104. Рыбка, сорвавшаяся с крючка

Дженсен добралась до штаба позже, чем планировала, ожидая, что ее уже хватились и Миллер готовит разнос, но ничего подобного не произошло. В отделе царила обычная суета, курьеры сновали с папками, на мониторах мелькали данные. Кабинет директора пустовал, свет выключен. Секретарь, мельком взглянув на Дженсен, пожала плечами: «Улетел на совещание. Вернется завтра к вечеру». Видимо, ее отсутствие в первой половине дня либо не заметили, либо закрыли на него глаза, либо сочли не стоящим внимания на фоне других проблем. Это только подстегнуло нарастающее раздражение. Дженсен прошла к своему терминалу в общем зале и нырнула в бесконечный поток электронных форм: отчеты о расходе боеприпасов за прошлый квартал, заявки на техническое обслуживание служебного транспорта, подтверждения ознакомления с новыми, еще более идиотскими протоколами безопасности при работе с цифровыми носителями. Бумажная машина Интерпола работала безостановочно, перемалывая тонны цифровой целлюлозы. Сегодня каждый клик мыши, каждое заполненное поле было мелким, но отчетливым напоминанием: ее используют не как агента, а как бюрократическую единицу. Ей дали понять, что ее место — здесь, за экраном, а не в поле, где решаются реальные дела. Штурм базы «золотых масок» был яркой, но, судя по всему, последней вспышкой. Теперь — тишина и бумаги. Макриди и его команда, должно быть, уже вовсю копались в том немногом, что вывезли из карьера, а ее к этому процессу даже близко не подпускали. Все, что требовало аналитики, построения гипотез, работы с информацией — уходило к другим. Дженсен ощущала себя дорогим, но запертым в сейф инструментом. Результат утренней поездки в Бухарест лишь усиливал это чувство. Риск, участие Фариды, погоня по заброшенной котельной — и все ради чего? Чтобы подтвердить, что Квинн такой же винтик, как и она, и так же слеп, и чтобы услышать очередные общие фразы о «системе безопасности» и «расходном материале». Безнадежно. Она почти забыла о назначенной на сегодня сессии у Делары Озен, пока на экране не всплыло напоминание в календаре — через пятнадцать минут. Дженсен зажмурилась — ей не хотелось никуда идти, особенно туда, но она помнила недвусмысленное предупреждение Миллера: сотрудничать, снизить уровень враждебности. Жалоба Озен висела над ней дамокловым мечом, угрожая отстранением от оперативной работы. За последние несколько месяцев такие встречи стали обязательными для всего пражского отделения. Судя по обрывкам разговоров в курилке и столовой, обзавелись ими почти все — кто-то ходил чаще, кто-то реже. Единственным, кто, казалось, искренне наслаждался этими сеансами, был Смайли. Дженсен в частном порядке считала его либо полным идиотом, либо тем, кто пытался подкатить к штатному психологу. Впрочем, он был отличным криминалистом, и она сама не единожды в этом убеждалась — так что его личные мотивы оставались его личным делом. С неохотой отодвинув клавиатуру, она поднялась и дошла до нужного кабинета, натянув привычную нейтральную маску — пустое, слегка отстраненное выражение, за которым можно было скрыть все что угодно: решила ориентироваться на ходу, куда подует ветер, но внутренне готовилась к обороне. Дверь была закрыта. Дженсен постучала. — Войдите. Делара подняла голову и профессионально улыбнулась. — Ада, здравствуй. Проходи, присаживайся, — она жестом указала на кресло напротив стола. — Рада, что ты нашла время. Дженсен кивнула, заняла указанное место, положив руки на подлокотники. Поза выглядела расслабленной лишь внешне. — Как самочувствие? — начала Озен. — После последней операции прошло уже несколько дней. Ты восстановилась? В отчете о медосмотре указаны незначительные ушибы, но я хотела бы услышать от тебя. Были ли головные боли, проблемы со сном, повышенная тревожность? — Сотрясения не было. Все в пределах нормы, — коротко ответила Дженсен. — Физически — я не сомневаюсь. Твои системы восстановления эффективны. Я скорее о психоэмоциональном состоянии. Операция была напряженной, с потерями. Такое оставляет след. — Следы остаются после любого дела. Я с ними работаю. — Работаешь. Хорошо. Озен сделала небольшую паузу, постукивая пальцами по столу. — Ты знаешь, Ада, я, имея доступ к системе отчетов оперативников, не могу не отметить один момент. У тебя давно не было самостоятельного полноценного расследования. Ты в основном выполняешь функции поддержки, участвуешь в силовых операциях под руководством других. Это тебя не беспокоит? Вопрос был задан мягко, с видимой заботой, но Дженсен почувствовала подвох: Озен выделила факт и вынесла на обсуждение. — Руководство само решает, как перераспределять ресурсы и потоки, — ровно ответила Дженсен. Делара наклонила голову. — Безусловно, дисциплина важна, — согласилась она. — Но для каждого человека, особенно для такого высококвалифицированного специалиста, как ты, важна также самореализация. Чувство собственной эффективности, значимости вносимого вклада. Работа — одна из ключевых точек для такой самореализации. И если с работой что-то не получается — будь то ограничения со стороны начальства, сложности во взаимодействии с коллегами, даже просто ощущение простоя — это может приводить к негативным последствиям: к фрустрации, снижению мотивации, внутреннему конфликту. Дженсен сдержанно фыркнула. — Делара, неужели ты думаешь, что из-за такой, с позволения сказать, «рабочей» мелочи, учитывая текущую обстановку в мире, я начну всерьез расстраиваться или, того хуже, бунтовать? У меня достаточно внешних стимулов для поддержания концентрации. — Внешние стимулы — это одно, — не отступала психолог. — Внутреннее удовлетворение от процесса — другое. Я успела понять, что ты ценишь честность и прямолинейность. Ценишь эффективность. И текущее положение вещей в отделе, по моим наблюдениям, может вызывать у тебя вполне закономерные негативные эмоции. Ощущение, что твой потенциал используется не в полной мере, что тобой управляют, не доверяя тебе более сложные задачи. Дженсен попыталась просчитать, в какую сторону копает Озен. Аккуратно, под видом заботы о ее психологическом комфорте, но копает. — У меня нет оснований полагать, что меня отстраняют сознательно, — ответила она. — Оперативная обстановка меняется, приоритеты тоже. Если начальство считает, что мои навыки лучше применять в силовых операциях, я доверяю его решению. Какая разница, веду я расследование или обеспечиваю силовое прикрытие? Важен результат. — Доверие к руководству — это прекрасно, — кивнула Озен. — Однако я, как психолог, наблюдая за коллективом, иногда замечаю паттерны, неочевидные для самих участников. Например, когда ценного сотрудника начинают постепенно ограничивать, лишая его интересных задач и оставляя лишь рутинную или физически опасную работу. Это может быть признаком скрытого конфликта, недоверия, или... попыткой минимизировать влияние человека, который задает неудобные вопросы. Она сделала паузу, давая Дженсен подумать над услышанным. — Ты же не просто солдат, Ада. Ты — следователь, бывший полицейский. Я изучала твое досье. У тебя аналитический склад ума, ты умеешь видеть связи. Это твоя сильная сторона. Игнорировать ее — не только снижать общую эффективность, но и сознательно идти против твоей природы. Ограничивать тебя ролью тарана... Это расточительно. И, я подозреваю, для тебя — обидно. Дженсен молчала, глядя на психолога. Маска не дрогнула, но внутри что-то екнуло. Озен знала, куда нажать, прикрываясь заботой о ее душевном комфорте: она наблюдала за ней внимательнее, чем Дженсен предполагала, и делала из своих наблюдений правильные и логичные выводы, которые можно было использовать. — Обида — непродуктивная эмоция, — наконец сказала Дженсен, тщательно подбирая слова. — Она мешает работе. Я концентрируюсь на задачах, которые мне ставят. Если начальство решит, что мне можно доверить что-то большее, я буду готова. — Конечно, конечно, — кивнула Озен, как будто соглашаясь. — Ты профессионал, но профессионалы тоже имеют право на... разочарование. Особенно когда видят, что их коллеги продвигаются в расследованиях, к которым они сами имеют непосредственное отношение. Это вызывает здоровые вопросы о доверии и признании заслуг, и это абсолютно нормально. Разговор начал поворачивать в опасную сторону: Озен намеренно раскачивала лодку, пытаясь выяснить, насколько Дженсен недовольна, насколько она готова жаловаться или, что хуже, действовать в обход Миллера. — Распределение задач — прерогатива командира, — повторила Дженсен, стараясь выдавить из себя хоть каплю сотрудничества. — Миллер принял решение. Я его уважаю. — Я не предлагаю тебе жаловаться или бунтовать, — мягко подчеркнула Озен. — Я лишь хочу понять, как ты с этим справляешься. Потому что подавленные эмоции, особенно гнев и чувство несправедливости, имеют свойство накапливаться. И рано или поздно это может отразиться на качестве работы или на твоих решениях в поле. Вне рамок официальных инструкций. Дженсен устало вздохнула — эта женщина с безупречной укладкой сидела здесь и методично пыталась расковырять ее защиту, чтобы увидеть, что там внутри: гнев, подозрения, тайное расследование. — Делара, — сказала Дженсен. — Я ценю твою... обеспокоенность. Но ты ошибаешься. У меня нет никаких подавленных обид по поводу распределения задач. Если руководство сочтет, что мои аналитические навыки снова понадобятся — я буду анализировать. Пока — я обеспечиваю силовую поддержку, и меня это устраивает. Что касается эмоций... я давно научилась их отделять от работы, и я говорила об этом неоднократно. Потому что иначе в нашей профессии не выжить. Ты, как психолог, должна понимать это лучше других. Озен не перестала улыбаться, но едва заметно прищурилась. — Разумеется, эмоциональный контроль — критически важный навык, — согласилась она. — Особенно для аугментированных оперативников, чья нервная система испытывает дополнительные нагрузки. Но полное отделение — это иллюзия, Ада. Эмоции никуда не пропадают, они просто уходят глубже, и оттуда продолжают влиять на принятие решений, часто искажая их. Моя задача — помочь тебе сохранить баланс, чтобы внутреннее напряжение не привело к ошибке, которая может стоить жизни тебе или твоим коллегам. Например, если из-за чувства несправедливости ты решишь действовать в одиночку, без поддержки отдела... Дженсен терпеливо отмалчивалась, ожидая продолжения. — Негативные эмоции — это нормальная реакция на неэффективную организацию труда, — продолжила Делара, когда Дженсен ничего не ответила. — Особенно для тех, кто привык видеть результат своих действий. Ты же из таких, Ада. Я вижу по твоим отчетам: кратко, по делу, акцент на решении задачи. Когда такой человек оказывается в ситуации, где его основные компетенции не используются, это может вызывать фрустрацию. Раздражение. Чувство бесполезности. Игнорирование таких эмоций часто приводит к... неоптимальным решениям, к попыткам компенсировать недостаток работы другими способами. Иногда рискованными. Дженсен пыталась прочитать подтекст: не угроза, но намек. Будто Озен знала больше, чем говорила, и проверяла, клюнет ли Дженсен. — Мои решения всегда взвешены и соответствуют протоколам, — отрезала Дженсен. — Если у начальства есть претензии к моей эффективности, они знают, где и как меня найти. — Конечно, — легко согласилась Делара. — Но иногда протоколы не покрывают всех нюансов. Иногда агент, чувствуя себя не у дел, может начать... проявлять инициативу за пределами санкционированных каналов просто чтобы почувствовать, что он еще нужен, что он что-то решает. — Ты считаешь, я склонна к самоуправству? — спросила Дженсен прямо, глядя Озен в глаза. Та улыбнулась. — Я считаю, что ты — высокомотивированный профессионал с сильной внутренней потребностью в контроле и справедливости, — ответила Делара. — В ситуации, когда твоя основная деятельность строго ограничена, эта потребность может искать другие выходы. Это не обвинение, Ада. Это наблюдение. Миллер ценит твою эффективность, но он также отмечает твою... автономность. Ты часто действуешь по собственным схемам. Это может быть как силой, так и источником риска. Для тебя лично, в первую очередь. И как психолог, ответственный за твое состояние, я должна обращать на это внимание. Чтобы... предотвратить возможные ошибки. Это звучало как предупреждение или как предложение сделки: расскажи, чем занимаешься на стороне, и я помогу тебе остаться в строю. Делара выстраивала логическую цепочку: разочарование от бюрократии -> потребность в самореализации -> склонность к неподотчетным действиям -> риск для операции и для себя. Стандартная психологическая обработка, приправленная казенной заботой. — Мои ошибки — моя ответственность, — сказала Дженсен. — И ответственность моего непосредственного руководства. Не твоя. Мои схемы, как ты выражаешься, до сих пор приводили к результатам. Предотвращенный теракт в Лондоне, ликвидация базы «золотых масок». Если это риск, то он оправдан. — Безусловно, — кивнула Озен. — Твои достижения впечатляют. Но давай посмотрим с другой стороны. В Лондоне ты действовала в одиночку, без поддержки основной группы, и лишь по счастливой случайности избежала более серьезных последствий. Результат — да. Но цена и вероятность успеха каждый раз балансируют на грани. Ты не думала, что постоянная работа на этой грани может быть симптомом чего-то большего, чем просто профессиональный азарт? Она говорила спокойно, опираясь на факты из отчетов, которые сама же и изучала. — Симптомом чего, по-твоему? — спросила Дженсен, хотя ответ знала. — Потребности доказать свою ценность, — прямо предположила Озен. — Себе и другим. Особенно когда система, частью которой ты являешься, по каким-то причинам эту ценность будто бы не принимает, ограничивая твою роль. Это может порождать внутренний конфликт, а конфликт требует разрешения. Часто — через действие, через попытку взять контроль над ситуацией, даже ценой повышенного риска. Когда эта потребность систематически блокируется, психика ищет обходные пути, иногда деструктивные. Я как раз и пытаюсь понять, не оказалась ли ты в такой ситуации, чтобы успеть помочь тебе. И, как следствие, помочь отделу. «Помочь отделу». Ключевая фраза. Все сводилось к полезности инструмента: сломанный инструмент чинят, полностью неисправный — списывают. — Моя ситуация меня устраивает, — отрезала Дженсен. — Я выполняю приказы. Когда дают самостоятельные задания — выполняю их. Когда не дают — выполняю то, что поручают. Конфликта нет. — Отчасти ты права, — кивнула Озен, не смутившись. — Но мой долг — обеспечивать оперативную пригодность личного состава. И если я вижу факторы, которые могут эту пригодность снизить, я обязана на них указать. Даже если сам агент их не осознает. Дженсен анализировала каждое слово: Озен говорила общими фразами, но они ложились слишком точно, как будто она вела разговор по заранее написанному сценарию, где Дженсен была главной героиней. Психолог явно пыталась создать атмосферу доверия, показать, что она на ее стороне, что понимает ее мотивы. — Ты много думаешь о моих мотивах, Делара, — наконец сказала Дженсен. — А о своих? Озен приподняла бровь, изображая легкое удивление. — О своих? — Да. Что мотивирует тебя так глубоко копаться в делах оперативников? Особенно в моих. Жалоба на мою «закрытость» — это ведь не формальность. Ты чего-то от меня хочешь. Чего именно? Прямая атака. Дженсен решила сменить тактику с обороны на нападение — посмотреть, как Озен будет реагировать. Психолог не дрогнула. Ее улыбка стала чуть более сочувствующей, почти печальной. — Я хочу помочь тебе, Ада, — ответила она. — Чтобы ты оставалась ценным агентом и не сломалась под грузом того, что несешь. А несешь ты много. Я вижу это по твоим физиологическим показателям во время сеансов, по паттернам речи. Ты находишься в состоянии хронического стресса высокой интенсивности. И его нужно снимать. Один из способов — найти область, где ты можешь себя реализовать, даже если для этого придется выйти за установленные рамки. Например, заняться... личными расследованиями. — Какими личными расследованиями? — спросила Дженсен, растягивая слова. — О, это может быть что угодно. Но в твоем случае... это может пересекаться с оперативной деятельностью. Создавать помехи. Или, что хуже, делать тебя уязвимой для манипуляций извне. Слово «манипуляция» прозвучало так, будто его намеренно подчеркнули. Дженсен молчала, заставляя Озен продолжать. — Я считаю, что любой человек в состоянии стресса и неопределенности уязвим, — настаивала психолог. — А ты, Ада, находишься в состоянии хронического стресса с момента Инцидента, если не раньше. Твоя аугментация, твой опыт... это не отменяет базовых психологических механизмов. — У меня нет «личных расследований», — холодно возразила Дженсен. — Есть работа. Иногда она бывает напряженной. — Конечно, — снова согласилась Озен, как будто ожидая этого отрицания. — Давай оставим этот вопрос. Я здесь для того, чтобы помочь тебе укрепить внутренние ресурсы, чтобы подобные угрозы не стали реальными. Но для этого мне нужно твое доверие и хотя бы минимальная открытость. Она снова вернулась к главному — к требованию откровенности. Все это кружилось вокруг одной цели: заставить Дженсен говорить. Раскрыть, что она знает, что ищет, с кем контактирует помимо Интерпола. — Мои внутренние ресурсы в порядке, — сказала Дженсен. — И открытость — понятие растяжимое. Я прихожу на эти сеансы. Отвечаю на твои вопросы. Если тебе недостаточно моих слов о том, что все в порядке, это, прости, твоя проблема. Не моя. Озен не стала настаивать. — Я лишь выполняю свою работу, — улыбнулась она. — И, как и ты, стремлюсь к результату. Отчет о нашей сегодняшней беседе будет, разумеется, конфиденциальным, но в нем я буду вынуждена отметить твое сохраняющееся сопротивление и глухую защитную реакцию. Это, к сожалению, может повлиять на решение руководства о твоем дальнейшем оперативном статусе. Миллер очень надеялся на прогресс. Это звучало как прямая угроза, облеченная в форму сожаления. Озен выпытывала информацию, но сама тоже много говорила — слишком много для рядового психолога, озабоченного душевным здоровьем агента. — Миллер получит мой прогресс в виде выполненных заданий, — отрезала Дженсен. — Как и всегда. — Надеюсь, этого окажется достаточно, — спокойно сказала Делара. — Я не занимаюсь анализом решений высшего руководства, — настаивала Дженсен. — Это не входит в мои обязанности. И, насколько мне известно, не входит в твои. Психолог ничуть не смутилась от брошенного в лицо обвинения и продолжила мягко улыбаться. — Моя обязанность — здоровье коллектива, — мягко поправила ее Озен. — А здоровый коллектив строится на доверии. Когда в этом доверии появляются трещины, это влияет на всех. На тебя, твоих коллег, на оперативную эффективность в целом. Ты не доверяешь некоторым решениям. Это понятно и абсолютно нормально. Вопрос в том, что ты с этим делаешь. Замыкаешься в себе? Или ищешь союзников? И вот оно, предложение. Не явное, но четкое. «Союзники». Делара позиционировала себя как потенциального союзника внутри системы. Или как агента, вербующего ее на свою сторону. — Союзников в чем? — уточнила Дженсен, играя в ее игру. — В борьбе с бюрократией? — В поиске ясности, — поправила Озен. — В обеспечении безопасности. Твоей безопасности, в первую очередь. Потому что одиночка, который идет против течения, рано или поздно нарывается на проблемы, особенно если у него за спиной нет надежной поддержки. А у тебя ее, похоже, нет. Делара сложила руки на столе, ее поза стала еще более открытой. — Сегодняшний разговор — не допрос, Ада, — попыталась объяснить она, но Дженсен не поверила ни единому слову. — Это приглашение. Ты можешь продолжать молчать, делать вид, что все в порядке, и ждать, когда ситуация станет критической. Или ты можешь начать диалог со мной. Не как с психологом, которому ты не доверяешь, а как с... коллегой, который тоже заинтересован в том, чтобы в этом отделе были чистота и порядок. Дженсен смотрела на нее, пытаясь прочитать хоть что-то под гладкой маской профессионализма. Искренность? Вряд ли. Но и чистая ложь — тоже не похоже. В любом случае, Делара перестала быть просто надоедливым наблюдателем и перешла в роль активного игрока. — Что ты конкретно предлагаешь? — спросила Дженсен, откладывая решение на потом. Сначала нужно узнать правила этой новой игры. — Пока ничего, кроме продолжения наших бесед, — улыбнулась Озен. — Но с меньшим сопротивлением с твоей стороны. Попробуй говорить со мной не как с врагом, а как с ресурсом. Я могу быть полезной. Могу помочь тебе... Взамен мне нужно твое доверие и твоя готовность действовать в интересах отдела. Наших общих интересах. Нарочитые паузы в речи психолога начинали откровенно бесить. — Подумай, Ада. Тебе не нужно отвечать сейчас. Наша сегодняшняя сессия подходит к концу, но в следующий раз, когда мы встретимся, я надеюсь, мы сможем поговорить более... продуктивно. — Приму к сведению, — сухо ответила Дженсен, поднимаясь с кресла. Она вышла из кабинета, плотно закрыв за собой дверь, и остановилась в коридоре. Внешне все было как обычно: сеанс закончен, можно возвращаться к бумагам. Обычное после таких «бесед» чувство легкого раздражения и желания поскорее забыть этот час не наступило. Вместо него внутри поселилось что-то другое — давящее, неясное, похожее на глухую обиду, смешанную с беспокойством. Это ощущение не имело четкого определения и не сочеталось с Озен и ее психологическими играми — более глубокое, будто слова психолога каким-то образом задели какую-то старую, плохо зажившую рану, о существовании которой Дженсен даже не подозревала. Она злилась, но злость эта ощущалась разлитой, безадресной, не находящей выхода. Дженсен поднялась наверх, в уединенный дворик за подставной почтовой службой, где иногда курили оперативники. Несколько затяжек не принесли облегчения. Давящее ощущение не уходило, а лишь густело, превращаясь в тяжелый ком где-то под грудной клеткой. Через пару часов к нему добавилась знакомая назойливая боль, начинавшаяся в висках и растекавшаяся по всей голове тупой пульсацией. Легкая тошнота заставила отодвинуть чашку с кофе. Дженсен игнорировала симптомы, уставившись в экран с очередной формой отчета о списании устаревшего оборудования. Ощущение внутренней потери, будто она что-то упустила, что-то жизненно важное, только усиливалось. Что? Она перебирала в уме последние события: Бухарест, Квинн, его слова, Озен, ее намеки. Ничего нового, ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. Ее единственной целью теперь стало досидеть до конца дня и исчезнуть. Весь офисный шум, разговоры коллег, телефоные звонки — все это проходило мимо, не касаясь ее. Дженсен видела, как Смайли что-то оживленно обсуждал с клерком из логистики, как мимо прошел мрачный Герреро, кивнув ей на ходу, но не вникала в подробности. До конца дня Дженсен существовала внутри своего кокона из странного внутреннего дискомфорта и нарастающей головной боли, реагируя только на прямо обращенные к ней вопросы, и то машинально. Добиралась до дома она почти на автопилоте, плохо замечая знакомые улицы, патрули, свет рекламных вывесок. Замок щелкнул, она вошла в прихожую, сбросила куртку на вешалку, кобуру с пистолетом — на полку. — Ну что? — раздался голос Притчарда. — Как визит к старому другу? Дженсен лишь мотнула головой. — И хрен с ним. Мы же знали, что это авантюра. Абсолютно бессмысленная. Странное ощущение внутри становилось сильнее, превращаясь в навязчивое, почти физическое чувство потери — будто она что-то уронила, что-то очень важное, и должна найти это немедленно, пока не случилось что-то необратимое, но не могла вспомнить ни что, ни где. Оно требовало действия, но какого? Дженсен замерла посреди гостиной, не зная, куда деть руки, куда идти, потом начала бродить — как лунатик, медленно, бесцельно, по странной ломаной траектории: из гостиной на кухню, где она на секунду остановилась, глядя на холодильник, словно ожидая, что на его поверхности проступят ответы, затем обратно в гостиную, к книжным полкам. Она свернула в коридор, прошла мимо ванной, заглянула в спальню, всматривалась в углы, в пространство под кроватью, в стык стен и потолка. Казалось, она ищет что-то, но не знала, что. Как будто внутри нее самой четко прописан маршрут, и на его точках должно сработать воспоминание. Притчард не на шутку встревожился, когда неестественно бледная Дженсен остановилась посреди комнаты, озираясь, будто пыталась сориентироваться в незнакомом месте. Она завершила первый круг и начала второй. — Дженсен? — осторожно позвал он. Она не ответила, и теперь ее маршрут стал еще более хаотичным. Дженсен сунулась к картонной коробке в середине пирамиды, приподняла крышку, порылась внутри и тут же оставила ее в покое. Потом снова к книжной полке, снова в коридор, открыла дверь ванной, проигнорировала помещение, забрела в спальню, открыла тайник у кровати, заглянула внутрь — ничего не взяла, просто смотрела, будто ожидая, что содержимое само подскажет ответ. — Эй, — позвал ее Притчард еще раз. — Ты в порядке? Дженсен захлопнула тайник и снова поднялась, продолжая свой бесцельный обход. Она что-то искала, и это что-то было важно настолько, что перекрывало все остальное. — Не мешай, — хрипло прошептала она. Притчард перестал спрашивать, видя, что она не здесь, что ее сознание заперто в каком-то внутреннем лабиринте, и она отчаянно ищет из него выход. Она уже делала так раньше, когда пыталась копаться в своей памяти, но никогда еще эти попытки не выглядели такими интенсивными и физически явными. Он встал так, чтобы в любой момент можно было ее поддержать, но не лез. На втором круге, выходя из коридора обратно в гостиную, Дженсен вдруг резко остановилась, как будто наткнулась на невидимую преграду, и пошатнулась, инстинктивно схватившись за стену. Кровь хлынула из носа внезапно, обильно, ярко-алыми струйками, заливая верхнюю губу и подбородок. — Блядь, Дженсен, что происходит? — Притчард шагнул вперед, но она выставила в его сторону окровавленную ладонь. — Не дай... не дай упасть, — выдавила она. — Но... не останавливай. И, к его изумлению, она опять потащилась нарезать круги по квартире, продолжая свой безумный поиск и оставив на кирпичах кровавый отпечаток. Дженсен вернулась на кухню, открыла шкаф с посудой, заглянула туда, будто ожидая найти там не тарелки, а что-то совершенно иное, залезла в еще одну коробку со старыми проводами. Ее теперь заметно шатало, ноги заплетались. Кровь капала на пол. Притчард топтался рядом, готовый в любой момент подхватить, но не решаясь удерживать насильно. Эта идиотка пойдет до конца, чего бы это ей ни стоило. Дженсен, игнорируя его присутствие, завершила свой хаотичный путь, описав последнюю дугу по гостиной, и в итоге остановилась прямо перед ним. Она подошла вплотную и без лишних слов схватила его за руки. Притчард инстинктивно попытался вырваться — бесполезно. — Дженсен, что ты... — Дай, — просипела она, и он тут же перестал сопротивляться. Она с силой развернула его руку ладонью вверх, потом перехватила и повернула запястьем к свету, разглядывая тонкий кольцеобразный шрам. Кровь продолжала сочиться из носа и капать на ее губы, на подбородок. Дженсен смотрела на эту отметину несколько секунд, будто читала по ней невидимый текст, потом разжала пальцы, сдалась и глухо застонала. Притчард успел поймать ее, когда ее окончательно повело в сторону. Дженсен не сопротивлялась, не отбивалась. Они вместе опустились на пол, он сел, прислонившись спиной к дивану, а она тяжело рухнула ему на грудь, уткнувшись лбом в его плечо. Кровь все еще текла, пачкая воротник его футболки, теплая и липкая. Дженсен дышала, глубоко и с усилием, но не билась в конвульсиях, не пыталась вырваться и не теряла сознания. Притчард чувствовал, как она дрожит, какое бешеное усилие тратит просто на то, чтобы не развалиться — и сквозь это физическое истощение он ощущал исходящую от нее волну такой концентрированной ярости, что ему стало почти страшно. — Что это было, Дженсен? — наконец осмелился он спросить, почти не надеясь на ответ. — Что ты увидела? Она молчала, каждый выдох — еле сдерживаемое рычание. Кровотечение начало понемногу стихать. Дженсен молчала, уставившись в пустоту, и Притчард понял, что она еще не здесь: она где-то там, в осколках собственной памяти, которую только что с такой жестокостью выволокла на свет. Прошло еще несколько минут. Притчард уже начал думать, не позвонить ли Коллеру — пусть все бросает и тащит свою задницу сюда — когда Дженсен вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав кровь по щеке, и наконец заговорила: — Убью суку. Притчард замер. — Если в первый раз я не смогла, то во второй шансов ей я не оставлю.