее усыплял, а единственный приглушенный звук с улицы моментально возвращал в состояние полной боевой готовности. Но для нее, видимо, это было естественно: вымышленная угроза оставалась вымышленной, а реальный мир, даже в своих самых тихих проявлениях, требовал постоянной бдительности. В свою очередь, Притчард определил, что ей нравятся «красивые» фильмы — исторические драмы или артхаус, где можно было зацепиться за проработку деталей: фактуру тканей, архитектуру, игру света. — Серьезно? — он смотрел, как камера любовно скользит по старинным гобеленам, резным потолкам, сложным костюмам. — И что там происходит? Два часа герои страдают от несварения желудка и говорят витиеватыми фразами? — Там прекрасные декорации, — парировала она. — И платья выглядят так, что хочется потрогать. И атмосфера. — Атмосфера уныния, — ворчал он. Он не стал оспаривать ее выбор: во-первых, потому что сам находил эстетику приятной, а во-вторых — он уже на собственном опыте узнал, что комментирование ее вкусов может закончиться болезненным, пусть и шуточным, тычком локтем в ребра. Ее чувство юмора было своеобразным, а рефлексы — слишком быстрыми. — Ты смотришь на этот занавес уже пятую минуту, — заметил он, наблюдая, как Дженсен завороженно следит за кадром, где героиня проходила через зал с колоннами. — Он шелковый, — ответила она. — Настоящий. И цвет... видишь, как он меняется при свете факелов? Притчард посмотрел, ничего особенного не увидел и на всякий случай благоразумно кивнул. В постели их разница проявлялась еще острее. Синяки на его предплечьях и бедрах почти не сходили. Утром Дженсен разглядывала их с мрачным видом, словно видела в них свидетельство собственной неуклюжести и чужеродности. — Прости, — говорила она, касаясь свежего синяка. — Пустяки, — отмахивался он, хотя иногда эти «пустяки» ныли при каждом движении. Дженсен пыталась компенсировать это сверхъестественной, почти болезненной нежностью, как будто боялась раздавить хрустальную фигурку. Она касалась его так осторожно, что это сводило с ума, и Притчард терпел эту сладкую пытку, пока у него не срывало гайки. — Дженсен, я не сахарный, — он перехватил ее руку. — Я не рассыплюсь. Она сразу же остановилась и отстранилась. — Что? — его голос прозвучал хрипло от страсти и непонимания. — Ничего, — она отвела взгляд, но он поймал ее подбородок и заставил посмотреть на себя. — Дженсен. Говори. — Я просто... — она замолчала, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто тебя терзает какой-то механизм. Притчард рассмеялся, коротко и беззвучно, и притянул ее обратно. — Знаешь, что я чувствую? — прошептал он ей в губы. — Я чувствую женщину. Самую что ни на есть настоящую. И если ты сейчас не перестанешь нести эту чушь про механизмы, я докажу тебе это самым примитивным и очень приятным способом. Он перевернул ее на спину. — И перестань пытаться быть тем, кем не являешься. Мне не нужна нежность. Мне нужна ты. И он показывал ей, как ему нравилось, доделывал все так, как считал нужным — без церемоний, без излишней осторожности и с грубоватой интенсивностью, на которую Дженсен отзывалась с таким же жаром и которая, казалось, стирала границы между ними. Он был достаточно умен, чтобы не оставлять засосов у нее на шее — она все же агент Интерпола, и лишние вопросы или косые взгляды ей ни к чему. Но все, что было ниже ключиц, Притчард метил с безоговорочной собственнической ревностью, зная, что под формой она будет носить его следы, и она, кажется, даже не пыталась ему в этом препятствовать. И в ней, наконец, что-то хрустнуло. Дженсен возвращалась. По крупицам, по секундам, но возвращалась — саркастичная, с острым, почти вызывающим чувством юмора, которое он тогда воспринимал как угрозу своему авторитету. Она по умолчанию никогда не мешала ему работать, поэтому Притчард не обратил внимания, как Дженсен подошла сзади, пока она не потянула его за волосы. Он неопределенно хмыкнул, считая это случайностью, но она мягко и неотвратимо намотала на руку весь хвост и оттянула его голову к подголовнику кресла. — Дженсен... — прошипел он, не отрываясь от мониторов. — Что? — ответила она, изображая абсолютную невинность. — Я еще на собеседовании хотела это сделать. Ты так важно закинул ногу на ногу и смотрел свысока, будто я пришла устроиться уборщицей. Он помнил то собеседование. Помнил, как вел себя как самодовольный мудак, проверяя ее на прочность. И помнил, как она парировала каждую его колкость, не теряя самообладания. — И что, все эти годы ты лелеяла в душе эту трогательную мечту? — Притчард попытался высвободиться, но Дженсен держала крепко. — Скажем так, она была в верхней части моего списка «дел на потом», — парировала она. Притчард медленно повернул голову, насколько позволяла хватка, — Дженсен улыбалась. Так, как он помнил по самым первым дням в Шариф Индастриз, до того, как мир рухнул, а ее переделали в ходячий арсенал. Дерзкая, чуть хулиганская искорка, которую он считал навсегда утраченной. — Если я сейчас встану, это закончится для тебя плохо, — пообещал он. — Угрозы? На рабочем месте? — Дженсен цокнула языком и, наконец, разжала пальцы. — Как непрофессионально, Фрэнсис. Он тут же развернулся, чтобы шлепнуть ее по заднице, но она уже отскочила на безопасное расстояние, успев грациозно увернуться. — Беги, беги, пока цела, — бросил он ей вслед, возвращаясь к экранам, но уже не мог сосредоточиться. Их маленькая общая победа. Но главные перемены происходили за закрытой дверью спальни. Дженсен открывалась все сильнее, и ее скованность, которую Притчард сначала принимал за холодность, постепенно таяла. Теперь в ее прикосновениях читалась исследующая, почти жадная концентрация. Она изучала его реакцию, запоминая, что заставляет его вздрогнуть, что — застонать. Притчард не мог понять, загнала ли она свои демонов так глубоко, что они перестали шевелиться, или же она наконец начала верить ему на слово, но на всякий случай не давал ей ни малейшей лазейки для сомнений в том, что она — желанна, целиком и полностью, и что каждое ее механическое усиление было лишь частью ее, а не заменой. Каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым словом он выстраивал вокруг нее защиту, отсекающую саму возможность думать о себе как об «обрубке». И эта защита медленно, но начинала работать. Когда все пошло не по привычному сценарию, Притчард даже немного удивился. Он подошел сзади, обнял ее, прижавшись лицом к ее шее. Дженсен не сопротивлялась, а наоборот, откинула голову, давая ему доступ к чувствительной коже под ухом. — Ты сегодня какая-то... мягкая, — прошептал он. — Это комплимент? — Наблюдение, — он повернул ее к себе, скользя руками под футболку. — Мне нравится. Дженсен ответила с внезапной, почти дерзкой уверенностью: поцелуи стали глубже, в них теперь чувствовалась игра, давно забытое удовольствие от самого процесса. Когда Притчард попытался замедлить темп, взять инициативу в свои руки, она остановила его. — Нет, — прошептала она. — Моя очередь. И он позволил ей вести, исследовать, доминировать. Она знала, что делает, и наслаждалась этим знанием, его реакцией, тем, как его тело отзывается на каждое ее движение. Она заглушала его стоны губами, удерживала его запястья, не сковывая по-настоящему, но давая понять, кто сейчас задает ритм. Видеть ее такой — не сломленной, не сомневающейся, а сильной, уверенной и жаждущей, — это было масштабнее любого взрыва. Когда он все же не удержался и перевернул ее... Он шептал обрывки фраз, смесь матерных слов и нежных прозвищ, которые никогда не осмелился бы произнести при свете дня, и она, обычно такая молчаливая, отвечала ему тем же, короткими стонами, всем телом, губами, ищущими его губы в темноте. Дженсен понемногу выходила из крепости, которую сама же вокруг себя построила. Притчард поклялся себе, что сделает все, чтобы она больше никогда не захотела в нее вернуться, и считал, что все эти синяки, царапины и укусы — не раны, а трофеи, знаки того, что всегда сдержанная, контролирующая себя Дженсен может терять голову с ним. Каждая ночь, каждый миг, когда она позволяла себе быть просто женщиной, а не оружием, стоили любых синяков. В глубине души он считал идиотом ее бывшего, Рида. Ослепленным амбициями самодовольным идиотом, упустившим такое сокровище. Как можно было променять эту невероятную женщину на что-то или кого-то еще, предпочесть карьеру и условности тому, что было у него прямо под носом? Съебался в закат — и к лучшему. Самого себя Притчард тоже причислял к идиотам, но по другой причине — за то, что так долго медлил, прячась за цинизмом и отмазками о «непрофессионализме служебных романов», за всю ту глухую стену, которую выстроил между ними, когда они еще работали вместе. Он никогда, даже в самых потаенных мыслях, не признался бы в этом вслух. И была еще одна, самая глубокая и самая тщательно скрываемая даже от самого себя эмоция — тихая жгучая злость на Дэвида Шарифа. Обида на то, что тот, спасая ей жизнь, перекроил ее, вживил в нее столько стали и кремния, что от прежней Дженсен, той, с которой он работал бок о бок, остались лишь осколки, собранные в спешке, боль и недоверие, которое ему теперь приходилось разбирать по кирпичику. Притчард был благодарен бывшему боссу за то, что она жива, но он ненавидел его за ту цену, которую она заплатила, и за то, как мало от той женщины осталось для него. И эта злость была настолько несправедливой и эгоистичной, что он закапывал ее глубже всех остальных тайн, стыдясь даже перед самим собой.