100. Поисковая система

После ее слов «спасибо» в комнате повисло неловкое молчание, которое Притчард поспешил заполнить делом. — Рано еще. Теперь к фактам. Вы с Квинном общались на «Райфлмен-Бэнк» через твой инфолинк? — Да, — подтвердила Дженсен. — Он сам до меня достучался. — И ты сохранила этот контакт? Дженсен покачала головой. — Я не сохраняла ничего специально, — ответила она. — Он просто был в списке входящих. А потом... потом все пошло под откос, и я не думала о таких деталях. Не думаю, что он еще активен. — Скорее всего, и не активен, — предположил Притчард. — Но лог-файлы инфолинка хранят метаданные: временные метки, ID передатчика, параметры сигнала. Если мы найдем эту запись, мы получим цифровой отпечаток его передающего устройства. Этого мало, но хоть что-то. Он посмотрел на Дженсен, оценивая, что проще — тащить в спальню ее или сходить за ноутбуком. Выбрал второе — все равно она от силы через пару часов опять свалится и толком не даст ему поработать, ворча на бесконечное щелканье и свет. А он спать сегодня не планировал. Притчард вернулся с ноутбуком, устроившись рядом. — Твой инфолинк — это кастомная сборка на базе прошивки Шариф Индастриз, — начал объяснять он. — Там есть скрытый отладочный режим с расширенным логированием. Обычный пользователь к этому доступу не имеет. Точнее, не должен иметь, но для тебя я сделал исключение. — И что нужно сделать? Он вздохнул как учитель, рассказывающий очевидные вещи. — Покопаться в логах, — ответил Притчард. — Сам чип хранит лишь временные буферы, но для установки соединения он должен знать параметры канала. Эти данные кэшируются в системном модуле. Они не стираются после сеанса, если не поступает команда на полную очистку. А ты, насколько я помню, параноик, но не до такой степени, чтобы после каждого разговора затирать все служебные записи. Дженсен посмотрела сначала на него, потом куда-то внутрь себя, уже пытаясь что-то найти. — Значит, они все еще там. — Возможно, — кивнул он. — Но достать их — задача не из простых. Закрой глаза. Сосредоточься на тактильном интерфейсе в левой височной области. Там, где имплант сопрягается с костью. Должно быть едва заметное... ммм, уплотнение. Найди его мысленно. Дженсен сделала, как он сказал, пытаясь обнаружить служебный интерфейс. Было странно — искать часть себя как инородный предмет. Через несколько секунд она его «нащупала» — не физически, а как точку доступа где-то на границе системы. — Нашла. — Хорошо. Теперь представь, что нажимаешь на него. Не пальцем, а вниманием. Как будто хочешь вызвать меню, которое обычно видишь перед глазами, но только для служебных функций. Дженсен попробовала. В поле зрения всплыл строгий монохромный интерфейс с рядами непонятных обозначений. — Получилось. Я вижу... цифры. Коды. — Идеально. Это низкоуровневая панель. Теперь ищи раздел «Журналы сессий» или Session Logs. Он вложен в «Системные данные». Дженсен пролистывала пункты. Интерфейс реагировал на малейшее смещение фокуса. Наконец она нашла нужное. — Есть. Session Logs. Архив. — Открой. Будут временные метки, идентификаторы каналов, хэши. Тебе нужно найти запись, соответствующую периоду твоего пребывания на «Райфлмен-Бэнк». Год, месяц. Сужай поиск. Она скомандовала системе отфильтровать записи: список сократился до нескольких десятков. Большинство — обезличенные цифровые метки: случайные перехваты, тестовые сигналы, служебные ping-запросы. И одна нестандартная: длинный сложный идентификатор канала, отличающийся от корпоративных шаблонов. Метка времени примерно совпадала. Дженсен поискала аналогичную строку в более свежих записях времен своего великого детройтского договора с «Джаггернаутом» и сравнила результаты — полное совпадение. — Кажется, нашла, — сказала она. — Длинная строка цифр и букв. Начинается с ZX-5. Параметры: 4A 67 F0 22... Дальше куча всего. — Это криптографический идентификатор сессии, — буркнул Притчард и начал печатать. — Из него можно вытащить базовую частоту передатчика, модуляцию, шаблон сигнала. Дженсен продиктовала сложную последовательность символов. Притчард повторял ее вслух, вбивая в свою программу. — ZX-5-Alpha... Три-семь-дельта... Два-ноль-игрек... Принял. Дай секунду. Он скопировал последовательность в дешифратор и запустил несколько десятков алгоритмов перебора, сужая круг поиска по заданным параметрам. — Если он использовал это же устройство где-то еще, и если я смогу наскрести по сусекам записи перехватов из открытых сетей того периода, может, удастся выйти на другие его сеансы связи. Или хотя бы определить, откуда он вещал тогда. — Это шанс, — сказала Дженсен. — Спасибо. — Не за что. Теперь попробую найти, кто еще мог пользоваться этим каналом. И где он, черт возьми, сейчас. Он помолчал, глядя на экран. — Ты говорила, он знал обо мне еще со времен «Шариф». Что именно? — Что мы работаем вместе. Притчард фыркнул. — Значит, утечка изнутри была еще тогда. Ладно, я разберусь. А теперь иди спать. Тебе завтра на работу, а у меня — охота. — Будь осторожен, — сказала Дженсен. — Если он знал о тебе тогда, он может знать, что ты сейчас со мной. — О, я всегда осторожен, — усмехнулся он. — Это ты вечно лезешь на рожон. Диалог исчерпал себя. Дженсен оставила хакера за работой. Утром пражское отделение Интерпола погрузилось в послерейдовую бюрократическую лихорадку. Курьеры и клерки сновали по тесному офису «Праги Довоз» с удвоенной скоростью — прикрытие работало на износ, обрабатывая внезапно свалившийся на него вал фиктивных заказов и запросов, чтобы объяснить повышенную активность и движение людей. Операция против «золотых масок» формально считалась успехом, а успех всегда тащил за собой тонны отчетов, объяснительных, ответов на запросы и требования от бюрократов из разных департаментов. На экране рабочего терминала Дженсен уже ждал список входящих заданий: заполнить форму отчета по расходам боеприпасов, подтвердить получение медицинской помощи после операции, ознакомиться с обновленными протоколами обращения с цифровыми уликами. Все это было важно, нужно и бесконечно далеко от настоящей работы. Цифры складывались в сухую картину эффективности: 87% попаданий, 34% расхода боезапаса. Идеальный солдат. Бесполезный агент, если все улики сгорают у нее под носом. Дженсен провела несколько часов за заполнением электронных форм, сухо описывая свои действия во время штурма. Она опустила диверсию Януса, сославшись на «автономный протокол безопасности объекта, который не удалось нейтрализовать» — сухой выхолощенный текст, в котором осталась только последовательность действий: проникновение, нейтрализация противников, обнаружение пункта управления, срабатывание системы самоуничтожения данных. Она несколько раз перечитала рапорт, прежде чем отправить Миллеру. Отчет выглядел правдоподобно, если не знать подоплеки. Ожидая реакции, Дженсен наблюдала за отделом. Население штаба явно чувствовало себя не в своей тарелке: с одной стороны, все еще нервничали после тяжелой операции, с другой — злились от внезапного бума бюрократии и перебранок отделов за приоритет в изучении немногого, что удалось вывезти. Миллера она почти не видела — он метался между своим кабинетом и залом, отдавая распоряжения, подписывая бумаги, разговаривая по закрытой линии. Через два часа он вызвал ее к себе. Дженсен поднялась на уровень выше, в изолированный блок кабинетов руководства. — Дженсен. Закрывай дверь. Она закрыла. — Садись. Она села, ожидая вопросов по рапорту, но Миллер отодвинул клавиатуру. — Операция закрыта. По крайней мере, наша активная фаза. Убитых — тридцать семь со стороны противника, одиннадцать взяты. Наши потери — пятеро раненых. По всем статьям — чистая победа. Хорошая работа. Он помолчал, изучая ее. — Но данные, которые могли бы вывести нас на организаторов, утеряны. Системный сбой. Ты уверена, что это был именно сбой? Вопрос прозвучал как уточнение, но Миллер не был дураком. — Я уверена в том, что система удаления была автономной и хорошо подготовленной, — ответила Дженсен. — Как только я проникла в зал, начался отсчет. Я не справилась с их протоколами защиты вовремя. Они подготовились к такому исходу. Миллер медленно кивнул. — Досадно, но ожидаемо. Есть шанс выцепить что-то из разговоров или из аппаратуры. — Я хотела бы участвовать, — быстро сказала она еще до того, как он закончил. — В расследовании. У меня есть... опыт работы с подобными структурами. Я могла бы быть полезна. — Нет. — Шеф? — Я сказал нет, Дженсен. Твое участие в этой фазе не требуется. Макриди и его команда справятся. Она попробовала возразить, зацепиться хоть за какую-то ниточку, которая может дать ей легальную возможность копать дело дальше. — Но я... — Дженсен, — раздраженно перебил ее Миллер. — Я ценю твою инициативу. Черт возьми, ты, наверное, самый результативный оперативник у меня в отделе для штурмов, проникновения, нейтрализации угроз. Ты блестяще с этим справляешься. Но сейчас начинается другая работа — кропотливая, аналитическая, требующая взаимодействия со следователями, криминалистами, возможно, с другими агентствами. Командная. Тебе там делать нечего. Более того, твое присутствие может... осложнить процесс. Дженсен поняла подтекст: она слишком самостоятельна, слишком непредсказуема, слишком много знает и слишком мало рассказывает. — Я понимаю протоколы, — попыталась она, хотя знала, что это безнадежно. — Это не вопрос понимания. Это вопрос доверия и дисциплины, — Миллер сложил руки на столе. — Ты действуешь по своим схемам, Дженсен. Я это вижу. Иногда это дает результаты, которых мы не могли бы достичь иначе, и я до сих пор не понимаю, откуда у тебя некоторые данные. Но чаще это создает риски для всего отдела. Риски, за которые отвечаю я. Его отказ звучал как приговор и как отличный способ убрать ее с дороги. Дженсен хотела возразить, но передумала. Он был прав. Она не могла рассказать ему о Янусе, о «Джаггернауте», о своих подозрениях в отношении Мэндерли и Озен, не имея железных и, более того, официальных доказательств. Все, что она могла предложить, — это еще больше полуправд, которые только усилят недоверие. — Есть еще один момент, — продолжил Миллер. — На тебя поступила жалоба от Делары Озен. Дженсен нахмурилась. Они обе могли настучать друг на друга после той незапланированной встречи встречи в кабинете у начальства, но, видимо, Озен решила сделать предупредительный выстрел. — Жалоба? По какому поводу? — Она считает, что ты саботируешь психологические сеансы. Что ты чрезмерно закрыта, не идешь на контакт, и это, по ее мнению, может негативно сказаться на твоей оперативной эффективности и, что важнее, на твоем психическом состоянии и безопасности коллег. Ирония ситуации была настолько густой, что Дженсен едва не фыркнула: Делара Озен, рывшаяся в служебных файлах начальника, беспокоится о ее, Дженсен, душевном здоровье. — Я выполняю ее требования, — осторожно сказала она. — Прихожу на сеансы. — Притащить себя туда — это не сотрудничество. Ты отмалчиваешься, даешь односложные ответы. Она не может выполнять свою работу. — Ее работа — копаться в моей голове, а я этого не хочу. У меня есть свои причины вести себя так. — И какие? — прямо спросил Миллер. Дженсен на секунду замялась с ответом: все упиралось в ее подозрения, которые сами по себе звучали как паранойя, и отсутствие доказательств. Любая попытка даже намекнуть на происходящее закончится провалом всего прикрытия. — У меня нет проблем, требующих ее вмешательства. Миллер тяжело вздохнул. Он тоже не любил всю эту психологическую возню, считая ее, в лучшем случае, необходимой формальностью, а в худшем — назойливым надзором. — Я понимаю твою позицию и сам не в восторге от того, что кто-то регулярно выворачивает моих агентов наизнанку, — согласился он. — Но если Озен напишет, что ты невменяема и представляешь угрозу, у меня будут связаны руки. Ее рекомендации, особенно оформленные как официальная жалоба, я не могу просто проигнорировать. Дженсен нахмурилась. Миллер, видя, какое впечатление произвела на нее простая жалоба, поспешил подбодрить ее как мог: — Тебя могут отстранить, а то и отправить на принудительную диагностику, потому что внутренние протоколы существуют не просто так, — вздохнул он. — Ты — ценный актив, Дженсен. И я не хочу потерять тебя из-за какой-то идиотской формальности, которую можно было бы соблюсти. Она молчала: выпад в ее сторону оказался тоньше, чем она боялась. Озен решилась на официальную жалобу, не разбрасываясь обвинениями во взломе или слежке. Делара действовала в рамках своих полномочий, давя бюрократией и заботой, чувствуя себя в безопасности и проверяя границы. Умно и крайне опасно. — Что вы предлагаете? — хмуро спросила Дженсен. — Пойти ей навстречу. Хотя бы для видимости. Не обязательно выкладывать все свои секреты, но покажи, что ты готова к диалогу. Снизь уровень враждебности. Она врач, а не следователь. Миллер ждал ответа. Дженсен понимала, что он дает ей шанс сказать что-то, пожаловаться в ответ, и она им не воспользовалась. — Я подумаю над этим, — глухо сказала она. — Не «подумай», — поправил ее Миллер. — Исправь ситуацию. Это условие твоего дальнейшего пребывания в оперативном составе. Я не могу бесконечно прикрывать тебя, если ты сама не пойдешь навстречу системе, и не хочу, чтобы этот вопрос эскалировался выше. У меня и так достаточно проблем. Понятно? Последствия нарушения бесполезного с виду протокола звучали серьезно: отстранение от операций означало бы конец ее расследованию, потерю доступа к ресурсам Интерпола, изоляцию. Именно то, чего, возможно, и добивалась Озен. — Понятно, — сказала Дженсен, поднимаясь. Она хотела уйти отсюда, пока не наговорила лишнего. Миллер скептически хмыкнул. — Звучит как обещание из другого измерения. Ладно. Я передам доктору, что мы поговорили. Она не обернулась, просто кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Коридор казался длиннее обычного. Миллер действовал из логики управления рисками, но кто подкинул ему эту логику? Его собственный расчет? Давление сверху? Или осторожные намеки психолога о «нестабильности» аугментированного агента? Каждый хотел контролировать, ограничивать, использовать. Зато Миллер, отказав ей, фактически подтвердил важность расследования Макриди — настолько важную, что он не хочет пускать туда непредсказуемый элемент. Озен, жалуясь, обозначила собственную нервозность — возможно, она боялась, что Дженсен что-то знает или скоро узнает. А действия Януса, уничтожившего данные, теперь выглядели как паническая попытка остановить неизбежное. Около двух дня поток бумаг иссяк. Дженсен поднялась наверх в подставную почтовую службу и вышла на улицу. Свежий воздух не принес облегчения, но здесь хотя бы стены не так давили. Она свернула в переулок рядом со зданием, нашла укромное место у стены и достала сигарету. Пока дым медленно растворялся в сыром воздухе, она активировала инфолинк и набрала знакомый номер. Коллер ответил почти сразу. — Джей? Что случилось? — Ничего особенного. Просто звоню. — А, — насторожился он, потому что она редко звонила просто так. — Говори. Я слушаю. Только тут у меня... немного аврал. На заднем плане что-то с грохотом упало на пол. Коллер ругнулся и продолжил: — Что стряслось? Опять что-то барахлит? — Нет, вроде. Просто... после вчерашнего хочется убедиться, что все в порядке. На всякий случай. В ответ раздался короткий озабоченный вздох. — Сегодня никак, zlatíčko, прости. Завтра... Завтра вечером, может быть, если все утрясется. Я позвоню, как только буду уверен, что смогу выкроить пару часов. Ладно? — Хорошо, — сказала Дженсен, не ожидая другого ответа. Коллер жил в состоянии аврала, вечных клиентов, каких-то срочных полулегальных дел, и то, что он каждый раз умудрялся втискивать ее в свое расписание любыми возможными способами, уже было огромным подарком. — Не торопись. Не горит. — То есть горит, но ты не говоришь, — без труда раскусил он. — Тянешь до последнего, а потом приползаешь вывернутая наизнанку и говоришь «ну, оно немного скрипело». Дженсен возмутилась. — Неправда. — Ладно, ладно, не настаиваю. А ты как? В смысле... вообще? — Жива, немного побита. Все как обычно. — Дотяни до завтра, хорошо? Я что-нибудь придумаю. — Спасибо, Вацлав. — Береги себя. Он отключился, и Дженсен снова осталась одна в прокуренном дворике. Коллер не зря ворчал — она обычно тянула до последнего, пока что-нибудь не начинало всерьез скрипеть или выдавать ошибки. Сам факт, что она позвонила первой, говорил не столько о поломках, сколько о желании зацепиться за что-то знакомое и простое — за техническую проблему, которая имеет решение. Остаток дня прошел впустую. К вечеру голова начала кружиться — не сильно, но достаточно, чтобы напомнить о перегрузке последних дней, не столько физической, сколько ментальной: постоянная настороженность, необходимость контролировать каждое слово, строить стены и одновременно искать в них трещины. Вечерняя Прага ничем не отличалась от дневной: серо, сыро, патрули на перекрестках смотрели на прохожих с привычной подозрительностью. Дженсен шла пешком, приходя в себя после долгого сидения в душном бункере. В квартире пахло едой — чем-то острым, с травами. Притчард опять оккупировал кухню. Несколько дней назад, когда он порезал руку, ей удалось ненадолго отвоевать ее обратно, но теперь он снова установил полный контроль. И сегодня он ее тоже не пустит: будет возмущаться, что она лезет со своей помощью куда не надо, ворчать, что она все делает не так, и в итоге просто выгонит. — Я дома, — сказала Дженсен, снимая куртку. — Угу, — пробурчал Притчард в ответ. — Без происшествий, надеюсь? — Без. — Отлично. На журнальном столике валялась ручка, а на листке бумаги набросаны какие-то схемы, стрелки, обведенные в кружок имена — Притчард работал, пока она прозябала в бюрократическом болоте. — Ничего путного, — сказал он, упреждая ее возможный вопрос. — Сплошной цифровой шум. — По Квинну? — спросила она. — По всему сразу. Архивы «Беллтауэр» — это помойка, которую десять раз перекопали и растащили. Я нашел пару временных техников с доступом к инженерным сетям в нужный период. Все — одноразовые личности, данные стерты. Квинн мог быть любым из них. А мог и не быть. Он посмотрел на нее. — А у тебя? Как там, в цитадели закона и порядка? — Бюрократия, — коротко ответила Дженсен. — Отчеты. Миллер закрыл для меня доступ к расследованию. — Ну конечно закрыл, — с сухой усмешкой сказал Притчард. — Не можешь же ты бегать по своим темным делам, когда надо заполнять формы в три экземпляра. — Примерно так, — согласилась она, не вдаваясь в подробности. — Что будешь делать? — Пока — ничего. Ждать. Искать другие пути. Он покачал головой, но не стал спорить. Дженсен поймала себя на том, что в очередной раз пытается осмыслить эту странную конструкцию — их с Притчардом жизнь под одной крышей. После Рида, после того как все рухнуло, она дала себе слово — никогда больше не пускать никого так близко, не позволять себе этой уязвимости, зависимости от чужого настроения, чужого присутствия или отсутствия. Она не понимала, как это произошло. Не было какого-то одного момента, признания, поворотного события. Они не прошли стандартный путь сближения — ужины, кино, прогулки. Их история сама собой слепилась из взаимных обид, перепалок, молчаливой зависимости друг от друга в цифровом и реальном мире, а потом — из потерь и выживания. Они были антиподами еще в Шариф Индастриз, начальниками смежных, но конкурирующих отделов безопасности. Она — бывший коп, человек действия, предпочитающий простые прямые решения, даже если они были грубыми. Он — саркастичный, язвительный, вечно чем-то недовольный зануда. Они постоянно спорили о бюджетах, перехватывали друг у друга ресурсы, он язвил по поводу ее нежелания вникать в технические детали, она раздражалась на его педантичность и манеру свысока объяснять очевидные вещи. Они посылали друг друга куда подальше с идеальной точностью, зная, куда бить, чтобы было больно. И где-то в этой колючей паутине он сумел проскользнуть за все ее заслоны. Дженсен до сих пор не могла понять, как и когда это произошло, и что в нем оказалось такого, на что откликнулась та ее часть, которую она считала наглухо закрытой. И вот этот человек теперь жил в ее квартире, и что-то между ними сломалось, а что-то — встало на место с такой необратимой четкостью, что отрицать это было уже невозможно. Он видел ту, кем она была до аугментаций, и принимал ту, кем стала после, без сожалений и попыток что-то исправить. И сейчас, глядя на него, Дженсен снова чувствовала себя виноватой: Притчард заслуживал большего, чем ее сдержанность и неспособность дать ему то, что, как ей казалось, он, возможно, ждал — какую-то нормальность, которой у них не было и, скорее всего, никогда не будет. Он мог бы... она не знала, что он мог бы. Устроиться в какую-нибудь компанию, где ценили бы его мозги, жить в безопасности и комфорте... Вместо этого один из лучших хакеров своего поколения, человек, который мог бы продавать свои услуги за безумные деньги любой корпорации или теневому синдикату, не совсем легально сидел здесь в ее пражской квартире, готовил ужин и копался в архивных данных мертвых компаний. Хотя, справедливости ради, сам он, похоже, был вполне доволен. После Инцидента, когда привычный мир рухнул, а аугментированные стали изгоями, Притчард не стал искать новую систему, куда можно встроиться — он ушел в глухую оборону, организовав себе цифровую крепость. Возможно, эта пражская квартира с ней была для него не клеткой, а, наоборот, шагом наружу. Возможно, его устраивало именно это, но... Дженсен все равно чувствовала себя должной. Внезапное, почти импульсивное желание сделать что-то, стереть этот неловкий комок вины пришло само собой, прежде чем Дженсен успела его обдумать. Она оттолкнулась от стойки, подошла сзади и обхватила Притчарда за талию, прижавшись лбом к его лопатке. Она редко позволяла себе такие спонтанные жесты. Он вздрогнул от неожиданности. — Ты чего? — с недоумением спросил он. — Ничего, — ответила она, не отпуская. — Все в порядке. В этот конкретный момент с ним — все было в порядке. Неидеально, небезопасно, но правильно. Притчард замер на секунду, затем осторожно развернулся, чтобы посмотреть на нее. — Убедительно звучит. Особенно с учетом того, что ты ненавидишь вот это все. — Я не ненавижу. — Терпеть не можешь сентиментальности. Твои слова, не мои. — Это не сентиментальность. — А что тогда? Дженсен пожала плечами, не отпуская его, и отвернулась, уткнувшись лицом в ему плечо. Слова казались неуместными и слишком громкими для тихого сложного чувства. — Просто... все в порядке, — повторила она, уже тише. Притчард не стал настаивать. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать — это все, что он сейчас получит. Вместо этого он обнял ее одной рукой, другой потянувшись к выключателю конфорки. — Ладно. Если все в порядке, то можешь отпустить повара, пока ужин не превратился в угольки. Дженсен чуть сжала объятия в ответ и через мгновение отпустила, отступив назад. Чувство вины никуда не ушло, хоть и чуть смягчилось признанием, что он здесь по своему выбору.