105. Война бумажная

Дженсен еще несколько секунд сидела на полу, прислонившись к Притчарду, потом попыталась подняться. Первая попытка не удалась — ноги подкосились. Она уперлась ладонью в пол, собралась и поднялась со второго раза, держась за край дивана. Притчард встал следом, готовый ее поддержать, но она уже отстранилась, делая первые неуверенные шаги. Она со скептическим недоумением осмотрела комнату. «Поле боя» выглядело впечатляюще: уже темнеющие пятна крови на полу, кровавые отпечатки ладоней и пальцев на стенах, дверцах кухонного шкафчика, картонных коробках в углу, корешках книг... Она сама похожа на черт знает что, майка испачкана, а Притчард в своей заляпанной футболке вообще выглядел участником какой-то странной резни. — Весело, — хрипло констатировала она. Голова все еще гудела, но острая боль отступила. Дженсен оценивала масштаб беспорядка и последствий «путешествия», и в этой почти бытовой реакции было что-то обнадеживающее. Притчард выдохнул: острая тревога понемногу отступила, уступив место привычному беспокойству и вопросу «что, черт возьми, это было?». Кризис, казалось, миновал, оставив после себя лишь усталость и бардак. — Черт, — тихо выругалась она и, пошатываясь, ушла в ванную. Как это часто бывало с Дженсен в ситуациях, когда мир выходил из-под контроля, она начала наводить порядок. Она вернулась с тряпкой и ведром, опустилась на колени и начала методично, с каким-то почти механическим упрямством оттирать пол. Притчард вздохнул, снял испачканную футболку, бросил ее в ванной и, раздобыв вторую тряпку, присоединился, принявшись за стены и дверцы шкафов. Они убирались молча минут десять. — Дженсен, — начал он, оттирая пятно у книжной полки. — Может, объяснишь, что это сейчас было? Я имею в виду, кроме очевидного художественного оформления интерьера в стиле бойни. Она ненадолго остановилась, разглядывая красную воду в ведре. — Позже, — коротко отрезала Дженсен, не поднимая головы. — Не сейчас. Не могу. Он кивнул, не настаивая. Если она сказала «позже», значит, так, скорее всего, и будет — если она вообще сможет превратить хаос чувств и образов во что-то, что можно выразить словами. Флегматичная уборка, казалось, окончательно возвращала Дженсен к реальности. Каждое оттертое пятно и вымытый предмет упорядочивали и внешний мир, и внутренний. Закончив с полом и стенами, она исчезла в ванной. Притчард за время ее отсутствия успел привести в порядок кухонный шкафчик. Вода шумела долго. Когда Дженсен наконец соизволила освободить помещение, в очередной раз присвоив его футболку, он даже не попытался протестовать, только махнул рукой. От еды она отказалась, молча покачав головой на его немой вопрос, и заварила травяной чай на двоих. Через несколько минут она, поджав под себя ноги, устроилась в своем кресле с большой кружкой чая в руках. На коленях лежал ее старый планшет с теми заметками, которые она все это долгое время не могла прочитать. На журнальный столик Дженсен привычно кинула пачку сигарет вместе с зажигалкой. Притчард устроился напротив, ждал, смотрел, как она тушит одну сигарету и закуривает следующую, как перелистывает заметки, иногда останавливаясь, хмурясь, вспоминая. — Лаборатория «Белая спираль»... — начала она, — ...из-за которой ты здесь и остался... Она действительно существовала. Там проводили генетические эксперименты на детях. Притчард прищурился. — Я была одним из образцов. Похоже, единственным, который не только получился, но и... выжил. Остальных, наверное, списали. Она говорила об этом с клинической отстраненностью. Притчард молчал, слушая. — Мишель Уолтерс действительно там работала медсестрой, — Дженсен ненадолго задумалась. — И во время пожара где-то в девяностых, ориентировочно до девяносто седьмого, который, по ее словам, устроили мои настоящие родители, она меня спасла. Они были учеными и работали там... хотя и в этом я уже не уверена. Но факт пожара — это правда. Я видела документы. Она сделала паузу, будто проверяя внутреннюю логику. — В том пожаре они погибли. Оба. А Мишель… Мишель меня вытащила и отдала на усыновление Артуру и Марджи Дженсен. — Твоим... приемным родителям, — тихо уточнил Притчард. — Да. Отец, как сказала Мишель, работал там же охранником. Наверное, он что-то знал или догадывался, может, его подкупили — я не знаю. Но нас с ними... — она искала слово, — ... никто никогда не беспокоил. Мы были самой обычной тихой семьей, я росла, как все. Не знала ничего. Не могла даже представить. — И что теперь? — осторожно спросил Притчард. — Эта лаборатория, «Белая спираль»... она что, все еще существует? Дженсен покачала головой. — Нет. Все, что осталось, — это архивные обрывки. Лабораторию закрыли после пожара и скандала, все материалы должны были уничтожить. Но что-то, видимо, уцелело, как и я. Она горько подчеркнула последнее слово. Притчард потер руку, которую она ему случайно чуть не вывернула. — А меня-то зачем было хватать? — Не знаю. Честно, — призналась Дженсен. — Это... сработало как спусковой крючок, вытащило все наружу. А то, что я чей-то удачный эксперимент... это только верхушка айсберга. Они молча сидели еще какое-то время. — Попробуй поискать что-нибудь об этой лаборатории еще раз? — попросила она. — Судя по тому, что даже Рэдфорд смог докопаться до каких-то обрывков, данные зачищали грязно. Что-то могло остаться в архивах, в страховых отчетах, в переписке служб безопасности. Любая мелочь. Особенно — что с ней стало после пожара. Куда делось оборудование, куда перешли сотрудники. — Это займет время, — предупредил Притчард. — Делай осторожно. Я не жду чудес. Просто... нужно начать заново. Он мало что понимал из ее обрывочного рассказа, но Дженсен считала, что этого вполне достаточно. Глубже она не полезла, дальше не пошла. — Есть еще что-то, — осторожно предположил он. — Что ты не сказала. Дженсен медленно выдохнула дым, потушила окурок в пепельнице. — Есть. Она не стала отрицать, но и продолжать не собиралась. — И? — мягко подтолкнул Притчард. — Не сейчас, Фрэнсис, — отрезала она. — Не могу. Пока не могу об этом говорить. Он хотел настоять, но передумал — ей на сегодня, кажется, уже хватило потрясений. Дженсен либо соберется и расскажет, либо запрячет так глубоко, что уже не достать. — Ладно, — сдался он. — Будет тебе лаборатория. А что с Квинном? Мониторинг затих. — Забей на него. Он свое дело сделал. Теперь он либо сольется сам, либо ему помогут. Притчард оставил ее в покое. Через какое-то время он перебрался в спальню, запустив первые, самые общие и осторожные запросы в публичные архивные базы и прощупывая сам ландшафт: какие структуры занимались генетическими исследованиями в тот период, какие были скандалы, какие учреждения внезапно закрывались — черновая работа, требующая терпения. Очередная давно умершая цель. Дженсен просидела в кресле еще с час, куря одну сигарету за другой. Потом она молча отнесла кружки на кухню и, не сказав больше ни слова, рухнула спать. Утро застало ее другой — собранной и до чертиков упрямой Дженсен, которую Притчард знал лучше всего. Физически она чувствовала себя истощенной, но ментально — собранной до предела. Весь хаос вчерашнего дня кристаллизовался в жесткий неоспоримый план. — Вернусь поздно, — бросила она на ходу. — Окей, — ответил он, не отрываясь от монитора, где уже начали выстраиваться первые, пока бессмысленные строки данных. — Будь осторожна. В пражском отделении Интерпола все текло своим чередом. Никто не спрашивал о вчерашнем дне, никто не интересовался, почему Дженсен опять проспала или почему выглядела неважно. Она провела утренние часы, формально выполняя текущую работу, но теперь четко понимая, что это всего лишь ширма. Поднимаясь на второй этаж к отделу аналитики, Дженсен покосилась на запертую дверь ненавистного кабинета и едва заметно презрительно улыбнулась. «Хочешь войны? Будет тебе война. Сначала по правилам. Потом — как получится.» Искать настоящее имя Делары, разбирать биографию — Дженсен не видела в этом смысла. Это отняло бы время и силы, а ответ лежал на поверхности: она была агентом Иллюминатов внутри Интерпола, поставленная наблюдать за ней после... Кто она на самом деле — неважно. Важно, что она здесь и сейчас. И что вчера она непоправимо ошиблась. Одиночка, действующая в обход цепи командования, рано или поздно попадается. Если Озен играет на поле бюрократии и психологического давления, то нужно ударить первой и официально: поднять шум, заставить руководство в лице Миллера обратить внимание на проблему, которую он предпочел бы не замечать — сделать упор не на «давление» абстрактно, а на конкретные действия, подрывающие дисциплину и угрожающие эффективности отдела, перевести конфликт из плоскости «психолог против неуравновешенного агента» в плоскость «штатный сотрудник саботирует работу оперативного подразделения». Озен, несомненно, имела покровителей, жалоба могла запустить цепную реакцию, вывести скрытое противостояние на открытый уровень, где у Дженсен было мало союзников. Но и молчать дальше она больше не собиралась. Дженсен дождалась, когда директор вернется в свой кабинет после утреннего совещания, дала ему полчаса на то, чтобы разобраться с очередью всех, кому «срочно надо только спросить», затем поднялась наверх, постояла в коридоре, пока от Миллера не вылетел последний из младших аналитиков с папкой документов, и без стука вошла сама. Миллер выглядел уставшим, на лице — следы долгого перелета и, судя по всему, не самого приятного совещания. — Дженсен, — буркнул он. — Что там у тебя? Она осталась стоять перед столом — военная выправка, прямой взгляд. — Я пришла по поводу Делары Озен. Миллер закрыл глаза на секунду, будто заранее чувствуя головную боль. — Опять? — простонал он. — Дженсен, мы говорили об этом. Тебе нужно наладить с ней рабочий контакт... — Я не об этом, — отрезала Дженсен. — Я о попытке давления, шантажа и подрыва доверия к руководству со стороны штатного психолога. От такого прямого утверждения он заметно встревожился. — Обоснуй. — Вместо стандартной оценки состояния доктор Озен вела целенаправленный допрос о моем «недовольстве» распределением задач, моих «подавленных эмоциях» и «склонности к самоуправству», — четко докладывала Дженсен. — Она спрашивала о моих мотивах, о моем отношении к вашему решению отстранить меня от расследования «золотых масок», о том, не ищу ли я «союзников» внутри отдела. Миллер еще не до конца понимал, куда идет разговор, но уже подозревал, что ни к чему хорошему. — Она психолог, Дженсен, — попытался возразить он, но с уже определенной долей сомнения. — Ее работа — вытаскивать наружу скрытые конфликты, чтобы их можно было проработать. — Ее работа — обеспечение оперативной пригодности, — холодно парировала Дженсен. — Она прямо намекнула, что доклад о моем «сопротивлении» может повлиять на решение руководства. Это шантаж с целью получить рычаг влияния и вынудить к сотрудничеству на своих условиях. Она позиционирует себя как того, кто может как похоронить агента бумажной волокитой, так и «помочь» ему, если тот пойдет на контакт. Такое поведение подрывает субординацию, размывает цепь командования и создает параллельную структуру влияния внутри вашего отдела. Миллер смотрел на Дженсен, оценивая не столько ее слова, сколько возможные последствия, если вдруг она окажется права. — Ты понимаешь, что обвиняешь штатного сотрудника, нанятого с одобрения кадровой службы и, вероятно, по рекомендации сверху, в проведении враждебной операции внутри Интерпола? — уточнил он. — Я понимаю, — кивнула Дженсен. — Я также понимаю, что если она действительно действует в чьих-то интересах, то ее цель — ослабить отдел, посеять раздор, получить доступ к внутренней информации через уязвимых или недовольных агентов. Миллер нахмурился. — Ты уверена в такой интерпретации? Она могла иметь в виду... — Я уверена в том, что слышала, — перебила Дженсен. — Она предлагала сделку. Моя открытость и, как я понимаю, лояльность в обмен на ее покровительство и защиту от «проблем с руководством». Она прямо сказала, что в отчете отметит мое «сопротивление», и это повлияет на ваше решение о моем статусе. Это, шеф, не психологическая помощь. Это провокация. Она перевела дыхание. — Я понимаю, что вы ставите меня в известность о жалобе в мою сторону, — добавила она. — И я выполняю ваше требование — иду на контакт. Но контакт с Озен из диалога превратился в одностороннее давление под прикрытием терапии. И я отказываюсь в этом участвовать. — Черт возьми, — тихо выругался Миллер. — Хорошо. Твои аргументы я услышал. Озен действительно ведет себя... своеобразно. Я это замечал. Смайли от нее в восторге, но Смайли — дурак. Остальные мрачнеют после ее сеансов. Это факт. Он взял со стола какую-то папку, переложил ее на другое место, поискал ручку в ящике стола и снова посмотрел на Дженсен. — У тебя есть доказательства? Записи? — Запись, если она велась, хранится у нее, — ответила она. — Но вы можете запросить у нее отчет о нашей беседе и сравнить его с тем, что я вам только что сказала. Уверена, там будет стандартный текст о «сопротивлении клиента» и «трудностях в установлении контакта». — Это ее слово против твоего. — Да, — подтвердила Дженсен. — И вам решать, кому верить. Мне, оперативнику, который при всех своих «автономных схемах» дает результаты, или ей, психологу, которая за полгода не помогла ни одному агенту, но зато собрала досье на всех. Я не пришла бы с таким заявлением, если бы это была просто неприятная беседа. Спросите у остальных, на что она их наводит в этих сеансах. На их лояльность вам? На их скрытые амбиции? На их страхи? Миллер мрачно хмыкнул. — У меня и так проблем выше крыши, но ты не оставляешь мне выбора, Дженсен, — признался он. — Если я проигнорирую это, а ты окажешься права, то я поставлю под удар весь отдел. Если я начну расследование на основе твоих слов без доказательств, это выльется в скандал, и Озен подаст жалобу выше. А Мэндерли только этого и ждет, чтобы влезть с проверкой, обвинить меня в неспособности управлять коллективом и в создании нездоровой атмосферы. — Значит, вы позволите ей и дальше копать под ваших людей? — прямо спросила Дженсен. — Пока она не найдет что-то, что можно будет использовать против вас лично? Она уже намекает на «недостаточное доверие руководства» ко мне. Следующий шаг — предположение, что вы либо не контролируете ситуацию, либо покрываете нелояльного агента. Она била в самую больную точку: Миллер — солдат, преданный делу, но не слепой. Он ненавидел подковерные игры, но положение дел порой вынуждало его с ними считаться. — Ты понимаешь, что твое заявление, особенно в свете твоей... своеобразной репутации, может быть расценено как попытка отомстить психологу за неудобные вопросы? — Понимаю, — охотно согласилась Дженсен. — Макриди, например, не стал бы терпеть такие разговоры, он бы уже устроил скандал. Я же пришла к вам, а не в отдел внутренних расследований. Я доверяю вашему здравому смыслу. Вы знаете, как я работаю, и что я не жалуюсь по пустякам. Если бы я хотела навредить Озен, я бы нашла другой способ. — Не надо даже думать в эту сторону, — на всякий случай предупредил ее Миллер, уже представив пару возможных сценариев развития событий. — Я и не думаю. Я предлагаю цивилизованный путь. Дженсен с тонким расчетом противопоставляла свою «разумную» лояльность потенциальной несдержанности других, потому что директор отделения, как и любой другой руководитель, ценил предсказуемость. — Ты уверена, что хочешь этого? — Миллер пристально посмотрел на нее. — Если я начну эту возню, скрывать наши... разногласия с ней будет уже невозможно, конфликт станет открытым. И если у нее действительно есть серьезная поддержка сверху, это может закончиться для нас обоих не очень хорошо. Дженсен встретила его взгляд без колебаний. — Она уже начала войну, шеф, и теперь вы в курсе. И если со мной что-то случится — «несчастный случай», внезапное отстранение по медицинским показаниям, любой инцидент — у вас будет причина и мотив подозревать ее причастность. Это моя страховка. Миллер покачал головой, пораженный циничной логикой ее мыслей. — Ты играешь в очень грязную игру, Дженсен. — Меня в нее втянули. Я просто выбираю, как отвечать. Он еще минуту молчал, взвешивая все «за» и «против» и барабаня пальцами по столу. — Ладно, — наконец проворчал он. — Ладно, черт побери. Я не могу проигнорировать то, что ты сказала. Особенно в свете... других обстоятельств. План такой. Я в течение двух дней подготовлю и отправлю внутренний меморандум о пересмотре обязанностей в свете новых директив по этике и защите данных. Продавлю это через отдел кадров. Параллельно проведу закрытую беседу с Озен, поставлю ее в известность о новых рамках. Без обвинений, строго по регламенту. Если то, что ты говоришь, имеет под собой основания... тогда будем решать. Но ты, Дженсен, — он ткнул в ее сторону, — ты с этого момента идешь строго по протоколу. Никакой самодеятельности. Ты получила то, чего хотела — мое внимание. Теперь жди результата, и не вздумай лезть в это дело самостоятельно. Понятно? — Понятно. — И еще. Сегодняшний наш разговор остается между нами. Если я услышу, что об этом кто-то болтает в курилке, я буду знать, откуда ноги растут. И тогда никакие твои аргументы не спасут тебя от отстранения. Ясно? — Ясно. — Хорошо. Свободна. И, Дженсен... Миллер остановил ее, когда она уже повернулась к выходу. — Спасибо, что пришла. Я ценю, что ты не пошла на конфронтацию с ней сама. Это правильный ход, хотя и чертовски неудобный. Дженсен благодарно кивнула в ответ. Вместо ощущения триумфа пришли только тяжелая холодная готовность к длительной грязной работе и понимание того, что она только что положила начало войне, которая теперь неизбежно развернется в стенах этого бункера. Дженсен поставила Миллера перед выбором, зная, что он выберет наименьшее из зол, но это не делало ее положение безопаснее. Ожидать можно было чего угодно: ответной жалобы о клевете и попытке дискредитировать штатного специалиста, давления, новых, более изощренных попыток вывести ее из равновесия на сеансах. Конфликт перешел из скрытого в открытый, и теперь все зависело от того, кто первым допустит ошибку. Дженсен вернулась к своему рабочему месту. Электронные формы, ожидающие заполнения, казались теперь частью той же войны — способом заставить увязнуть, отвлечь, измотать. Сегодня они раздражали особенно сильно. Ей нужно было действие — простое, понятное, с немедленным результатом. Она поднялась из-за стола и пошла к тиру и оружейной. Не в плановый день, не по графику — просто потому что сейчас. Ариа, услышав шаги, подняла на нее удивленный взгляд. — Дженсен? Ты чего? У тебя же проверка через две недели по графику. Что случилось, раз ты решила отстреляться заранее? — Просто сегодня есть время, — ответила Дженсен, останавливаясь у стойки. — А не как обычно — между вылетом и допросом. Так что если зачтешь сегодняшние результаты за следующий месяц, буду благодарна. Избавлю нас обеих от лишней мороки. Ариа фыркнула. — Вот хитрюга. Ладно, давай. Только стандартный протокол, никаких поблажек. И журнал я заполню как есть, без «авось прокатит». — Меня это устраивает. — Тогда проходи. Мишень номер три. Пистолет, к которому привыкла, на месте. Патроны — стандартные. Дженсен кивнула и прошла через тяжелую дверь в сам тир. Она отстреляла стандартный курс, затем курс на точность — маленькие черные круги на дальней дистанции: металлический звон гильз, падающих на бетонный пол, отдача, гасимая автоматикой, контроль, которого ей так не хватало за экраном терминала и в кабинете у Озен. Когда Дженсен закончила и сняла наушники, Ариа одобрительно кивнула. — Хоть кто-то у меня не мажет как пьяный ковбой в субботу вечером. Она имела в виду кого-то из молодых оперативников, чьи результаты часто оставляли желать лучшего. — Практика, — коротко ответила Дженсен, извлекая пустой магазин. — Практика-практика. У некоторых руки дрожат от одной мысли, что из этой штуки по живому стрелять придется. А ты как будто на прогулке. — Навык, как и любой другой. Либо есть, либо нет. — Ладно, хватит тебя мучить, — сказала Ариа. — Результаты отличные, зачту. — Спасибо. — Не за что. Всегда рада, когда профессионалы заходят. Не то что некоторые... Ариа не договорила, махнув рукой. — Кстати, видела афишу? На этой неделе какой-то старый детектив крутят, черно-белый. Не пойму — ретроспектива или просто дешевый контент. Хотела сходить, да все некогда. То смены, то отчеты. — Детектив? — переспросила Дженсен без особого интереса, но и без желания обрывать разговор. — Ага. С погонями, загадками, злодеем в котелке. Такие сейчас редкость. Все больше про суперсолдат да про апокалипсисы. Надоело уже. «Надоело», — мысленно повторила Дженсен. Да, возможно. Возможно, в этой бытовой констатации было больше правды, чем во всех аналитических сводках. Людям надоела постоянная тревога, надоело деление на «чистых» и аугментированных, надоело ждать, когда мир окончательно рухнет в очередной кризис, и они хватались за простые формы развлечений, где зло было персонифицировано, понятно и в конце обязательно проигрывало. — А ты кино любишь? Вопрос прозвучал неожиданно просто, по-человечески. Дженсен задумалась. — Не знаю. Давно не было времени. — Вот и я говорю, — продолжила болтать Ариа. — Работа-работа, а жизнь мимо. У Роба из аналитики на следующей неделе отпуск, в Испанию улетает, чертенок, будет там загорать, а мы тут в бетонных коробках сидим. И даже нормально кофе выпить негде. Хотя нет, вру. В той кофейне напротив, знаешь, что в переулке? Там теперь пирожные делают — просто божественные. Ванильные, с таким кремом... Ариа сказала об этом с такой неожиданной, почти девичьей мечтательностью, что Дженсен невольно усмехнулась. — Может, сходим прямо сейчас? — предложила она. Ариа покачала головой, снова став серьезной. — Не могу. Если начальство узнает, что я оружейную бросила ради пирожного... Дженсен помолчала, глядя на нее. — Ладно. Я все равно на перекур выйду. Зайду, возьму тебе. Какое? Ванильное? — Если не сложно. Только, чур, я тебе потом деньги отдам. — Не надо. Считай благодарностью за досрочную проверку. Дженсен поднялась наверх, прошла через постовую «Прагу Довоз», вышла на улицу и свернула в переулок рядом со зданием, где раньше лишь мельком замечала невзрачную вывеску кофейни, мимо которой пробегала сотни раз, никогда не заходя внутрь. Небольшая вывеска, скромная витрина, за ней — теплый свет. Внутри оказалось совсем не так, как снаружи. На стене висели старые черно-белые фотографии Праги, в углу стояли полки с книгами, на фоне тихо играла джазовая музыка. Витрина с десертами действительно ломилась от изобилия: пирожные всех цветов и форм, торты, безе, тарталетки. За стойкой работали две девушки, у аппарата для эспрессо выстраивалась небольшая очередь из пяти человек. Дженсен встала в хвост, с непривычкой разглядывая ассортимент. Она редко позволяла себе такое — сознательный выбор чего-то, что не являлось необходимостью. Здесь все было устроено для чего-то другого — для удовольствия, маленькой паузы. Это чувствовалось в деталях: в аккуратных салфетках, крошечных вилочках для десертов, в том, как девушка за стойкой тщательно вырисовывала сердечко из молочной пены на капучино для предыдущего клиента. Когда подошла ее очередь, Дженсен на секунду растерялась. — Ванильное пирожное с кремом шантильи и малиной, — сказала она. — И… еще одно, лимонное. И два кофе. Один… — она задумалась, представляя Арию. Что она пьет? Неизвестно. — Один капучино, пожалуйста. И один черный американо. Без добавок. — Заберете с собой? — спросила девушка. — Да. Ожидание заняло минут пять. Дженсен стояла, слушая обрывки разговоров других посетителей — кто-то обсуждал работу, кто-то планировал вечер, обычная городская болтовня. Просто, чисто, спокойно — убежище от серости и тоски внешнего мира. Она почему-то подумала, что Коллеру здесь бы понравилось. Наконец ей вручили два аккуратных бумажных пакетика с пирожными и два картонных стаканчика с кофе. Дженсен расплатилась и вышла обратно на улицу, чувствуя себя немного нелепо с этим деликатным грузом. Вернувшись в штаб, она спустилась прямо к оружейной. Ариа как раз заканчивала какой-то отчет. — Держи, — Дженсен поставила перед ней лоток и стаканчик. — Капучино. Не знала, что ты любишь, взяла классический. Ариа уставилась на пирожное, потом на Дженсен, потом снова на пирожное. — Ну ты даешь. Я думала, ты пошутила про пирожные. — Я редко шучу на тему еды, — парировала Дженсен. Ариа аккуратно сняла крышку. Пирожное выглядело еще более впечатляюще вблизи: воздушный бисквит, облако крема, несколько спелых малинок. — Выглядит слишком красиво, чтобы это есть. Но я справлюсь. Она взяла крошечную вилочку и отломила кусочек. Дженсен тем временем открыла свой лоток с лимонным и поставила американо рядом. — Ты должна попробовать, — сказала Ариа с набитым ртом, делая утвердительный жест вилкой. — У меня свое есть. — Да? Какое взяла? — Лимонное. — О, это тоже отличный выбор. Дженсен пробовала свое пирожное. Оно было действительно хорошим — яркий свежий вкус лимона, не приторное. Кофе, даже из картонного стаканчика, был на порядок лучше той жижи, что выдавала умирающая кофемашина в штабе. Ариа ела с явным удовольствием, периодически прихлебывая кофе. — Честно говоря, не ожидала, — сказала она через некоторое время, глядя на Дженсен поверх стаканчика. — Обычно ты сюда врываешься как ураган: сдала, подписала, улетела. А сегодня и стрельбы вне плана, и пирожные. Увольняешься, что ли? — Нет, — ответила Дженсен. — Просто день такой. — День, — протянула Ариа с какой-то особой понимающей интонацией. — Ну, раз день такой, то спасибо. А то тут, знаешь, целый день одни стволы в руках. Уже начинаешь с ними разговаривать. — И о чем ты с ними беседуешь? — Да они жалуются обычно, — усмехнулась Ариа. — «Ох, опять меня в грязь поволокли», «ой, чистить меня забыли». Стандартное. Дженсен почти улыбнулась. Этот легкий, почти бытовой сюрреализм — разговоры с оружием как с капризными детьми — стал такой же частью реальности, как и все остальное. — Как там, кстати, в отделе? Вечно у вас там суета, крики, Миллер всех строит. У меня здесь как-то потише, только стрельба да отчеты. — Как всегда, — уклончиво ответила Дженсен. — Бумаг много. Расследования идут своим чередом. — Слышала, вы там кого-то потрепали здорово. Молодцы. У нас после этого работы прибавилось — все оружие с той операции на проверку и чистку. Столько свинца в стволах — ужас. — Зато почти без потерь. — Это главное. А то у меня каждый раз сердце кровью обливается, когда ребят на столы кладут. Особенно новеньких, — вздохнула Ариа. — Ладно, хватит о грустном. Спасибо тебе еще раз. Неожиданный сюрприз посреди смены. — Не за что. Они пили кофе, разговаривая о пустяках: о том, что в городе обещают наконец-то починить дорогу на соседней улице, о том, что одна из логистов собирается выходить замуж, о новом сериале, который все обсуждают, но ни у кого нет времени посмотреть — простая человеческая болтовня. Ариа жаловалась на бумажную работу, которая свалилась и на оружейников. Дженсен слушала, изредка кивая. — Знаешь, — сказала Ариа, доедая последний кусочек, — а ведь неплохо иногда вот так. Отвлечься. А то смотришь на одни и те же стены, на одни и те же лица, и кажется, что кроме работы в жизни ничего и нет. — Да, — согласилась Дженсен. Здесь, в подземном штабе, рядом с женщиной, чья работа заключалась в том, чтобы обеспечивать смертоносность инструментов, они ели изысканные пирожные и говорили о кино. Это выглядело нелепо, смешно и в то же время до неприличия нормально. На несколько минут Дженсен вместо агента стала просто человеком, который сделал приятное коллеге. Когда кофе и пирожные закончились, Ариа собрала мусор. — Ладно, бездельничать дольше нельзя, — сказала она. — У меня еще два ствола на диагностику. Если что, я теперь твой должник. Попросишь патроны какую-нибудь экзотику — раздобуду. — Обязательно, — кивнула Дженсен. — Ладно, мне пора. Еще отчеты ждут. — Удачи с ними. И береги себя. — Постараюсь. Краткий миг уюта и нормальности остался позади, но след от него — легкое, почти неуловимое чувство чего-то хорошего — еще какое-то время теплился. Он не решал проблем, не отменял войны, но напоминал, что кроме привычной гонки существует еще и простая бытовая жизнь, и что иногда, даже ненадолго, в нее можно вернуться.