108. Вопросы без ответов

Прошло несколько дней, и жалоба Миллеру, похоже, дала какие-то плоды — неявные, но ощутимые. Результат напоминал разлив реки, когда вода поднимается медленно и незаметно, и только по косвенным признакам — влажному песку на берегу, прилипшим к стволам водорослям — можно понять, что уровень изменился. В отдел спустили для ознакомления и подписи обновленные меморандумы по взаимодействию с профильными специалистами, включая штатного психолога. Документы были составлены таким витиеватым канцелярским языком, что их прямой смысл тонул в океане оговорок и отсылок к регламентам, но суть сводилась к одному: любое давление на агента, выходящее за рамки стандартных диагностических процедур, должно быть документально обосновано и согласовано с непосредственным начальником. Дженсен подписала бумаги, едва пробежав глазами по тексту — сухая бюрократия поверх другой бюрократии. После этого в отделе что-то изменилось. Никаких открытых разбирательств или приказов по громкоговорителю не было. Процессы внешне текли так же, как и всегда: те же сводки, планерки, бесконечный электронный документооборот, оперативники получали задания, аналитики ворчали над отчетами, курьеры сновали по коридорам, но теперь в этой отлаженной машине чувствовалась едва уловимая вибрация. Делара Озен появлялась в общем зале реже, а когда проходила — делала это быстро, с нейтральным выражением лица и не задерживаясь для разговоров. Она осматривала зал, будто отмечая присутствующих, но Дженсен она больше не трогала вообще. Сама же Дженсен самостоятельных расследований, вопреки возможным ожиданиям, не получила — ее по-прежнему ставили на силовое обеспечение. Герреро, загнанный в угол бумажной работой, мрачнел с каждым днем — агент под прикрытием, годами живший на нервах и адреналине, постепенно превращался в сгусток молчаливого раздражения, и его вспышки сказывались на всех: он начал грубить, чаще замыкался, а когда курил во внутреннем дворике, стоял особняком. Дженсен видела в нем отражение собственного состояния, только он был лишен даже той иллюзорной надежды, которая двигала ею. Ее развлекали мелкими операциями — настолько мелкими, что они больше подходили для пражской полиции, чем для международного агентства: зачистка притона в промышленной зоне, освобождение заложников в банковском отделении на окраине. Работа грязная, быстрая и без особой славы — зайти, подавить сопротивление, обезвредить. Дженсен выполняла ее с холодной отточенной эффективностью, и пражские стражи порядка принимали результаты таких рейдов с кислыми лицами, но тихо были довольны, что кто-то другой берет на себя их черновую работу. Последнюю операцию Дженсен провела за пятнадцать минут: вошла через систему вентиляции, обезвредила двоих до того, как те успели понять, что происходит, и передала их офицерам в синей форме — работа для городских патрульных, но теперь, под давлением формальных соглашений о присутствии Интерпола, требовавшая и символического участия агентов. Времени на оформление бумаг она потратила больше, чем на саму вылазку: отчеты о взаимодействии, акты передачи задержанных, служебные записки об использовании табельного оружия. В этом был свой бюрократический смысл: Интерпол демонстрировал присутствие и полезность на территории страны, отчитываясь красивыми цифрами о предотвращенных преступлениях, а местные власти, которые хоть и смотрели на международных агентов с подозрением, но охотно перекладывали на них грязную работу, получали возможность списать статистику и показать активную борьбу с организованной преступностью. Все были в плюсе. Кроме, возможно, самой Дженсен, чей потенциал методично перемалывался в этой рутинной мясорубке. Она возвращалась с таких выездов с ощущением пустоты: риск был минимальным, противник — предсказуемым, результат не менял ничего в большом уравнении. Она выполняла функцию высокотехнологичного тарана, и эта функция начинала въедаться в нее как ржавчина. Дома атмосфера была другой. Притчард стал периодически исчезать на несколько часов, возвращаясь в грязных джинсах и с ободранными пальцами. Дженсен не спрашивала, но перед очередной вылазкой успела перехватить его у двери. — Гараж? — уточнила она. — Там, — кивнул он, не уточняя, что именно «там». — Есть пара дел. Не задержусь. — Покажешь когда-нибудь свое чудо? Притчард на секунду задумался, потом усмехнулся. — Когда доведу до ума. Сейчас он больше похож на кучу хлама, которую стыдно показывать. Дженсен подозревала, что половину времени он тратил не столько на ремонт, сколько на бумажную волокиту: оформление прав, регистрацию, страховку, бесконечные чешские бюрократические лабиринты. Она не лезла с расспросами — если бы ему потребовалась помощь, он бы сказал. На следующий вечер он все же позвал ее с собой: — Пойдем, покажу. Гараж оказался полуподвальным помещением во дворе через две улицы — безликий бокс, такой же, как и все остальные вокруг него. Мотоцикл стоял под яркой лампой — низкий агрессивный силуэт с поцарапанным баком и перебранной ходовой. Выглядел он опасно и быстро. — Ну? — спросил Притчард. — Красивый, — сказала Дженсен. В машинах она разбиралась ровно настолько, чтобы отличить исправную от неисправной в контексте «завелось — не завелось», но оценить качество сборки могла: все чисто, продумано, без лишних деталей. — Давно закончил? — Почти. Осталась пара мелочей. Хочу через пару недель выкатить на улицу, проверить, как поведет себя на здешнем асфальте. Притчард говорил об этом с непривычной увлеченностью, без обычной язвительности. Даже голос звучал иначе — увереннее, спокойнее. — Адаптируешься? — спросила Дженсен. — К чему? К Праге? — Притчард пожал плечами. — Город как город. Только мостовые кривые и пиво дешевое. А так... да, наверное. Здесь хоть воздух не пахнет горелой изоляцией и отчаянием. Он замолчал, будто поймав себя на том, что сказал больше, чем планировал. — Ладно, пошли обратно. Я тут все сегодня уже сделал. Эти отлучки, похоже, шли ему на пользу. Притчард возвращался иногда чуть более оживленный, иногда уставший. Он стал менее едким, меньше ворчал на абстрактную несправедливость мира, реже заводился из-за бытовых мелочей. Озабоченность сменилась сосредоточенностью — признак того, что человек обживается, находит свое место. От Коллера приходили короткие сообщения — нечасто, но регулярно. Он не спрашивал о работе Дженсен, не лез с расспросами — просто давал знать, что он есть, что его мир, хоть и привычно трещит по швам, еще держится. Тихая проверка «я здесь, я рядом». От «Джаггернаута» вестей не было. Никаких. Янус не выходил на связь, новости крутили обычную череду событий: локальные политические склоки, отчеты об экономическом росте в азиатских регионах, политические дебаты о квотах для аугментированных на неквалифицированных работах, скандал с контрактами на ремонт городских мостов. Выглядело так, будто все успокоилось, шторм прошел, вода понемногу уходила, обнажая знакомый скучный ландшафт, где главными проблемами были бюрократия и мелкий криминал, и мир по капле начинал приходить в себя. Даже пропагандистские передачи стали менее ядовитыми, и в них появились сюжеты об аугментированных медиках, спасающих жизни, о ветеранах с кибернетическими протезами, нашедших работу. Дженсен не могла ни за что зацепиться — не было резких изменений в законодательстве, громких терактов или странных научных прорывов, которые могли бы стать ширмой для чего-то большего. Общественное мнение медленно ползло в сторону осторожной нормализации. Именно эта тишина и безупречная, почти скучная нормальность беспокоили Дженсен больше всего. То, что обычный человек мог посчитать началом стабилизации, для нее выглядело затишьем перед бурей, которое затягивалось, становясь невыносимым. Через неделю после операции в банке ее вызвал Миллер. Он сидел за столом с выражением человека, который пытается принять сложное решение, взвешивая два одинаково неприятных варианта. — Дженсен. Садись. Она осталась стоять, ожидая продолжения. — Как ты оцениваешь текущую оперативную обстановку в городе? — неожиданно спросил он. Дженсен на секунду задумалась, оценивая вопрос. — Спокойная. Слишком спокойная. Мелкие инциденты, бытовая преступность, ничего, что требовало бы вмешательства на нашем уровне. Похоже, все серьезные игроки залегли на дно. — Или их убрали с доски, — мрачно добавил Миллер. — Ладно. У меня для тебя есть работа. Не та, о которой ты, наверное, думаешь, но важная. Дженсен всем своим видом показала крайнюю заинтересованность. — Пражская полиция передала нам дело, — продолжил он. — На первый взгляд — ерунда. Кражи со взломом, серия, шесть эпизодов за последние несколько месяцев. Воровали оборудование из частных химических лабораторий — диагностические сканеры, анализаторы, хроматографы. Дорогое узкоспециализированное железо. — И? — спросила Дженсен. — Это же их территория, пусть сами и разбираются. — Пусть бы и разбирались, — кивнул Миллер. — Но есть нюанс. В трех случаях из шести на местах преступлений нашли следы энергетических сигнатур, характерных для военных образцов активной маскировки. Той, что стоит на вооружении у продвинутых спецподразделений и которую теоретически могут иметь только государственные силовые структуры или очень хорошо финансируемые частные армии. Дженсен насторожилась. — Что-то не складывается. Вы думаете, это... — Не знаю, что думать, — ответил он. — Пражские копы, увидев такое, немедленно открестились и спихнули дело нам. Формально — потому что это может быть связано с международным терроризмом. Реально — потому что боятся лезть в дело, где замешаны технологии, до которых им дела нет. Миллер отодвинул папку в ее сторону. — Задание простое: изучить материалы, посмотреть на места происшествий, составить мнение. Если это просто воры с хорошим оборудованием — вернем дело полиции. Если есть связь с чем-то большим — будем копать дальше. Это не полевая операция, это оценка. Но мне нужны твои глаза. Ты лучше других знаешь, на что способны такие технологии. Дженсен взяла папку — после бессмысленных зачисток даже это казалось глотком свежего воздуха. — Есть контактное лицо в полиции? — Есть, — кивнул Миллер. — Лейтенант Йиржи Гавел. Он курировал расследование до передачи. Человек неглупый, но перегруженный, поэтому с радостью отделался от этой проблемы. Координаты в деле. Держи меня в курсе. Дженсен кивнула, но обернулась у порога. — А Озен? Миллер нахмурился. — Доктор Озен сейчас занимается пересмотром своих методик в свете новых меморандумов. Она тебя беспокоить не будет. По крайней мере, официально. Дальше — посмотрим. — Поняла. Вернувшись к своему терминалу, Дженсен открыла папку. Лаборатории пострадали разные — одна в богатом районе, другая на индустриальной окраине, третья в деловом центре. Фотографии показывали стандартные места преступлений: взломанные двери, пустые полки, следы инструментов на дверцах шкафов. Списки украденного выглядели как перечень для оснащения небольшой, но хорошо оборудованной исследовательской станции. Ничего особо примечательного. Первый адрес указывал на восточный район, почти примыкающий к промзоне — безлюдное место, будто вымершее в будний день. Сама лаборатория располагалась на первом этаже пятиэтажного административного здания, вход в которое уже был перетянут полицейской лентой. У входа ждал человек в штатском — плотный, лет пятидесяти. Лейтенант Йиржи Гавел курил, прислонившись к стене, и бросил окурок, увидев подъезжающее такси. — Интерпол? — спросил он без предисловий, когда Дженсен вышла. — Гавел. Вы, наверное, агент Дженсен. Я думал, команду привезете. — Пока достаточно меня, — ответила Дженсен. — Покажите место. — Ладно, проходите. Только осторожнее, наши уже все тут перекопали, но мало ли. Он пропустил ее вперед в небольшую приемную: на полу — следы обуви, полосы от ножек кресел, электронный замок на двери в лабораторную комнату аккуратно взломан. — Профессионалы, — констатировала Дженсен, осматривая останки электроники. — Да уж, — хмыкнул Гавел, оставаясь в дверях. — И так везде. Ни свидетелей, ни сигнализаций, которые сработали бы. Камеры в коридоре на десять минут дали сбой. Когда все восстановилось, аппарата уже не было. Только на трех объектах в записях камер наши техники нашли вот это... Он достал планшет, вызвал файл с графиками нескольких перекрывающихся спектрограмм. — Остаточные энергетические выбросы в нестандартном диапазоне. Наши эксперты сказали, что это похоже на работу камуфляжа, но не гражданского — у того другой профиль. Более... агрессивный. А когда мы запросили доступ к депозитарию, чтобы проверить историю оборудования, нам отказали, сослались на «оперативную необходимость» и «межведомственные протоколы». Гавел нервно вздохнул. — Я, честно говоря, в этом не разбираюсь, но когда парни начали сыпать терминами вроде «фазового рассеивания» и «военных протоколов», я понял, что пора звонить вам. У нас таких игрушек нет, да и не нужно. Это вам, международным, картинка. Дженсен взяла планшет, пролистала данные. Графики мало о чем говорили без контекста, но сопроводительная записка из полицейской лаборатории звучала категорично: сигнатура совпадает с известными образцами технологии скрытности, используемой в операциях спецназначения. — Кто-то очень не хотел, чтобы его видели, — сказала она, возвращая планшет. — Но взяли только оборудование из этой комнаты? — Только, — подтвердил Гавел. — В соседнем кабинете были шкафы с реагентами, их не тронули. Прошли прямо сюда, вынесли два прибора: портативную центрифугу и многофункциональный сканер. Новейшая модель, стоит как хорошая квартира. Вес — около восьмидесяти килограммов на оба. Унесли, не оставив даже царапин на полу. Как будто призраки. Дженсен осмотрела места, где, предположительно стояло оборудование, к которому приделали ноги, и не нашла приемлемых следов. — Кто имел доступ? — спросила она. — Трое сотрудников лаборатории, сам владелец и заведующий закупками. Все проверены, алиби на момент кражи есть. Система безопасности здесь, — Гавел ткнул пальцем в потолок, — фирменная, швейцарская. Чтобы ее так чисто обойти, нужны или гении, или инсайдер, или оборудование, которое есть только у спецслужб. — Или и то, и другое вместе, — тихо сказала Дженсен. Она осмотрела комнату: пустые стеллажи, следы от ножек приборов на пыльных полках — все чисто, будто выметено. Вентиляционная решетка под потолком — стандартная, но крепления выглядели слишком новыми по сравнению с общим состоянием помещения. — Это меняли? — Что? Решетку? Не знаю. Почему? — Неважно, — отмахнулась Дженсен. — Есть видео с улицы? Камеры наблюдения в районе? Гавел безнадежно усмехнулся. — В этом районе? Вы шутите? Тут даже фонарей половина не работает. Ближайшая камера — на перекрестке за пятьсот метров. Мы проверили записи за соответствующее время — ничего. Машины проезжают, парочка пешеходов. Ничего примечательного. Как будто они растворились в воздухе. В прямом смысле, судя по графикам. — Владелец лаборатории что говорит? — спросила Дженсен. — Доктор Ченек? — Гавел пожал плечами. — В панике. Говорит, что страховка покроет только часть стоимости, а без этого оборудования он не может вести работу. Боится, что это целенаправленная атака на его бизнес. Врагов у него нет, но у компании хороший оборот, а такие либо постоянно кому-то мешают, либо не согласны платить за крышу. Я его допрашивал — он сам чист, как стеклышко. Просто невезучий. Они вышли обратно на улицу. Ветер гнал по асфальту бумажки и пыль. — Остальные пять краж — по той же схеме? — уточнила Дженсен. — Две в точности, — кивнул Гавел. — Та же чистота, тот же выбор оборудования. Остальные три — попроще, взлом грубее, взяли что под руку попало, включая реагенты. Может, подражатели, может, просто совпадение. Но те два случая с «призрачными» следами — они выделяются. Он достал пачку сигарет, предложил Дженсен. Она согласилась. — Честно говоря, — сказал Гавел, прикуривая, — я рад, что это дело у меня из рук уходит. У меня своих краж, драк и наркоты хватает. А тут... технологии, спектрограммы. Это не мой уровень, и не уровень моего участка. Пусть уж ваше начальство разбирается, есть тут терроризм или нет. — Мне нужно будет получить доступ ко всем материалам, включая полные отчеты вашей лаборатории и показания свидетелей, если они есть, — сказала Дженсен. — Уже приготовил, — Гавел кивнул в сторону своего скромного служебного автомобиля. — Флешка в машине. Все, что есть. Контакты владельцев клиник, инвентарные списки, фотографии. Он передал Дженсен небольшой защищенный накопитель. — Спасибо, лейтенант. Этого достаточно. Гавел явно обрадовался, что можно уходить. — Если будут вопросы — звоните. Но, честно говоря, я думаю, это дело — тупик. Оборудование, скорее всего, уже за границей, разобрано на запчасти или перепродано в какую-нибудь страну, где не задают лишних вопросов. — Возможно, — согласилась Дженсен. Машина лейтенанта скрылась за поворотом, оставив Дженсен на пустынной улице перед опечатанным зданием. Она еще раз окинула взглядом фасад, затем вставила в планшет флешку с переданными материалами и отошла в сторонку, укрываясь от ветра. Отчеты полиции, переведенные на тяжелый бюрократический английский, подтверждали: кражи произошли в частных аналитических лабораториях и мелких конторах, предлагавших услуги химического анализа для небольших производств — проверку состава сплавов, качества полимеров, чистоты реагентов. Украденное оборудование: газовый хроматограф, атомно-эмиссионный спектрометр с индуктивно связанной плазмой, пара центрифуг, высокоточные аналитические весы, наборы эталонных реактивов. Все — дорогое, узкоспециализированное, но не уникальное. Логика выбора реагентов была непонятна от слова «совсем»: дорогие катализаторы платиновой группы оставались на месте. Это исключало версию о банальном воровстве ради перепродажи — на черном рынке такие реактивы ушли бы в первую очередь. И как Дженсен ни пыталась притянуть все случаи к общей канве, три кражи все равно четко выделялись в спике. В остальных описывались следы грубого взлома, рассыпанные реактивы, даже оставленные на месте отпечатки — видимо, местные уголовники, решившие поживиться, чем бог пошлет. А те выглядели профессиональными. Лаборатории «Спектр» и «Хим-Аналит» — взлом 10-го ноября, между 02:00 и 04:30. Лаборатория «Проба» — взлом 22-го декабря, между 01:45 и 03:15. Все объекты располагались на окраинах, в промзонах с плохим освещением и отсутствующим видеонаблюдением. Промежуток — чуть больше месяца. Если работала одна группа, они действовали методично, выдерживая паузу. Дженсен решила поговорить с владельцами «чистых» краж. Первым в списке значился инженер-химик Томаш Бержак, владелец «Хим-Аналита». Его контактный телефон ответил после пятого гудка. — Бержак, — прозвучал усталый голос. — Добрый день. Это агент Интерпола Дженсен. Мне нужно уточнить некоторые детали по краже на вашем объекте. На том конце провода наступила пауза. — Интерпол? Из-за украденного хроматографа? Я уже все рассказал этим лентяям из полиции. — Я ознакомилась с протоколом. Мне нужны уточнения. Это займет не больше пятнадцати минут. Могу подъехать. Еще одна пауза, затем сдавленный вздох. — Хорошо. Я буду в лаборатории через час. Только, пожалуйста, быстро. У меня теперь и так работы по горло. Лаборатория «Хим-Аналит» оказалась в другом конце города, в комплексе устаревших цехов, отданных под дешевые офисы и мастерские. Сам Бержак ждал ее у входа. Он провел Дженсен внутрь, в пустое помещение, где на столе стоял лишь компьютер и принтер. — Все забрали, — сказал он. — Самый дорогой прибор — хроматограф. Остальное — мелочи. Но без него я не могу выполнять половину заказов. Страховка тянет с выплатой, клиенты уходят. Я на грани. Дженсен осмотрела помещение. — Вы говорили полиции, что у вас была сигнализация. — Была, — ответил владелец. — Она не сработала. Вернее, сработала, но когда приехала охрана, все уже случилось. Дверь была закрыта, все выглядело нормально. Они ушли. А утром я обнаружил пропажу. — Сигнализация реагирует на движение, открытые двери, разбитые окна... Бержак пожал плечами. — Инженеры из охранной фирмы сказали, что, возможно, ее заблокировали. Дистанционно. У них есть такая теория, но доказательств нет. Дженсен запомнила. Дистанционный взлом сигнализации требовал подготовки и знаний. — У вас не было необычных заказов перед кражей? Просьб провести специфический анализ, может, от новых клиентов? Бержак задумался. — Было... недели за две. Звонил какой-то тип, представлялся менеджером небольшой фармацевтической стартап-компании. Просил провести серию анализов органических соединений на предмет примесей. Говорил, что образцы очень ценные, и нужна полная конфиденциальность. Но когда я озвучил расценки и попросил предоплату, он перезвонил и отказался. Сказал, что нашел вариант дешевле. — Вы не помните название компании? — Нет. Но я, кажется, записал номер телефона. Могу поискать в журнале звонков. Он покопался в компьютере, распечатал листок с номером. Дженсен взяла его — мобильный пражский. — Большое спасибо. И еще один вопрос — вы не замечали в последнее время в районе подозрительных машин или людей? Может, кто-то интересовался зданием, арендовал помещение рядом? Бержак покачал головой. — Здесь каждый второй помещение сдает. Люди приезжают, уезжают. Ничего странного. Третья лаборатория, «Проба», похвасталась историей почти один в один. Ее владелец, молодая женщина по имени Либорже Скалова, была на грани истерики — кража поставила крест на ее бизнесе. Сигнализация тоже не сработала. И Скалова тоже упомянула о звонке от потенциального клиента, интересовавшегося анализом сложных полимерных композитов, который исчез после обсуждения цены. Дженсен сравнила номера телефонов — разные, но сам шаблон совпадал: разведка под видом клиента, оценка безопасности и оборудования, затем отказ. А после — чистая профессиональная кража. Она связалась с Чаном, передала номера для анализа. Ответ пришел через двадцать минут: оба номера зарегистрированы на подставных лиц, куплены за наличные, активны не были. Классика. Кто-то методично собирал комплект для химического анализа, причем делал это с хирургической точностью и применением технологий, несоразмерных цели. Военная маскировка для кражи лабораторных приборов — это как использовать танк, чтобы ограбить аптеку. Логики не было, если только за этим не стояла какая-то иная необходимость, серьезная цель. Химический анализ... Контроль качества? Производство? Или, что более вероятно в контексте ее прошлых дел, анализ состава чего-то, что нельзя исследовать в легальных лабораториях? Кто-то в спешке собирал возможности для исследования и, возможно, синтеза сложных веществ независимо от официальных каналов. У заказчика были причины избегать легальных поставщиков — либо он был вне закона, либо то, что он производил, не должно было быть задокументировано. Дженсен поискала в сети технические характеристики всех пропавших приборов. Оборудование такого класса нужно где-то разместить, подключить, обслуживать. Для масс-спектрометра нужна устойчивая платформа, бесперебойное электропитание, контроль вибраций. Для хроматографа — газовые баллоны, система вентиляции. Это не подвал в жилом доме. Нужно помещение, причем адаптированное. Она запустила еще один запрос, на этот раз внутренний, к базам данных аренды коммерческой недвижимости в Праге и пригородах за последние три месяца. Критерии: помещения от 100 квадратных метров, с подведенным трехфазным электричеством, усиленными перекрытиями, возможностью установки системы вентиляции. И — что было ключевым — аренда через подставные фирмы или физических лиц с минимальной кредитной историей. Результатов оказалось не так много. Прага не была центром хайтек-производства, и подобные помещения обычно сдавались легальным малым предприятиям. Дженсен отбросила официальные научные парки, оставшиеся после краха нескольких исследовательских стартапов, и сосредоточилась на периферии: старые авторемонтные мастерские, заброшенные цеха мелких фабрик. Один адрес привлек ее внимание: бывший цех по производству упаковки в промышленной зоне, сдан в октябре фирме-однодневке «Бохемия Лаб Консалтинг». В документах указан вид деятельности — «исследования в области материаловедения», но в открытой базе не нашлось ни патентов, ни публикаций, ни даже штатных сотрудников кроме номинального директора в виде гражданина Словакии, чей след терялся на границе. Непохоже на честный бизнес — больше на точку для временного хранения или перегрузки. Дженсен поехала туда, не сообщая в штаб и надеясь проверить гипотезу на месте без лишних глаз и бюрократических проволочек. Комплекс она нашла на самой окраине промышленной зоны в конце тупиковой улицы. Ворота закрыты, состояние периметра говорило о запустении: у забора валялся мусор, проволока кое-где провисала. Дженсен обошла забор, нашла дыру приемлемых размеров и пролезла внутрь. И территория, и ангар пустовали, если не считать нескольких брошенных поддонов и обрывков упаковочной пленки в углу, но в глубине у дальней стены Дженсен увидела то, что искала. Оборудование стояло стройными рядами, как экспонаты в музее: спектрометры, хроматографы, центрифуги, анализаторы. Все модели она узнала из списков краж. Кабели аккуратно свернуты и уложены рядом, вилки не включены в розетки. На корпусах толстым слоем лежала пыль. Дженсен обошла помещение. Все украденное нашлось здесь в полном составе, бережно расставленное, но законсервированное. Логика расследования привела ее к месту, но не к ответу, а к новой, более странной загадке. Зачем? Кто-то с огромным риском и применением передовых технологий похитил сложнейшее оборудование, перевез его сюда и... просто оставил. Она тщательно осмотрела приборы. На некоторых корпусах, особенно на горизонтальных поверхностях, слой пыли был тоньше — будто их протирали несколько месяцев назад. Возле нескольких устройств на полу виднелись едва различимые круги — следы от ножек. Кто-то двигал аппаратуру, чтобы, возможно, получить доступ к задним панелям, оставляя заметные полосы в пыли, обрывавшиеся у стены. Оборудование явно включалось и использовалось. Но все это было давно. Пыль на этих самых полосах лежала почти так же густо, как и везде. Дженсен присела у самого крупного прибора — газового хроматографа. В нижней части корпуса у вентиляционных решеток она заметила то, чего не увидела сразу: тонкую, почти невидимую паутину. Паук успел сплести ее между решеткой и полом. Это требовало недель, если не месяцев полного покоя. Дженсен поднялась и осмотрела электрическую часть. На распределительном щитке у входа она нашла косвенные доказательства: два автомата включены, а счетчик показывал минимальный, почти фантомный расход энергии — вероятно, от систем дежурного режима нескольких приборов. Кто бы здесь ни работал, он закончил и тщательно все отключил, оставив оборудование в состоянии глубокого сна. В последнюю очередь Дженсен проверила единственную внутреннюю дверь в дальнем углу ангара. Она вела в маленькое подсобное помещение — пустое, если не считать брошенной на полу смятой пустой бутылки из-под воды: мусор, оставленный людьми, которые не планировали возвращаться. Расследование, которое началось как оценка мелкой странности, привело к серьезному открытию: кто-то собрал полную биохимическую лабораторию из краденых частей, использовал ее для чего-то, что заняло несколько недель или месяцев, а затем законсервировал и бросил, продолжая исправно платить аренду — этап какой-то операции, завершенный и оставленный позади. Вопрос «зачем?» теперь звучал громче любого ответа. Дженсен поехала обратно в штаб: она все раскрыла, нашла пропажу, но чувство, что она опоздала на несколько месяцев, было таким же вещественным доказательством, как и пыль на оборудовании — кто-то уже сделал здесь свою работу и ушел.