115. Грязная игра

Перелет до Пенсильвании занял чуть больше часа. Фарида на этот раз выбрала для посадки не загородную полосу, а вариант получше — частную вертолетную площадку на крыше одной из высоток в деловом квартале: дорогое место с круглосуточной охраной, но без бюрократического контроля и предварительных заявок. Малик связалась с диспетчером и через несколько минут мягко посадила машину на бетонную площадку, огороженную невысоким парапетом с сигнальными огнями. — Здесь подожду, — сказала она, глуша двигатели. — Только не задерживайся — стоянка оплачена на три часа, потом начнут накручивать тариф по полной. Пока Фарида снова решала формальности с диспетчером площадки, Дженсен спустилась на лифте вниз, в многолюдный вестибюль офисного центра. Город контрастировал с тем сонным захолустьем в Иллинойсе — современный, яркий, динамичный: стекло и сталь небоскребов, поток гибридных автомобилей, пешеходы, спешащие по своим делам. Дженсен взяла ближайший доступный каршеринг, прикинула маршрут. Она вела машину спокойно, соблюдая все правила и сливаясь с потоком таких же ничем не примечательных автомобилей. Пока машина плавно двигалась в потоке, Дженсен дозвонилась до Притчарда. — Я в городе, еду по адресу. Что по безопасности дома? Притчард отозвался с легкой задержкой. — Дай минуту. Смотрю. Дженсен слушала, как постукивают клавиши. Через пару минут он продолжил: — Ничего серьезного. Стандартная система для частного дома среднего класса. Пара камер у главного входа, еще одна, кажется, смотрит на задний двор. Все подключено к местному провайдеру безопасности, но это больше для отпугивания, чем для реальной защиты. Сеть активна — дома кто-то есть. Судя по потреблению энергии, скорее всего, один человек. Датчиков движения на окнах не вижу. Пролезть можно, вопрос — нужно ли. — Нет, — ответила Дженсен. — Не нужно лишнего шума. Попробую легально. За несколько кварталов до цели она свернула на тихую улицу с парковочными карманами, оставила машину и пошла пешком, углубляясь в небольшой, но и не дешевый район: аккуратные частные двухэтажные дома, ухоженные газоны, припаркованные машины среднего класса — здесь жили те, кто ценил комфорт и приватность, но не стремился к показной роскоши. Дом доктора Рэймонда Коула выглядел таким же, как и его соседи — светлый сайдинг, темная крыша, подстриженный газон и невысокий заборчик. Дженсен, пройдя мимо, дала круг по соседней улице, оценивая обстановку: она не увидела признаков активной охраны, собак, да и соседи не проявляли излишнего любопытства. Пролезть на территорию было проще простого — через задний двор, минуя камеру, вот только если она попадет в дом этим путем, старик сразу же вызовет полицию после того, как она уйдет. Нужно идти в лоб, но с чем? Легенду Дженсен не готовила, рассчитывая на более гибкий сценарий. Она перебирала варианты. Что может заставить пожилого одинокого ученого открыть дверь незнакомой женщине и поговорить с ней? Любопытство? Ностальгия? Обида? Дженсен зацепилась за последнее предположение. По тем данным, которые откопал Притчард, карьера Коула после закрытия «Белой спирали» не задалась — он не сделал большого имени, работал в рядовых лабораториях и тихо ушел на пенсию. Возможно, в нем еще тлела обида на несправедливость мира и на то, что его усилия никто официально не отметил. Дженсен глубоко вдохнула, выпрямилась, прошла к парадной двери, стараясь вести себя естественно, и нажала на кнопку звонка. Прошло около тридцати секунд, затем послышались шаги, щелчок, и дверь приоткрылась на ширину цепочки. В проеме стоял мужчина лет семидесяти, но выглядящий значительно моложе своего возраста: высокий, прямой, с густыми седыми волосами, аккуратно зачесанными назад, и умными внимательными глазами за очками в тонкой металлической оправе. — Да? — спросил он, не скрывая легкого удивления. — Добрый день, доктор Коул? — начала Дженсен. — Меня зовут Сара Митчелл. Я журналистка, пишу цикл статей о... о качестве жизни ученых-пенсионеров, особенно тех, кто посвятил себя узкоспециализированным, важным, но не всегда публичным исследованиям. Мне сказали, что вы живете в этом районе, и я подумала... не могли бы вы уделить мне немного времени? Мне бы хотелось услышать ваше мнение, вашу историю. Она сама понимала, насколько эта нелепая и составленная на скорую руку легенда не выдерживает критики: журналистка, которая каким-то чудом нашла его дом и притащилась сюда без предварительной договоренности и с туманной темой. Но что оставалось? Дженсен надеялась на человеческий фактор — на скуку, желание пообщаться, ностальгию. Она смотрела ему в глаза, стараясь не моргнуть. Коул изучал ее несколько секунд, потом усмехнулся. — Журналистка? — переспросил он. — Не припомню, чтобы меня кто-то предупреждал. И как вы нашли мой адрес? — Через открытые архивы научных публикаций и базы данных конференций, — быстро соврала Дженсен, продолжая улыбаться. — Это часть моей работы — находить людей, о которых незаслуженно забыли. Ваши работы по эпигенетическим модификаторам до сих пор цитируются. Мне показалось важным узнать, как живут те, кто стоял у истоков. Он покачал головой. — У истоков... Да, было дело. Обычно ко мне никто не приходит, разве что почтальон. Он снял цепочку, и дверь открылась полностью. — Ну, что ж, раз уж вы пришли... Входите. Только, пожалуйста, без диктофонов и камер. Я не люблю, когда меня записывают. — Конечно, — поспешно согласилась Дженсен, проходя внутрь. — Только беседа. Внутри дом был обставлен со вкусом, но без вычурности: книжные полки до потолка, несколько картин на стенах, надежная и изящная мебель. — Проходите в гостиную, — сказал Коул, указывая на арку справа. — Присаживайтесь. Кофе предложить? Или чай? — Чай, если не затруднит, — ответила Дженсен, следуя за ним. Она села в кресло у камина. Гостиная подчеркивала основное увлечение хозяина — много книг, удобные кресла, большой рабочий стол, заваленный бумагами. Коул исчез на кухне и через пару минут вернулся с двумя фарфоровыми чашками на подносе. Поставил одну перед Дженсен, другую взял себе и устроился в кресле напротив. — Ну, мисс Митчелл, о чем вы хотели поговорить? О «качестве жизни»? — сказал он с легкой иронией. — В деньгах не нуждаюсь, здоровье чуть пошаливает, но скучать не приходится. Читаю, пишу кое-что для себя, иногда консультирую бывших коллег. Чего еще желать? — Это замечательно, — кивнула Дженсен. — Но меня интересует и... как бы это сказать.... ощущение завершенности. Вы посвятили жизнь науке. Чувствуете ли вы, что ваш вклад оценили по достоинству? Что о вас кто-то помнит? Коул откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Оценили? — тихо фыркнул он. — В науке, мисс Митчелл, оценка — понятие относительное. Можно сделать открытие, которое перевернет мир, и остаться в тени. А можно всю жизнь собирать данные для чужого триумфа и получить медаль за верную службу. Я... был скорее собирателем данных. Генетика — это не столько громкие открытия, сколько тонны рутины: расшифровка последовательностей, анализ мутаций, ведение протоколов. Без этого фундамента никаких прорывов не бывает. Он говорил спокойно, но Дженсен уловила обиду — тихую, давно превратившуюся в философскую горечь. — А были ли в вашей карьере проекты, которые вы считали по-настоящему важными? Которые могли бы изменить... многое? — осторожно спросила она. Коул уставился на ее руки, потом на глаза, что-то прикидывая и явно вычисляя. — Были, — сказал он после паузы. — Один в особенности. Совершенно новый, амбициозный. Мы работали на самой грани возможного или даже за гранью. Но... обстоятельства сложились против. Лаборатории закрываются, проекты сворачиваются, наработки отправляются в утиль. Особенно если проект был... спорным. — Спорным? — мягко переспросила Дженсен, чуть наклоняясь вперед. — Из-за этических моментов? — Этических, финансовых, политических, — махнул рукой Коул. — Генетика всегда на особом счету. Особенно тогда, в девяностые. Границы размывались, деньги текли рекой, а контроль... контроль был своеобразным. Можно было многое сделать и многое уничтожить, когда становилось слишком жарко. Дженсен медленно кивала, делая вид, что просто сочувствует. — Уничтожить? Это же ваша интеллектуальная собственность, это трагедия для исследователя. Неужели не было резервных копий, архивов? Коул посмотрел на нее с подозрением. — Вы уж очень глубоко копаете для статьи о качестве жизни, мисс Митчелл. — Простите, — Дженсен тут же отступила, смущенно улыбнувшись. — Это профессиональная деформация. Журналисты всегда лезут не в свои дела. Мне просто интересно, как ученые переживают такие потери. Это же часть вашей жизни. Он помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику. — Резервные копии были, — наконец сказал он, будто решившись. — Но не у нас. Протокол требовал передачи всех исходных данных и результатов в централизованное хранилище. На случай... ну, на случай катастроф, конфликтов, любых непредвиденных обстоятельств, чтобы работа не пропала. Это была разумная мера. Хотя, — он усмехнулся, — в нашем случае она скорее помогла тем, кто пришел после нас, чем нам самим. — А это хранилище... оно существует до сих пор? — спросила Дженсен, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как естественное продолжение темы. Коул снова пристально посмотрел на нее, прищурившись. — Существует, — ответил он медленно. — Но это не публичное место. Туда нет доступа у... журналистов и даже у большинства ученых. Это собственность корпорации, а корпорации, мисс Митчелл, очень ревностно охраняют то, что им принадлежит. Особенно то, что связано с... неудачными экспериментами. Или с теми, что слишком хорошо удались. Он замолчал. Дженсен понимала, что балансирует на грани — еще один неверный шаг, и он попросит ее уйти. Но она хотела узнать больше. — Корпорация... «Версалайф»? — тихо спросила она. Коул не ответил, но его молчание звучало как полное признание. Он отвел взгляд, уставившись в пустой камин. — Я думаю, на сегодня нашей беседы достаточно, мисс Митчелл, — холодно сказал он. — У меня, к сожалению, другие дела. Я благодарен вам за интерес, но... полагаю, ваша статья не нуждается в таких специфических деталях. Дженсен выпрямилась. Генетик уже что-то заподозрил. Еще минута, и он захлопнет дверь перед носом, заблокируется в своем кабинете и наберет номер, который выведет на нее совсем не местных полицейских. Каждая секунда промедления работала против нее. Он видел в ней не журналистку, а угрозу. Уйти сейчас означало сдаться, а сдаваться Дженсен не любила. Этот человек, сидящий в уютном кресле в аккуратном доме, десятилетиями хранил в голове схемы, по которым детей превращали в расходный материал. Если она сейчас развернется и выйдет, эта нить оборвется навсегда. Архив «Версалайф» вне досягаемости, а здесь прямо перед ней сидела живая база данных, пусть и поврежденная временем, условностями и страхом. Дженсен ненавидела этот прием, ненавидела непредсказуемые волны последствий и ту липкую пелену, которая ложилась на сознание после. Использовать КАСИ на гражданском, да еще старике — из разряда тех решений, после которых несколько дней чувствуешь себя грязной и никак не можешь отмыться. Притчард будет в ярости, если ему придется стирать следы ее вторжения. А ему придется. Дженсен едва заметно вздохнула и активировала модуль. Мир не изменился визуально, но наполнился оттенками: температура кожи Коула, микродрожь в пальцах, лежащих на подлокотнике, малейшие изменения в тонусе лицевых мышц — все сложилось в живую пульсирующую карту его состояния. Модуль отловил страх, но не панический: скорее, глубокое укоренившееся подозрение. И под ним — слой чего-то твердого, почти циничного. — Доктор Коул, — заговорила она, негромко, но непрошибаемо убедительно, проламывая все рациональные барьеры. — Вы правы, я не журналистка. Я здесь, потому что знаю о «Белой Спирали». Знаю, что вы искали ключ. Генетический ключ к симбиозу. И знаю, что вы его нашли. Ценой, которую до сих пор скрывают. Коул попытался отвести взгляд, но не смог, и сжал подлокотник в попытке ухватиться за что-то реальное в неуловимо изменившемся пространстве. Модуль мягко, но неумолимо давил на самые уязвимые точки его психики — не на страх разоблачения, а на что-то более глубокое: на профессиональную гордость, похороненную под слоем лет, на жгучее любопытство, которое когда-то им двигало, на желание, чтобы его вклад наконец-то признали, пусть и таким извращенным способом. — Я... я не знаю, о чем вы, — медленно ответил он. — Проект закрыли. Я уже сказал. — Вы сказали о протоколах, об архивах, — настаивала Дженсен. — Вы не сказали о материале. О живом материале. О детях. У Коула задергался глаз. Он потянулся к чашке, рука дрогнула, фарфор зазвенел о блюдце. — Это были... не дети в привычном смысле, — признался он. — Это были субъекты с высоким потенциалом адаптации. Мы искали ключ к симбиозу. — Симбиозу с чем? — С кибернетикой! — рявкнул Коул с горьким раздражением ученого, чью работу не поняли. — Организм отторгает инородное тело. Иммунный ответ, нейронные конфликты, психоз отторжения. Нам нужно было найти, а лучше — создать генотип, который бы не видел в имплантах угрозы. Который бы воспринимал их как... как продолжение себя. С самого начала. Дженсен чувствовала, как под тонкой настройкой КАСИ его сопротивление трескается как лед под равномерным давлением: страх смешивался с давней профессиональной манией, и эта смесь делала его уязвимым. — И как вы искали этот генотип? — Методом проб и ошибок, — прошипел он. — Что вы хотите услышать? Что мы перебирали варианты? Так и было. Сначала пытались индуцировать мутации у взрослых особей. Бесполезно. Система слишком ригидна. Потом поняли — чем моложе организм, тем пластичнее нейронные пути, тем проще обмануть иммунитет. Так мы спустились по возрастной шкале. Коул теперь говорил быстро, почти скулил, слова лились, подгоняемые невидимым давлением: о поисках нужной генетической последовательности, которая позволила бы нервной ткани и кибернетике срастись без фатального глиоза, о первых попытках внедрить искусственную мутацию ретровирусами — провал, массовая гибель на ранних стадиях. — Дети, — повторила Дженсен. — Субъекты! — почти крикнул он. — Их... поставляли. Они все равно умерли бы. Бездомные, сироты, отбросы. Никто не искал бы их, даже если бы мы не взяли. Мы давали им цель, шанс быть частью чего-то большего. — Сколько? — перебила она. Коул заморгал, губы задрожали. — Счет шел на сотни, возможно, больше, — простонал он. — Статистику вел Беррис. Идеальных сочетаний не находили. Организм либо отторгал импланты-заготовки, либо впадал в вегетативное состояние, либо погибал от системного коллапса. Мы поняли, что нужно идти глубже. На уровень эмбрионального развития. Создать организм, с самого начала запрограммированный на симбиоз. Это был следующий этап, но мы не успели. Дженсен подавила волну тошноты. Этот человек в аккуратных очках и с седыми волосами рассуждал о «расходном материале» с холодной эффективностью инженера, сортирующего бракованные результаты. И она, сидя здесь и вымогая признание у монстра не менее подлым и агрессивным способом, чувствовала себя соучастницей, еще одним винтиком в той же бесчеловечной машине. — Но не все погибли, — продолжила она, удерживая тон в той же нейтральной, втягивающей в доверие плоскости. — Были же успешные образцы. Те, кто выжил. Ведь без этого весь эксперимент терял смысл. Ваша работа не могла быть напрасной. — Образцы... да. Дженсен видела перед собой не человека, а схему, машину по производству кошмаров, лишенную даже тени раскаяния. И это позволяло давить дальше. — Вы сказали, результат был. Коул закашлялся, лицо покраснело. — В девяностых... два протокола показали частичный успех. Нейронная интеграция прошла. Но один субъект... получил необратимые повреждения высшей нервной деятельности. Вегетативное состояние. Его куда-то вывезли. Другой, почти идеальный... выжил. Полная интеграция. Он исчез. Старик съежился, непроизвольно потянувшись к левой стороне груди. Модуль зафиксировал скачок давления, участившееся сердцебиение, но Дженсен не могла остановиться — да уже и не хотела. — А позже? — продолжала допытываться она. — После пожара? Исследования продолжались. Где? — Это... это была уже не моя работа, — выдохнул он, морщась от боли. — Меня допустили только к начальной стадии, к подготовке генетического материала. Потом отстранили. Полностью. Говорили, протокол слишком ценен, чтобы рисковать. Но я знаю, что они использовали наработанные данные. И что они добились результата. В 2018-м. В Неваде. — Где, Рэймонд? — вопрос Дженсен звучал уже как констатация, ожидающая подтверждения. — Где они это сделали? Где хранятся данные сейчас? Лаборатория. Назовите место. — Нева... Невада. Комплекс «Кронос»... недалеко от старого испытательного полигона. Замаскирован под геологическую исследовательскую станцию. Координаты... Он с трудом выдохнул длинный скомканный адрес — координаты, номер шоссе, ориентиры, потом задохнулся, лицо из красного стало серым. — Блок D... архивный сектор... все данные должны быть там... Коул схватился за край стола, попытался встать, но не смог. Он тяжело и нелепо рухнул на колени, задев книжную полку. Несколько книг с грохотом упали на пол. Протокол отслеживал жизненные показатели: пульс рваный, аритмичный, давление падает. Острый коронарный синдром. Счет пошел на секунды. Дженсен отключила КАСИ. Эффект проявился мгновенно и уродливо. Давление, которое искусственно поддерживало Коула в состоянии гипнотической откровенности, исчезло. Его сознание, резко вернувшись в реальность, должно было столкнуться со всем сразу: с пониманием того, что он только что наговорил, с наличием посторонней женщины в своем кабинете, с грузом лет и страха. Дженсен затошнило от стыда и отвращения. Лежащий на полу Коул хватал ртом воздух. Отточенный годами инстинкт кричал: оцени ситуацию, контролируй ущерб — у него в доме наверняка есть лекарства, нитроглицерин, можно попытаться реанимировать. Но даже если удастся — что потом? Он придет в себя, все вспомнит, поднимет на уши округу — это громкий скандал, в котором Интерполу придется либо спасать ее, что потянет за собой неудобные вопросы, либо открещиваться, а «Джаггернаут» не факт, что вообще поможет. Любой допрос, любая проверка — конец всему. И он — тварь. Он спокойно говорил о детях, как о расходном материале. Мир станет чище без него. Но она не была палачом. Не такой. Пока Дженсен колебалась и пыталась отдышаться, время текло. Десять секунд. Пятнадцать. Коул уже не хрипел. Двадцать секунд. Шансы на успешную реанимацию таяли с безумной скоростью. Даже если она сейчас бросится искать лекарства, даже если начнет непрямой массаж — она его не спасет, а только затянет агонию и гарантированно попадет в поле зрения скорой, а потом и полиции... Все закончилось. Дженсен сдавленно выдохнула и резко встала, почти машинально осматриваясь. Она взяла его чашку и свою, отнесла на кухню, вылила остатки чая в раковину, тщательно отмыла фарфор и поставила на сушилку. Все должно выглядеть так, будто он был здесь один. Последний взгляд на тело. Ничего не трогать. Ничего не брать. Дженсен вышла из кабинета, прикрыла дверь, прошла по коридору к парадной и прислушалась: на улице было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака. Она покинула дом, убедившись, что щеколда за ней закрылась самостоятельно. Ее никто не заметил. Дженсен свернула за угол, потом еще раз, затерялась в сети тихих переулков, только сейчас позволив себе ускорить шаг, добралась до арендованной машины, села за руль, завела двигатель. Когда первый перекресток остался позади, Дженсен схватилась за руль обеими руками и один раз глухо стукнулась лбом о дугу рулевого колеса. — Фрэнсис. — Я здесь. Он сразу понял, что дело закончилось одним из самых паршивых вариантов. — Нужна зачистка по двум точкам, — попросила Дженсен. — Пенсильвания, домовая сеть целиком, все внутренние и внешние камеры наблюдения в радиусе двух кварталов, возможно, еще и на соседних улицах. Временной промежуток с пятнадцати тридцати до текущего момента. На том конце послышалось быстрое постукивание по клавиатуре, затем негромкое, но выразительное ругательство. — Прямо так? Без предварительных ласк и цветов? Ладно, понял, сделаю. Что еще? — Каршеринг. Иллинойс, номер машины LA-44798. Здесь, в Пенсильвании, номер VKN-8821. Все логи аренды, GPS-треки, данные об активации и деактивации. Сотри все, что можно. Притчард фыркнул, но Дженсен слышала, как клавиши застучали быстрее. — Похороню все в общем шуме. Делаю. Жди. Он не спросил, что случилось, ориентируясь на тон ее голоса. Через несколько минут Притчард вышел на связь снова. — Домовая сеть Коула — лежит. Архив за последние четыре часа — перезаписан и почищен. Каршеринг... — он задержался на секунду. — Готово. Куда ты теперь? Дженсен проехала перекресток, свернула на более широкое шоссе, ведущее к деловому району. — Исследовательский центр «Кронос» в Неваде. Официально занимается геологическими изысканими, но это прикрытие. Мне нужны все доступные данные: схемы, система безопасности, расписание, все. — «Кронос»... — Притчард что-то бормотал себе под нос, уже погружаясь в поиск. — Это уже интереснее, чем психбольницы. Дай что есть. Она продиктовала адрес. — Получил, копну. Схемы, если они вообще есть в открытом доступе, будут устаревшими. Системы охраны у таких объектов обычно кастомные, с минимальным внешним подключением. Скину тебе то, что найду. Координаты уже есть, кидаю. Он сбросил ей геометку в пустынной местности Невады, примерно в ста километрах от ближайшего мало-мальски значимого населенного пункта. — Приняла. Как только что-то будет по безопасности — сразу мне. Особенно интересует блок D. — Блок D, — повторил он. — Будет. А сейчас — вали оттуда быстрее. Машина выехала на дорогу к бизнес-центру. Дженсен оставила ее в том же кармане, откуда взяла, не стараясь парковаться ровно. Пусть ее штрафуют или эвакуируют — к тому моменту след от машины уже должен будет раствориться в цифровом небытии благодаря Притчарду. Лифт плавно понес Дженсен наверх, на вертолетную площадку. Малик, как и обещала, ждала наверху, прислонившись к кофейному автомату у выхода на бетонное поле. Фарида выбросила стаканчик. — Все? — спросила она. — Не совсем. Нужно лететь в Неваду. Сейчас. Малик кивнула, ничуть не удивившись. — Координаты? — Пока что курс на юго-запад, в пустыню. Взлетим — все расскажу. — Садись, — сказала Фарида, уже забираясь в кабину. — Только учти, горючее не безгранично. Придется искать что-то по пути обратно. Ты уверена? — Да. Дженсен забралась внутрь, захлопнув за собой дверь, и осталась стоять, держась за поручень у перегородки кабины. Двигатели взревели, набирая обороты, и машина плавно оторвалась от бетонной площадки. Город под ними превратился в набор разноцветных пятен, однообразные поля Среднего Запада быстро сменились более четким рисунком автострад, а потом и вовсе уступили место коричневато-желтым пространствам, прорезанным лентами шоссе и одинокими горными хребтами. Дженсен сдала Фариде координаты. — Все в порядке? — спросила Малик. — Нет, — отрезала Дженсен. — Но лететь нужно. — Поняла. Фарида приняла данные, и развернула машину на новый курс. — Это в трех часах лету, если гнать, — сказала она. — И далеко от любых приличных посадочных полос. Там только пустыня и скалы. Ты хоть скажешь, что мы там ищем? — Лабораторию. То, что от нее осталось. — Ладно, — кивнула Малик. — Главное, чтобы там не ждали в гости. Перелет занял чуть больше трех часов. Притчард за это время прислал пакет данных со спутниковыми снимками объекта «Кронос». Снаружи — несколько невысоких построек из серого бетона, ангары, пара вышек с антеннами, огороженная территория, дорога, уходящая в пустыню: похоже на заурядный геологоразведочный пункт, если не присматриваться к плотности ограждения по периметру. Когда до цели оставалось около сотни километров, Дженсен наклонилась вперед, положив руку на спинку кресла Малик. — Фарида, — сказала она, не отрываясь от данных. — Подход будет нестандартным. Не садись на их территорию и даже близко не подлетай. Мне нужно, чтобы ты нашла удаленное место для посадки и открыла мне люк. Малик резко повернула к ней голову. — Ты шутишь? Сбросить тебя как мешок с картошкой посреди пустыни? Нафига? — Чтобы тебя не засекли. Там могут быть ПВО малой дальности или радары, способные засечь такую машину. — А мне нужно, чтобы мой пассажир не разбился о скалы, — парировала Малик. — У меня есть «Икар», Фарида. Для этого он и создан. Фарида что-то тихо проворчала. — Черт возьми. Ладно, — согласилась она. — Но если ты свернешь себе шею, я приду и добью тебя лично, чтобы не мучилась. — На твое усмотрение, — ответила Дженсен. — Потом найди себе укрытие и жди сигнала. Я выйду на связь, когда буду готова к эвакуации. Малик поджала губы. — Я не таксист, чтобы просто бросать тебя в пустыне, а потом чесать в затылке. Я могу подобраться ближе, обеспечить огневую поддержку, если что... — Нет, — отрезала Дженсен. — Тебя там быть не должно. Никакого «ближе». Если не выйду на связь через шесть часов — улетай. — Шесть часов — это долго. Они могут тебя найти раньше. — Тогда тем более улетай. Не вытаскивай меня. — Ты мне не начальник, — буркнула Малик, но больше не спорила. Когда до точки высадки осталось меньше минуты, Фарида сбросила высоту, машина пошла почти впритирку к склонам гор, используя рельеф как прикрытие. — Готовься, — крикнула она. — Сбрасываю скорость до минимума, высота — сто двадцать метров. Буду ждать в двадцати километрах к востоку, в каньоне. Сигнал — на прежней частоте. Люк открою на десять секунд. Не тормози. Падение заняло секунды. «Икар» сработал почти бесшумно — серия микроимпульсов, гашение инерции, перераспределение энергии удара. Малик, не задерживаясь, рванула прочь, быстро растворяясь в ночи. Дженсен поднялась, отряхнулась. Местность была пустынной, каменистой, изредка попадались чахлые кусты. В нескольких километрах впереди за низкими холмами виднелось скопление тусклых огней — комплекс. Притчард вышел на связь примерно через сорок минут. — Данные по комплексу, — сообщил он. — Свежих подробных планов нет, все засекречено покруче, чем я думал. Комплекс большой, несколько зданий, ангары, периметр двойной. Внешне и правда смахивает на геологоразведку, но вот мощность энергопотребления, которую я выцепил из косвенных источников... она не для буровых установок. Скорее для серверной фермы или лабораторного оборудования высокой мощности. По мере приближения начали проступать детали. Дженсен присмотрелась: забор из сетки-рабицы высотой под три метра, сверху — спирали колючей проволоки. Через каждые пятьдесят метров — вышки с прожекторами и камерами. — Где там у них «блок D», я понять не смог, но смотри на центральное здание, самое большое, — продолжил Притчард. — По инфракрасным снимкам — у него аномально низкая тепловая сигнатура для такого размера. Возможно, основная часть уходит под землю, там лучше термоизоляция. Охрана — «Тарвос Секьюрити», контрактники, не самые отбитые, но и не элита. Из автоматики — системы видеонаблюдения по периметру, датчики движения, возможно, встретятся, тепловые и сейсмические на подступах. Внутри — не знаю. Данных нет. Защита выглядела серьезной, но не абсолютной: укрепленный периметр объекта, который должен выглядеть как минимум легальным. У главных ворот — два охранника в серой униформе, недалеко от них припаркован патрульный электрокар. Все выглядело... рутинно. Слишком рутинно для места, где, по словам умирающего генетика, хранились архивы чудовищных экспериментов. И в этой рутине должна была найтись и слабость: система работала на отпугивание случайных туристов, геологов-любителей или журналистов, но не на защиту от целенаправленного профессионального вторжения. Дженсен нашла мертвую зону минут через двадцать наблюдения — выбор пал на участок забора за углом одного из ангаров, где камера смотрела на подъездную дорогу, а луч прожектора скользил мимо с интервалом в тридцать секунд. У нее созрел рискованный и очень наглый план, рассчитанный на то, что охрана внешнего периметра не ожидает атаки в светлое время суток от одиночного нарушителя: маскировка, бесшумное движение, перелезть через забор в слепой зоне между датчиками движения. Дождавшись, когда патруль скроется за углом дальнего ангара, а прожектор на ближайшей вышке начнет плавный разворот в противоположную сторону, Дженсен активировала системы. Индикатор заряда в углу зрения пополз вниз, но медленно и предсказуемо. Она подобралась к забору в паузе между проходами прожектора, проверила сетку — не под напряжением, от нее не фонило. Дженсен дважды полоснула по ней клинком, прорезая путь — квадрат получился достаточно большим, чтобы протиснуться. Она придержала отрезанный кусок сетки, пролезла внутрь и загнула его на место, зацепив края. С пяти шагов эта дыра не бросалась в глаза. Маскировка отключилась, запас энергии упал, но не критично. Прожектор снова прошел мимо, осветив пустой участок забора. Патруль повится здесь снова через четыре минуты, если она не ошиблась в расчетах. Дженсен тут же прижалась к бетонному фундаменту одного из низких вспомогательных зданий — блока технических помещений с кучей вентиляционных решеткок и труб. Прямо перед ней через двадцать метров асфальтированной дорожки возвышалось центральное здание — двухэтажное строение из серого бетона с плоской крышей, утыканной спутниковыми антеннами. Над главным входом висела скромная вывеска: «Станция геологических изысканий №7. Доступ по пропускам». Вокруг кипела почти неестественная для вечера активность: где-то хлопнула дверь, завелся двигатель грузовика, два техника в комбинезонах тащили какой-то ящик к ангару, пара человек в лабораторных халатах вышли покурить у бокового входа, у грузового дока стоял белый фургон с логотипом поставщика лабораторного оборудования, и его водитель в синем комбинезоне подписывал документы у принимающего охранника. Где-то вдалеке раздались негромкие голоса сменяющейся охраны. Откуда-то из вентиляции тянуло... стерильной чистотой. Не пылью и машинным маслом, как в ангаре, а именно чистотой лаборатории.