106. Хрупкое чудо

Фарида начала замечать за собой новую привычку — она стала подсчитывать дни до следующих рейсов в Прагу с той же тщательностью, с какой когда-то рассчитывала траекторию обхода грозовых фронтов. Расписание ее «скучного бизнесмена» стало для нее не досадной обязанностью, а картой, на которой ярко светились заветные точки — несколько часов, а иногда и целый вечер, которые можно было выкроить. За несколько дней до вылета она уже писала Коллеру короткое сообщение: «Четверг, 14:00. Свободна до вечера». Ответ приходил такой же лаконичный: «Все отменяю. Жду.» Иногда, когда звезды сходились, и у него не было срочных вызовов, они гуляли. Он показывал ей город: задние дворы, где сушилось белье и пахло чесноком и стиральным порошком, блошиные рынки на окраинах, где с он азартом торговался за какую-нибудь ржавую деталь. Он водил ее на смотровые площадки, о которых не знали туристы, в полуподвальные магазинчики, где продавали старые виниловые пластинки и всякую всячину. В эти дни они могли говорить обо всем — о коварстве двигателей старой конструкции, о глупости современных политиков, о вкусе трдельника и о том, почему коты всегда ложатся на самую важную деталь. В такие моменты Коллер был похож на мальчишку, открывающего мир заново, и с ним таким же становилась она. Он тащил ее на крыши, чтобы посмотреть на закат, и они молча сидели рядом, плечом к плечу, наблюдая, как город постепенно зажигает огни. В эти моменты она ловила себя на мысли, что давно не чувствовала такого спокойствия — с ним не нужно притворяться утонченной или подстраиваться под ожидания. Можно просто быть собой — Фаридой, которая любит скорость, кофе покрепче и разговоры без фильтров. Но такая идиллия царила не всегда. Чаще времени было в обрез — сжатые окна между ее рейсами и его внезапными «срочными вызовами», о природе которых она теперь знала, но подробностей не спрашивала. В такие дни он встречал ее у выхода из аэропорта, уже зная адрес. Одноразовые номера в ничем не примечательных отелях стали их временными убежищами. Организовывал это всегда он, и его связи, казалось, пронизывали город насквозь. Он божественно целовался — нежно, уверенно, наплевав на прохожих, на правила, на все. Он мог притянуть ее к себе и поцеловать посреди улицы с полной самоотдачей, как делал и все остальное — будто пытался вобрать в себя все ощущения, все мгновения, которые у них были. В номере времени на нежности почти не оставалось — только стремительное обоюдное избавление от одежды, торопливые прикосновения, прерываемые смехом, когда кто-то из них запутывался в рукавах, тихие задыхающиеся стоны в полумраке — торопливая необходимость подтвердить, что другой человек все еще здесь, все еще настоящий, несмотря на расстояния и графики. Между этими встречами, короткими и долгими, они узнавали друг друга. Фарида обнаружила, что Вацлав, несмотря на всю свою внешнюю развязность, обожал, когда его гладят по голове, по коротко стриженному затылку. Удивительно тактильное существо, он прижимался к ней всем телом — грудью, щекой — словно ища подтверждения своему физическому существованию. Она заметила, что он забавно жмурится, когда пытается что-то вспомнить, словно физически пытается увидеть мысль внутри головы. Коллер, в свою очередь, подмечал ее мелочи. — Ты крутишь эту прядь, когда думаешь, — как-то сказал он, лежа рядом и наблюдая, как она просматривает маршруты на планшете. — Вот эту, над левым ухом. Прямо как будто запускаешь мотор. Он познакомил ее с котом — рыжим увальнем, который формально жил в магазине, но на деле считал Коллера своей собственностью. Их отношения были сложными: кот смотрел на Вацлава с снисходительным презрением, позволяя себя кормить, Коллер же относился к коту с подобострастным обожанием, оправдываясь перед Фаридой: — Он меня терпит. — Он тебя терпит, значит, ты ему нравишься, — заключила она, наблюдая, как кот, в конце концов, снизошел до того, чтобы потереться о ее ногу. Коллер посмотрел на кота, потом на Фариду. — Знаешь, — задумчиво сказал он, — когда ты пишешь, что летишь... у меня внутри будто щелкает какой-то переключатель. Все остальное становится фоном. Она перестала крутить прядку волос и опустила руку. — У меня тоже. Фарида осознавала, что это опасно, что чем больше таких моментов, тем болезненнее будет расставание, когда ее контракт закончится или его подпольная деятельность до него дотянется. Но, глядя на то, как он жмурится, пытаясь вспомнить название книги, которую хочет ей показать, или чувствуя, как он находит ее руку в толпе, она понимала — игра стоит свеч. Она летела в Прагу к человеку, с которым чувствовала себя живой, настоящей, без всяких масок. И ради этого можно было рискнуть. Фарида постепенно открывала ему свой мир. Коллер впитывал ее привычки как губка и с жадностью коллекционера, исследующего редкий экземпляр. Он мог по голосу определить, устала ли она после долгого перелета, и встречал ее с тем сортом кофе, который она вскользь упомянула несколько дней назад. Он узнал, что она ворчит сквозь сон, если ее потревожить, и что утром она всегда пьет кофе с закрытыми глазами. Она узнала, что он разговаривает с котом на полном серьезе, советуясь с ним по поводу логистики, и что, когда он концентрируется на пайке микросхемы, высовывает кончик языка, совсем как мальчишка. Лежа в полумраке номера после очередной встречи, украденной у их расписаний, она включала музыку со своего плеера — блюз с хриплым вокалом и живыми гитарами, так не похожий на то, что обычно играло у него. — Это пахнет долгой дорогой, — говорил он, закрывая глаза и слушая. — Пылью, бензином и свободой. Она рассказывала ему о ранчо, о запахе полыни после дождя, о том, как в четырнадцать лет тайком взяла старый грузовик дяди и чуть не снесла забор, и как мечтала путешествовать, открывать новые места, а не просто перевозить грузы из точки А в точку Б. И теперь, когда она рассказывала о полетах над африканскими саваннами или ночными мегаполисами, он слушал, подперев голову рукой, и в его глазах читалось то же восхищение, что и у мальчишки, смотрящего на звезды. Как-то раз Малик показала ему архивную запись — прыжок над Хэнша. Мир, кружащийся в безумном вихре, земля, стремительно несущаяся навстречу. Коллер смотрел, не отрываясь. — Ты... ты как сумасшедшая птица, — выдохнул он, когда запись закончилась. — И это потрясающе. Ты сделала это просто так? Для драйва? — Для ощущения, что живешь, — ответила она, и он кивнул, словно это было единственное логичное объяснение. Татуировку на его ребрах — «Made in the Czech Republic» — Фарида заметила еще в их первую ночь, но спросила только сейчас. — Зачем? — На спор сделал. — Выглядит как тавро на скотине. Коллер усмехнулся. — Так и есть. Чтобы было проще опознать, если что. Сэкономлю время патологоанатомам. Он ожидал смешка в ответ, но вместо этого получил подушкой по голове. Несильно, но решительно. — Чтобы я больше такого от тебя не слышала, — сказала она. — Никогда. Он кивнул, понимая подтекст: боится потерять его. По-настоящему боится. Он отшутился, как всегда, но потом обнял ее, поцеловав в висок. — Ладно, ладно. Забыли. В один из редких свободных дней Фарида все-таки уговорила его на каток. Коллер нацепил коньки с видом человека, идущего на эшафот, но с тем же азартом, с которым брался за любое новое дело. Первые метры по льду были комичными и трагичными одновременно. Малик скользила легко, как будто родилась на коньках. Коллер же оказался катастрофой: привыкший к твердой земле, он отказывался понимать хрупкое равновесие лезвий, падал, поднимался, снова падал, отряхивал джинсы от снега и хохотал над собственным бессилием. Фарида крутилась рядом, ловя его за руку и пытаясь подстраховать. — Я создан для того, чтобы стоять на земле! — провозгласил он, в очередной раз отплевываясь от снега. — А это... это противоестественно! — Ты просто не сдавайся! Коньки ему не покорялись, но он пытался — ради нее, ради ее смеха, ради возможности быть просто глупым влюбленным парнем на льду, а не тем, кто по ночам спасает жизни в подпольной операционной. — Ты делаешь это специально! — смеялась она, пытаясь удержать его за руку и сама поскальзываясь. — Клянусь, нет! — он рухнул на лед, увлекая ее за собой. Через час он сдался, повалившись на сугроб за пределами льда и раскинув руки. Фарида плюхнулась рядом, запыхавшаяся, со сверкающими глазами. — Ну что? — спросила она, отряхивая снег с его куртки. — Понравилось? — Это самое идиотское и прекрасное, что я делал за последний год, — ответил он, глядя в серое небо, и его дыхание превращалось в облачка пара. — Но, черт возьми, каток — это не мое. Моя стихия — это когда под ногами что-то твердое и предсказуемое. Они поднялись, отряхнулись и, держась за руки, как два школьника, побрели греться в ближайшее кафе, оставив коньки и несбывшиеся надежды на ледовые подвиги позади. Он не старался произвести впечатление, просто был с ней, полностью и без остатка, со всем своим несовершенством и готовностью смеяться над собой. Его старая рабочая тетрадь нашлась в ящике старого письменного стола на втором этаже, куда Коллер совал все, что не имело немедленного отношения к работе внизу. Фарида искала скотч, чтобы подклеить оторвавшуюся обложку, и наткнулась на нее. Первые страницы — конспекты лекций, аббревиатуры, химические формулы соединений для биосовместимых покрытий, таблицы с пределами прочности различных сплавов. Дальше — выполненная черной ручкой блок-схема алгоритма ранней диагностики нейроинтерфейсного отторжения. В углу — пометка: «Вариант 2А. Сократить время отклика до 0,8 мс. Вопрос: не повысит ли это нагрузку на префронтальную кору?» Рядом — зачеркнутый ответ: «Повысит. Отказаться.» Дальше Фарида наткнулась на то, чего не ожидала увидеть — на карикатуру на какого-то профессора. Рядом — кривая, похожая на кардиограмму, и расчет, который она, пилот, не понимала, но его графическая строгость что-то говорила ей о математической красоте. Следующий разворот. Серия макрофотографий, распечатанных и подклеенных вручную: срезы тканей на границе импланта и нерва. На одних — чистая адгезия, пометка «Сплав серии X, покрытие V7». На других — признаки воспаления, «Отторжение, день 14. Кобальтовый сплав, полимерное покрытие устарело». Под каждой — дата, температура, уровень медиаторов в условных единицах. Сухой отчет о том, как живое тело воюет с чем-то чужеродным. Малик листала дальше: расчет оптимального угла установки миоэлектрического датчика. Чертежи улучшений для его собственной правой кисти — технические, с допусками и размерами. На полях — гневная пометка, выведенная с таким нажимом, что бумага порвалась: «ПОЧЕМУ КОМПАНИЯ-ПРОИЗВОДИТЕЛЬ ЭКОНОМИТ НА ГЕРМЕТИЗАЦИИ РАЗЪЕМА? Идиоты. Придется переделывать все». Она услышала его шаги. Коллер увидел журнал в ее руках, остановился и едва заметно улыбнулся. — Все же нашла. — Это... твой дневник? — Нет. Это был лабораторный журнал моего первого серьезного проекта. Изучали биосовместимость имплантов шестого поколения до того, как их запустили в массовое производство и начали вживлять солдатам. Он подошел, остановился рядом, не глядя на страницы. — И что? Нашли оптимальное покрытие? — спросила она. — Нашли. Оно было в полтора раза дороже. В производство пошел удешевленный вариант. Коллер ткнул пальцем в фотографию с воспалением. — Этот. Он отторгался у 40% испытуемых в течение пяти лет. Но его и приняли. Логистика и экономия, как и всегда. — А этот расчет? — она перелистнула на страницу с его чертежом кисти. Он присмотрелся. — Моя попытка улучшить бракованный серийный образец. Не вышло. Конструкция порочна изначально. Пришлось проектировать с нуля. Коллер не сказал «это было моей мечтой» или «я был наивен». Он говорил о браке, логистике, производственных уступках. — Зачем хранишь? — спросила Фарида. Он взял журнал из ее рук, полистал, рассматривая цифры и схемы, как инженер смотрит на старый, но корректно составленный отчет. — Чтобы помнить, — сказал он наконец. — Что все эти системы, которые я чиню... они сломаны на этапе проектировки, просто чтобы сэкономить или уложиться в срок. Или потому что кто-то решил, что 40% — это допустимые потери. Коллер закрыл журнал. — А карикатуры хорошие, — сказала Фарида. — Злые. Но меткие. — Главач и сейчас живет в районе Жижкова. Я иногда захожу к нему проверить, как он там со своим кардиостимулятором. Он всегда говорит, что я был его самым безнадежным студентом. Наверное, правда. Он отнес журнал на полку, втиснув его между современными справочниками по кибернетике — хирург, который видел не технологическое чудо, а изначальный брак, и хранил старый отчет не как память о мечте, а как техническое руководство по поиску фатальных ошибок. Фарида научилась читать его молчание. Оно бывало разным — легким, когда он просто увлеченно копался в механизмах, и тяжелым, когда он исчезал внизу надолго. В такие дни сообщения оставались без ответа часами, а когда телефон наконец вибрировал, на экране всплывало короткое «Извини. Был занят» без лишних подробностей. Она никогда не требовала объяснений, а он никогда не оправдывался: оба жили в мире, где планы — роскошь, а выживание — норма. Между ними существовало молчаливое соглашение: его работа была священной территорией, куда доступ открыт только по его приглашению. Фарида ждала, разбирая завалы книг, до которых у него так и не дошли руки, или просто сидела в его кресле, поджав ноги. Иногда кот запрыгивал к ней на колени, и они ждали вдвоем. Если время поджимало, и ей нужно было уходить, она писала «Улетаю. Напиши, когда выберешься» и не ждала мгновенного ответа. Он отвечал всегда, даже с опозданием в полдня: «Выбрался. Жив. Скучаю». Без подробностей, без оправданий. Так работали их часы. Бывало, он поднимался сам. После долгого ожидания она слышала скрип лифта, а затем его шаги. Он молча обнимал ее, прижимаясь щекой к ее плечу, и она чувствовала, как он дрожит от усталости. — Иди мойся, — говорила она тогда, высвобождаясь из объятий. — Я чай поставлю. — Ты пахнешь небом, — отвечал он тихо. — Всегда, когда приезжаешь. Даже здесь, в этой дыре. Пока он смывал с себя остатки чужой крови и стресса за дверью в подсобке, она гремела на его импровизированной кухоньке — электроплитка, чайник, несколько пачек чая разной степени свежести. Она заваривала ему самый крепкий, какой могла найти, и ставила кружку на стол, когда он возвращался в чистой, но вечно заношенной одежде. — Спасибо, — говорил он хрипло, и прижимался щекой к ее ладони — искал тактильного контакта, как будто это восстанавливало его связь с миром. Иногда Коллер вырубался на полчаса прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Фарида не будила его, просто сидела рядом, наблюдая, как дрожат его ресницы. В эти моменты он казался таким же хрупким, как старые книги, что он коллекционировал. Бывали ночи, когда он не мог подняться. Она не спускалась, пока он не присылал короткое «Можно». Фарида проходила на второй этаж в его кабинет, отодвигала дальний стеллаж у стены, открывая потайную дверь. Спуск на лифте был похож на пересечение границы в другой, потаенный мир. Кабина плавно везла ее на несколько этажей вниз, в царство бетона, стали и запаха озона, дезинфекции и старой крови. Внизу всегда было грязно, нестерильно, как и подобало подпольному заведению, и отражало его натуру — гениальный бардак, инструменты на столах, разобранные компоненты, провода, пробирки. Он сидел на вращающемся табурете, прислонившись лбом к холодной поверхности стола, вздрагивал от прикосновения, затем поворачивался и обнимал ее, прижимаясь лицом к ее животу. — Прости, — говорил он, никогда не унижаясь, не расписывая свои подвиги и не требуя сочувствия. — Сил нет. Дерьмо случается. — Я знаю, — отвечала она, не требуя подробностей. — Едва не... Она не уточняла, что именно «едва». В эти моменты их связь ощущалась особенно остро. Он не скрывал от нее эту темную часть своей жизни, а она не отворачивалась от нее. Она принимала его целиком — и того яркого болтливого парня с книжками, и этого уставшего хирурга с руками, пахнущими железом и смертью. И он, в свою очередь, видя, как она сидит в его грязном убежище, не моргнув глазом, возможно, любил ее еще сильнее — за то, что она не боялась его правды. Иногда, когда график позволял, а желание быть рядом перевешивало разум, Фарида оставалась на ночь. Его жилой уголок в углу подвала представлял собой спартанскую попытку отгородиться от рабочей зоны: старый жесткий вечно разложенный диван, серверная стойка, мерцающая огнями напротив, корзина с одеждой вместо шкафа и тумбочка. Вацлав всегда нервничал в эти вечера. Его болтливость куда-то пропадала, взгляд скользил по голым стенам, по проводам, свисающим с потолка, и Фарида читала в его глазах одно и то же: «Ты заслуживаешь большего, чем это». Он волновался, что ей неуютно, что его подземное убежище, его крепость, для нее — просто тесный подвал. Он не произносил этого вслух, но она чувствовала это в каждом его движении, в том, как он пытался прибраться, безуспешно пытаясь скрыть утилитарную бедность этого места. — Вацлав, — говорила она тогда. — Мне здесь хорошо. Заниматься любовью на этом диване было действительно неудобно. Он скрипел, пружины впивались в спину, и приходилось постоянно следить, чтобы не уронить что-нибудь важное. Но в этих несовершенствах открывалась своя правда: Коллер становился таким уязвимым здесь, на своей территории, без притворства и защитных масок. Его счастье в эти моменты было настолько безоговорочным, что неудобство дивана и аскетизм подвала просто переставали иметь значение. Он, обычно такой болтливый, затихал, прижимался к ней всем телом, как будто пытаясь впитать доставшееся им короткое мгновение целиком, и обнимал Фариду с такой благодарностью, что у нее перехватывало дыхание. В другие вечера, когда у него горел заказ, она просто оставалась рядом: сидела на том же диване с книгой в руках и котом на коленях, пока Коллер возился с очередной партией имплантов — паял, программировал, ковырялся в бракованном железе, которое приходилось чистить от кривого кода и конструкционных косяков. Он погружался в работу с привычной одержимостью, бормоча что-то себе под нос, смеясь над особенно неудачной конструкцией, злясь на брак, мог на полчаса уйти с головой в пайку микроскопического контакта, забыв обо всем на свете. Но даже в этом состоянии он помнил о ее присутствии: внезапно поднимал голову и спрашивал: «Не холодно?», или «Хочешь чаю?», или просто ловил ее взгляд и подмигивал. Иногда он подходил, садился рядом, чтобы побыть вместе несколько минут, прежде чем снова нырнуть в пайку и программирование. Он мог что-то проворчать о «глупых коннекторах» или «идиотской прошивке», и она кивала, не понимая сути, но улавливая его раздражение. Фарида наблюдала за ним, за каждым этапом его работы — от досады до торжества, когда очередная деталь поддавалась его воле. Здесь, в самом сердце его мира, среди хаоса и технологий, она чувствовала себя не гостем, а частью его жизни. И по тому, как он, закончив работу, первым делом оборачивался к ней с вопросом «Ну как ты там?», она понимала, что для него это значило то же самое, а здесь, среди серверных стоек и запаха припоя, билось самое живое и настоящее сердце, которое она знала. Их ритм жизни складывался из таких вот практичных, лишенных романтики, но оттого еще более ценных деталей. Район, в котором располагался магазин, не был безопасным, особенно ночью, и если Коллер не мог проводить Фариду до отеля — а такое случалось часто, — он всегда настаивал на такси. Он дал ей доступ к своему ноутбуку в кабинете, чтобы она могла вызвать машину сама, не тратя своих денег. «Пусть идет на счет магазина. Это расходы на логистику», — говорил он, и в этом звучала своеобразная забота. Иногда, из принципа или просто не желая обременять его, Фарида игнорировала это предложение, зная, что у него и так тысячи статей расходов, и шла пешком до более оживленной улицы, чтобы поймать машину там. Когда Коллер об этом узнавал — а он всегда узнавал, — он хмурился, начинал ворчать что-то о «глупой упрямой летчице», но не с раздражением, а с тревогой и досадой, что она не приняла его помощь. Он умел заботиться. Когда Малик писала ему из аэропорта, обессиленная долгим перелетом, его первым сообщением всегда было: «Иди в отель. Выспись. Мы увидимся завтра». Он не требовал ее немедленного присутствия, предпочитая, чтобы она отдохнула, пытался отговорить ее, зная, что его диван — не райское ложе, а подвал — не спа-курорт. Иногда она слушалась. А иногда — упрямо ехала к нему, зная, что там неудобно спать и пахнет черт знает чем, а не свежим бельем, как в отеле. И тогда он встречал ее у двери, забирал сумку, усаживал на единственное более-менее удобное кресло и начинал хлопотать: заказывал простой ужин, если успевал, или просто разогревал то, что было под рукой, заваривал ей чай, уступал единственную подушку, мог молча сидеть рядом, просто держа ее за руку, пока она, прижавшись к нему, постепенно оттаивала и приходила в себя — без пафоса, но с искренним желанием дать ей хоть каплю комфорта в его несовершенном мире. В эти моменты его эксцентричная порывистая натура уступала место чему-то удивительно устойчивому и надежному. Он заботился о своей уставшей женщине с трогательной, немного старомодной галантностью, которая так контрастировала с его внешним видом. Коллер мог незаметно поправить воротник ее куртки, прежде чем они выйдут на улицу, протягивал руку, чтобы помочь спуститься по обледеневшей ступеньке, придерживал дверь, пропуская ее вперед, и всегда, всегда слушал, отложив в сторону то, чем занимался, когда она говорила о чем-то важном. Эти мелкие рефлекторные действия выдавали его сильнее, чем любые признания. Они не строили далекоидущих планов, ничего не требовали друг от друга. Их миры сталкивались краями, их графики редко совпадали идеально. Оба, исходя из своего опыта, понимали хрупкость того, что у них было: в мире, где их расписания — нестабильные, а профессии — опасные, нужно ценить то, что есть. «Сейчас» было их главным временем. Да, между ними случались споры. Он мог вспылить, когда она лишний раз рисковала в небе, пробуя новый маневр или летая в непогоду ради адреналина. Она, в свою очередь, злилась, застав его с покрасневшими глазами и легкой дрожью во всем теле — следствием того, что он глотал пачками в попытках заглушить кошмары и дать мозгу передышку, небрежно называя «витаминками». Жаркие споры не оставляли после себя горького осадка. Эти двое, разные, как небо и земля, каким-то магическим образом находили баланс, где ее тяга к свободе дополняла его потребность в опоре, а его преданность давала ей точку отсчета в вечном движении. Когда ей пришло новое расписание, Фарида показала Коллеру экран своего планшета. — Меня перебрасывают на маршруты в Азию. Три недели, Вацлав. Я не смогу приехать. Он посмотрел на расписание, потом на нее, и его улыбка на этот раз была сдержанной, почти печальной. — Понял. Работа есть работа. Он кивнул, принимая неизбежное, но по его глазам, по тому, как он провел пальцами по ее ладони, было видно, что он будет скучать. И она знала, что будет скучать тоже. Они оба знали цену этим трем неделям — пропущенным улыбкам, несделанному чаю, ночам, когда каждый будет ворочаться в одиночестве. Когда ее СВВП набрал высоту, оставляя за собой огни Праги, Фарида смотрела на проплывающие облака и впервые за все время позволила себе думать не о следующем визите, а о будущем в целом. Их отношения, построенные на украденных моментах, на рваных ритмах и ночах в подвале, не выдержат вечного напряжения реальности. Груз расстояния, несовпадений и постоянной неуверенности в завтрашнем дне слишком тяжел. Его привязанность к мастерской, ее жизнь в небе — все это было похоже на хрупкий мост, переброшенный между двумя разными мирами. Он держался на их желании быть вместе, но Фарида с ужасом понимала, что одного желания может быть недостаточно. Рано или поздно реальность потребует большего. Или сломает их. Малик хотела что-то сделать, найти решение, предложить вариант, изменить шаблон, спасти это хрупкое чудо, которое они с таким трудом построили посреди хаоса своих жизней. Но что? Как соединить небо и землю, не сломав ни того, ни другого? Она, пилот, всегда знающая, куда лететь, сейчас не видела карты. У нее не было идей, только смутное, но настойчивое чувство, что, если они не найдут решения, то однажды, в один далекий и совершенно обычный день, их мост может рухнуть под тяжестью накопившихся «до свиданий» и «скучаю».