113. Великий Пражский Ремонт

Три недели. Двадцать один день. Прага без Фариды Малик показалась Коллеру внезапно больше, тише и... скучнее. «Машина времени» работала в обычном ритме: редкие покупатели, срочные и не очень вызовы в подвал, кот, требующий еды и внимания, но привычный хаос как будто потерял часть своей энергии. Шутки стали плоскими, разговоры с Дженсен — чуть более поверхностными. Привычный хаос мастерской уже не радовал и казался пустым без ее смеха, прямоты и присутствия. Телефонные звонки и редкие сообщения от Малик, полные дорожных впечатлений и легкой усталости, лишь подчеркивали расстояние. После особенно грязного и нервного сеанса «терапии» для местного вышибалы Коллер не выдержал и полез в сейф. Решетку лаза за картиной заклинило, и он едва смог раскачать ее так, чтобы она открылась и не сломалась. В крохотной комнатке по ту сторону стены хранилось все, что не должно было попадаться посторонним на глаза. Коллер протиснулся в лаз, набрал комбинацию, открыл сейф: среди кучи важных бумаг, пары старых паспортов и пачки неотсортированных дорогущих чипов лежал обычный дверной ключ на простом стальном колечке. Ключ от квартиры в соседнем доме за углом — дедово наследство вместе с магазином. Коллер подписал бумаги почти автоматически, как что-то неважное, запер дверь той квартиры и... забыл. Забил. Зачем ему пустые комнаты, когда можно жить здесь, среди книг, инструментов и вечного полумрака? Здесь был его фронт, и он контролировал все входы и выходы. Невзрачный ключ в ладони поднимал со дна проблему, решать которую нужно было еще вчера, и она касалась непосредственно Фариды. Встречи в пыльном магазине, редкие ночи на кривом диване под немигающим светом... Это было хорошо. Невероятно хорошо — для него. Но для нее, женщины, у которой была своя жизнь в небе, своя свобода? Для чего-то большего, чем тайные встречи в его мастерской? Он не мог предложить ей вечно ютиться среди стеллажей и запаха окислившейся крови — этого было слишком мало для того тепла и цельности, которые они друг в друге нашли, слишком тесно и пропитано его прошлым. Коллер не мог пригласить ее домой — у него не было дома. Его успешно заменяли подвал и лавка над ним, но это вариант для одиночки. А для пары? Он хотел предложить больше. Но что? Коллер выбрался из мастерской, вышел из магазина, запер дверь, поежился от холодного февральского ветра. Он свернул за угол, прошел двадцать шагов до знакомого старого дома, такого же добротного и обшарпанного, как и его магазин. Ключ с трудом провернулся в замке, напомнив о необходимости хотя бы минимального обслуживания. В небольшой скромной квартире время остановилось в момент смерти деда. Книжные полки вдоль стены — пустые или с несколькими потрепанными томами. Занавески — тяжелые, давно не стиранные. Мебель — добротная, старая, богемская — затянута серыми простынями, похожими на саваны. Пыль густым слоем лежала на всем: на буфете с хрустальными рюмками, на спинках стульев, на раме вышивки на стене. На полу — следы его редких визитов в эту капсулу времени, последний — года три назад. Коллер топтался на пороге, все еще сжимая ключ в руках, и осматривался: здесь он вырос, здесь дед чинил его игрушки на кухонном столе, ругал за оценки, прятал от ссор родителей. Здесь когда-то пахло выпечкой и клеем. Потом — учеба, исследования, контракт, мир, полный надежд, суровая реальность, перемоловшая его и выплюнувшая обратно сломанным. Коллер пару лет снимал угол у чужих людей, пряча разочарование и боль в работе, в железе, в безумных проектах. А потом умер дед, и эта квартира стала еще одним напоминанием о мире, который он потерял, и человеке, которым он больше не был. Коллер подписал бумаги, бросил ключ в сейф и... убежал в свой подвал, чтобы больше никогда не касаться своего относительно счастливого прошлого и не чувствовать вину за то, что он выжил, а другие — нет. Чтобы не дышать пылью воспоминаний. Он закрыл за собой дверь и медленно прошелся по квартире. Сдернул простыню с кресла у окна — облако пыли заставило его чихнуть. Кресло деда: тут он сидел по вечерам, курил трубку, читал газету. Коллер провел пальцем по подлокотнику, оставив четкую борозду в пыли. Он заглянул в спальню: кровать под простыней, на тумбочке — пыльные остановившиеся старые часы, семейная фотография в рамке: молодые родители, дед, он сам — маленький улыбающийся мальчишка с игрушечным вертолетом в руках. Коллер отвернулся: темноволосый кареглазый ребенок рядом со светловолосыми предками. Он еще тогда понимал, что с ним что-то не так, но не мог толком объяснить, что именно. Кухня — холодильник выключен, дверца приоткрыта. Стол — тут они завтракали, а когда он стал постарше — долго разговаривали с дедом по ночам. Коллер ходил кругами по квартире, вспоминал прошлое обрывками: тепло батареи под рукой, запах табака, смех матери, гневный голос отца... Потом — пустота после их отъезда: только он и дед. Потом — только он. Он нашел в серванте старую треснувшую фарфоровую кружку — ту, из которой пил какао в детстве, повертел в руках, поставил обратно. В дальнем ящике обнаружил коробку с инструментами деда — шила, резаки, разномастные иглы — и привычно перебрал содержимое. Решение зрело медленно, складываясь в неоформленное до конца ощущение, что так больше нельзя, что это пространство — не склеп для воспоминаний. Оно может быть другим, местом со светом, без постоянного запаха крови и страха. Их пространством? Возможно. Домом? Слово звучало слишком громко и страшно. Ключ в кармане внезапно перестал быть тяжелым, превращаясь в возможность. Перед уходом Коллер нашел в кухонном шкафчике скомканный пакет. Молча и без особого энтузиазма он собрал в него самый явный мусор: пару пустых бутылок из-под воды, смятые газеты, засохший комок чего-то неопознанного под столом в гостиной — еще не полноценная уборка, больше символический жест, первый шаг: вынуть верхнюю деталь из сложного механизма, который предстоит разобрать, почистить и собрать заново. Коллер вышел, запер дверь, посмотрел на темные окна квартиры, потом на вывеску своего магазина. Два мира: прошлое и настоящее, и где-то рядом — пугающее и манящее будущее. Февральский ветер снова забрался под воротник, но теперь он нес с собой странное, едва уловимое ощущение начала чего-то важного. Ключ остался в кармане с четкой уверенностью, что в сейфе он больше не окажется. Расписание и так трещало по швам, но Коллер воткнул в него еще, раскидав менее важные дела. Каждый свободный час он проводил за углом, в дедовой квартире — для ремонта еще рано, а уборка не повредит. Он воевал с пылью, выметал годами копившийся мусор из углов — высохших пауков, окурки давно забытых визитеров, обрывки газет, протирал подоконники, полки в серванте, раму с вышивкой, даже полы помыл целых два раза и посчитал это в глубине души огромным личным достижением. После того как видимый слой забвения удалось стереть, квартира перестала походить на склеп. Насчет «готовности» Коллер уверен не был, но дышать там определенно стало намного легче. Параллельно шла еще одна тихая война — он отказался почти от всех стимуляторов и препаратов, меняющих восприятие: мучался на отходняке неделю, валялся пластом, делал что-то на автомате и искренне недоумевал, почему за это время у него под руками никто случайно не помер. Коллер оставил только пару седативов, которые помогали глушить флешбеки или просто засыпать после особенно кровавой ночи, и сравнительно безобидный ноотроп, чтобы можно было продержаться без сна несколько дней, если вдруг опять завалит. Весь остальной арсенал больше не имел смысла, потому что в его жизни появилось что-то сильнее быстрого кайфа и кошмаров: цель, смутная, пугающая и реальная. И для нее нужны были ясная голова и стальные нервы, а не перманентный химический туман. Когда пришло долгожданное сообщение от Фариды «Приземлилась. Через час у тебя», Коллер запаниковал. Он заметался по магазину, пытаясь навести хоть тень порядка, сгреб грязные кружки в раковину, пнул под диван пустую банку от энергетика. Кот, возмущенный суетой, спрятался под стеллажом. Сам Коллер выглядел как перекати-поле — волосы всклокочены, на футболке пятно непонятного происхожения, глаза лихорадочно блестят. Звон дверного колокольчика прозвучал как сигнал тревоги. Фарида появилась на пороге с сумкой через плечо, уставшая после долгого перелета, но довольная. Она шагнула внутрь. — Вацлав! Он ринулся к ней, но вместо крепких объятий получилось что-то вроде нервного прикосновения, схватил ее сумку, чуть не уронил, поправил волосы, задел локтем прилавок. — Фарида! Ты... ты вернулась! Как полет? Как... работодатель? Не укачало? Хочешь кофе? Я... эээ... сейчас поставлю! Коллер затараторил, бегая между ней и кофеваркой, не давая ей ни обнять себя толком, ни даже толком раздеться. Нервная энергия била из него ключом. Малик остановилась, наблюдая за ним с легким недоумением и улыбкой. — Вацлав. Дыши. Глубоко. Я жива, цела, работодатель — скучен, как всегда. Кофе — да, пожалуйста. Но сначала... Она поймала его за руку на середине хаотичного маршрута, заставила остановиться. — ...успокойся. Что случилось? Даже для тебя это перебор. Коллер глотнул воздух, глаза забегали. — Ничего! Все... все нормально! Просто... — он запнулся. — ...я тут подумал. Пока тебя не было. О... о варианте. Насчет... места. Рассказ грозил закончиться, так и не начавшись: он не умел говорить о чувствах и будущем и боялся этого больше любого разговора с мафией. Фарида не перебивала, давая ему возможность договорить. Она видела в этой суете страх быть непонятым и отчаянное желание что-то предложить. — Вариант? — мягко подтолкнула она, когда он замолчал. — Да, — выдохнул Коллер. — Не... не здесь. И не в подвале. Там... Он кивнул в сторону двери. — ...есть место. Пустое пока. Но... Он не мог объяснить словами — не хватало воздуха и смелости. Коллер вдруг решительно шагнул назад, выскользнул из-под ее рук, схватил со стола ключ. — Пойдем покажу. Объяснять я... сама видишь. Он повел ее за собой, не оглядываясь — двадцать шагов до парадного, ключ в замке, знакомый скрип. Коллер толкнул дверь, пропуская ее вперед. Фарида переступила порог: прихожая, кухня, двери в другие комнаты. Чистые подоконники, выметенный пол, добротная старая мебель, освобожденная от саванов, но все еще покрытая тонким слоем пыли в труднодоступных местах, вышивка на стене, следы чьей-то прошлой жизни, и главное — его усилия, брошенные на борьбу с забвением. Она поняла все — и про квартиру, и про ключ в его руке, и про тяжесть решения открыть дверь в часть своего прошлого для них обоих. Малик внимательно осматривалась, ничего не спрашивая и не уточняя. Коллер стоял рядом и ждал, боясь ее реакции — не хотел видеть разочарование, недоумение, жалость. — Давай... — он сглотнул, заставил себя говорить четче. — ...давай переоборудую это для нас. Если... если ты хочешь. Он не стал спрашивать «нравится ли тебе?», сразу предлагая действие и потенциальное совместное строительство. — Здесь может быть... светлее. Теплее. Чем там, — он кивнул в сторону прихожей. — Место... где можно просто быть. Без... без гильз под ногами. Коллер попытался неуверенно улыбнуться и протянул ей ключ как символ доверия и приглашение войти в его прошлое, чтобы вместе построить будущее. Ключ остался в руке Фариды. Она оглянулась еще раз, не бросаясь ему на шею с криками «Да!», оценила ситуацию, посмотрела Коллеру в глаза — темные, полные страха и надежды — и твердо кивнула один раз. — Давай переоборудую, — повторил он, и в этот раз слова звучали увереннее. Так начался Великий Пражский Ремонт — на скорую руку, негламурный, хаотичный, как все, к чему прикасался Вацлав Коллер, и упорядоченный, насколько это позволяла Фарида Малик. Первым делом они начали полномасштабную войну с пылью века — вооружились тряпками, ведрами и каким-то чудовищным пылесосом, который ревел как раненый слон, но тащил, мыли окна, оттирали полы до скрипа, выносили горы вещей, признанных безнадежными. Самый видный мусор Коллер давно убрал, но теперь они копали глубже. И вот тут начались первые стычки мирных армий оккупантов. — Зачем мы оставляем это? — Фарида ткнула пальцем в массивный темный буфет, занимавший половину гостиной. — Он весит тонну, внутри пахнет нафталином, и он угрюмый. — Он дедов, — пробормотал Коллер, протирая резную ножку. — Тут он прятал от меня конфеты, а потом инструменты. Он не стал уточнять, что в последние годы дед прятал там от него и бутылку. — Он крепкий, места много. Можно перекрасить. — В ярко-оранжевый? — поинтересовалась Малик. — В... эээ... темно-зеленый? — неуверенно предложил он. — Цвет надежды или хвои? В итоге буфет остался и стал темно-серым — компромиссный цвет, который предложила Фарида, обозвавшая эту неуклюжую махину «центром тяжести комнаты». Дальше — больше. Помимо буфета в гостиной царило Дедушкино Кресло: массивное, кожаное, с вытертыми подлокотниками, но невероятно удобное. Коллер отстаивал его с фанатизмом, достойным лучших времен крестовых походов. — Оно пахнет табаком и стариной! И знаешь, как удобно? Я тут в детстве засыпал... — Оно похоже на трон поверженного короля, — парировала Малик. — И занимает половину комнаты. Диван был бы практичнее. — Диван — это скучно! А это — история! — Коллер плюхнулся в кресло, демонстративно развалившись. — Смотри, места хватит нам обоим! Ну, почти. Кресло осталось. Его поставили у окна с видом на пражские крыши. Коллер торжествующе подмигнул. Настоящие баталии разгорелись вокруг деталей. Фарида после нескольких лет жизни в Китае привезла с собой не только летные навыки, но и тягу к специфической эстетике. Ярким пятном на фоне сдержанных и пока еще пыльных стен стали ее находки. — Вот, смотри! — она развернула перед Коллером отрез ткани с вышитым золотым драконом, извивающимся среди алых облаков. — Для занавесок! Цвета удачи и силы. Коллер склонил голову, рассматривая дракона. — Красиво, — признал он. — Но зачем? Шторы же уже есть, закрыть их можно. А дракон... он не будет пугать кота? — Это атмосфера, Вацлав! — Фарида ткнула его в плечо. — Тепло, цвет, энергия. Твоя мастерская и магазин — это круто, но здесь должно быть... по-другому. Уютно, живо. Она увидела его непонимающий взгляд и вздохнула. — Просто поверь. Дракон — это хорошо. Занавески с драконом победили. Коллер честно пытался понять «атмосферу», но в его голове логика не сходилась: занавески, в которые так отчаянно вцепилась его женщина, он признавал только в двух видах — чтобы солнце не било в глаза, и чтобы соседи не подглядывали, как он ее тискает. Дверь в спальню родителей Коллера в конце короткого коридора оставалась запертой. Он даже не предложил зайти туда — молча положил руку на ручку, потом отвел глаза. — Потом, — коротко сказал он. — Когда будет время и силы. Фарида кивнула, зная цену некоторым дверям в прошлом — эту они когда-нибудь откроют вместе, но не сейчас. Их совместные усилия — его грубая сила и ее выверенная точность в замерах и выборе оттенков, его способность моментально выуживать необходимое из груды хлама и ее умение находить неожиданные решения для маленького пространства — начали приносить плоды. Они спорили, уставали, пачкались краской и пылью, смеялись над своими ошибками — Коллер повесил полку криво, Малик перепутала провода у светильника, — работали плечом к плечу, передавая инструменты и понимая друг друга с полуслова в моменты, когда требовалась точность. Пыльная заброшенность постепенно отступала. Стены в гостиной стали теплого песочного цвета. — Это цвет земли, стабильность. — Цвет... песка? Ну, окей. Коллер привел в порядок ламинат. Дедушкино кресло и серый буфет обрели свое место. На подоконнике в кухне прижился горшок с каким-то неистребимым зеленым растением, которое притащила Фарида. Они вместе прошли через споры о светильниках (его утилитарные «лишь бы держались» vs ее ажурные бумажные шары «для мягкого света»), о количестве подушек на будущем диване (его «одна для головы» vs ее «минимум три для уюта»), о месте для его старого радиоприемника («Он же рабочий! И играет!» vs «Он уродует полку!»). Сквозь споры и пыль постепенно проступало что-то новое и общее — смесь пражской ностальгии Коллера в виде старого кресла и дорогого сердцу буфета и свободного духа Малик, выражавшегося в золотом драконе на занавесках и ярком керамическом чайнике из китайского квартала. Пока квартира была больше похожа на стройплощадку, а не на место для жизни, они ночевали в мастерской, спали на кривом диване под немигающим светом аварийной лампы, уставшие, пахнущие краской и пылью, но почему-то счастливые, и спорили о мелочах даже там. Пыль окончательно осела, краска высохла, «переоборудование», как они это называли, почти завершилось. К запертой двери они так и не прикоснулись, но гостиную с драконьими занавесками, песочными стенами и дедушкиным креслом, кухню с зеленым растением и их спальню посчитали готовыми. Кровать, правда, была новой — старая сломалась, когда Фарида, пытаясь дотянуться до светильника, неосторожно встала на нее. Коллер тогда хохотал до слез, помогая ей выбираться из обломков. Новую кровать присматривали вместе — широкую, крепкую, и с хорошим матрасом. Фарида перебралась в новый дом первой, сразу же после вечернего рейса, уставшая и с ощутимым предвкушением. Коллер пообещал ей, что придет сразу же, как закончит. Малик сбросила сумку, скинула куртку и прошлась по комнатам: теплый свет, свежие простыни, уют — их потенциальный дом. Она ждала — час, два, звонила — он не отвечал. Скорее всего, работа, «сложный клиент», как он выражался. Малик пока еще не волновалась: его мир — подвал, кровь, чужие запросы — не выключался по щелчку. Коллер прибрел ближе к часу ночи, замученный, в пятнах крови — не его, но тем не менее. Он увидел ее, улыбнулся и попытался проскочить мимо. — Привет. Засиделся... Один тип... кривое все, еле собрал, — махнул он рукой, не вдаваясь в подробности. — Надеюсь, не разбудил? Фарида успела отловить его еще в прихожей. — Не сюда, — четко сказала она, взяла его за плечо и мягко, но неумолимо развернула дальше по коридору. — Ты сейчас развернешься на сто восемьдесят градусов и проследуешь в душ. Весь. Со всеми... деталями. Он устало заартачился, но Малик твердо кивнула на его окровавленный вид. — Прямо сейчас, — повторила она. — И только потом — сюда. Коллер недовольно заворчал. — Пфф... Душ... Могла бы сначала спросить, как дела... — Сейчас же, Вацлав, — перебила она его. — Здесь нет места крови. Ничьей. Коллер постоял секунду, потом фыркнул — Малик ревностно защищала и их новый дом — от того, что он тащил за собой с работы, и его самого — от необходимости видеть следы своей другой жизни здесь, в месте, где он хотел быть просто Вацлавом. — Ладно, ладно, пани строгий пилот, — пробормотал он. — Как скажешь. Для своей женщины отмоюсь. Коллер побрел в ванную, пошатываясь от усталости. Фарида прислушивалась к шуму воды, как он там что-то роняет и тихо ругается на чешском. Выбрался он оттуда уже другим человеком. Усталость никуда не делась, но адская оболочка смылась. Коллер потер мокрые волосы полотенцем. — Довольна, командир? — спросил он с легкой усмешкой. Малик кивнула. — Так лучше. После старого дивана новый матрас показался Коллеру непривычно упругим. В углу спальни горел маленький неяркий ночник, купленный Фаридой специально для него, чтобы было полегче. Он, конечно, для виду сморщил нос и заявил, что он уже не маленький, но даже от одного только вида светильника, стилизованного под старинный подвесной фонарь, был просто в восторге. Засыпать на новом месте оказалось страшнее, чем он думал, потому что основной угрозой вместо темноты стал страх несоответствия этому месту как таковому, что он не сможет быть здесь, в этом чистом и относительно светлом пространстве тем, кем он был раньше, и тем, кем она, возможно, хотела его видеть. Рядом Фарида повернулась на бок — усталость от полета и ожидания взяла свое. Она уснула почти мгновенно, доверчиво положив руку ему на грудь. Коллер лежал неподвижно час, может, два — ждал приступа паники, флешбеков или чего угодно, но в итоге не дождался, как будто комната, кровать, и женщина рядом стали щитом от внутренних демонов. Утро застало его врасплох — солнечный луч пробился сквозь щель в шторах с драконом и попал по глазам. Коллер сморщился и проснулся. Над головой — чистый белый потолок, а не привычный бетонный свод с трубами. Рядом спала Фарида. Первая ночь прошла, и ничего страшного не случилось: он не сгорел заживо, не просыпался по нескольку раз в холодном поту, и чувствовал себя на удивление хорошо, как после ночевок у Дженсен, но у подруги он был гостем, а здесь — дома. Слово звучало еще слишком громко, но место уже не было чужим. Фарида потянулась, открыла глаза. — Утро, — прошептала она, улыбаясь. — Как спалось, новосел? — Неплохо, — честно ответил Коллер, все еще не веря. — И странно без привычного шума. И кота. — Кот! — Фарида села. — Мы же забыли про Бруно! Надо его сюда притащить! Переселение кота обернулось маленькой катастрофой. Величественного рыжего Бруно перенесли в новую квартиру с уговорами, почестями и миской его любимого корма. Он вытянулся, обнюхал порог, шипя и фыркая на незнакомые запахи и дракона, потом с достоинством оскорбленного монарха прошел в гостиную, прыгнул на дедушкино кресло и завыл. Вацлав и Фарида переглянулись. Сразу же после трехминутного сольного концерта на кресле кот сбежал в спальню, забился под кровать и наотрез отказался вылезать, шипя на все попытки его выманить. Ни лакомства, ни уговоры, ни попытки вытащить его силой не помогли. — Видимо, дракон его не впечатлил, — вздохнула Малик, наблюдая за торчащим из-под кровати сердитым хвостом. — Или впечатлил слишком сильно, — хмыкнул Коллер. — Ладно, пусть сидит. Подождем, может, привыкнет. Или вернем его в магазин — там его царство, как и часть моего. Он поймал предупреждающий взгляд Фариды и поспешно добавил: — Но здесь тоже хорошо, только по-другому. Кот не привык. Вечером он с громким протестующим мявом выскочил из-под кровати и потребовал выпустить его обратно, царапая входную дверь. Ни уговоры, ни кусочки колбасы, подсунутые Коллером, ни мягкие призывы Фариды не помогли — Бруно требовал немедленного возвращения в родную «Машину времени» к знакомым стеллажам и запаху книжной пыли. — Ну и ладно! — Фарида махнула рукой, когда кот выскочил в подъезд и помчался в сторону магазина, как только дверь открыли. — Пусть побунтует. Попозже освоится. Первая ночь прошла спокойно, кот сбежал, они остались вдвоем на пороге нового этапа, и это ощущалось страшнее любой гонки или подпольной операции, но и в тысячу раз правильнее.