117. Всего пять слов

Полученное знание нужно было отложить. Запечатать. Убрать подальше, подумать об этом «потом», иначе она не сдвинется с места. Не сейчас. Позже. В Праге. Если хватит смелости вернуться к этим мыслям вообще. Дженсен резко вдохнула и поднялась. Первое правило — прибраться за собой. Сессия все еще была открыта, но историю активности Дженсен не могла стереть без риска запустить процедуру диагностики. Лучшее, что она могла сделать — ничего больше не трогать и понадеяться, что ее запросы спишут на небрежность и избыточное любопытство какого-нибудь уполномоченного техника. Дженсен вышла из операторской, и синий свет дата-центра казался теперь мертвым, враждебным. Она пригнулась, оценивая траекторию движения турелей: одна медленно скользила по рельсам вдоль дальней стены, другая замерла, сканируя сектор у входа. Лазерные решетки мигали с неизменным интервалом. Возвращаться обратно пришлось той же дорогой — через лифт, мимо камер, турелей и сигнализации. Дождавшись, когда ближайшая турель развернется к ней боком, Дженсен рванула вперед, прижимаясь к серверным стойкам. Лучи решетки она миновала, упав на пол и перекатившись под ними в тот миг, когда паттерн сканирования на секунду изменился. Не до конца заживший бок заныл, но боль ощущалась фоновой и неинтересной. Вентиляционный лаз Дженсен выбрала тот же самый, через который сюда попала, втянулась внутрь, прикрыла решетку за собой и поползла назад по темному лабиринту, повторяя весь путь в обратном порядке. Вправо. Прямо. Наверх. Не шуметь. Левее. Всего лишь пыльный туннель, ведущий к выходу. Обратная дорога по вентиляции показалась короче, но более душной — потоки воздуха казались теперь ядовитыми, пропитанными мельчайшими частицами той лжи, что хранилась в железе, которое они должны были охлаждать. Дженсен вылезла в техзал, поставила решетку на место и спустилась по платформе. Колесики оставили слабые прочерки на пыльном полу — она откатила ее примерно туда, откуда взяла, стараясь совместить следы. Лифт на уровне D по-прежнему стоял с открытыми дверями. Дженсен нажала кнопку возврата, и подъем на поверхность казался ей бесконечно долгим. Когда двери открылись, она прислушалась: из коридора доносились голоса. — ...ничего, блин, абсолютно. Датчик опять глючит. — Надо бы отписать в техподдержку, а то нам каждый раз бегать. — Забей, они все равно ответят через месяц. Дженсен выждала, пока голоса не смолкнут, и выскользнула из лифта. Коридор пустовал, свет по-прежнему горел ярко, но люди в халатах отсюда окончательно разошлись — должно быть, уже глубокая ночь. Теперь — только вверх. Она поднималась по лестницам, не отвлекаясь на этажи, которые уже изучила — через минус второй этаж, потом мимо комнаты охраны, где на мониторах мелькали те же унылые картинки. Дженсен шла быстрее, уже не обращая внимания потенциальные места, где можно попробовать поковыряться в защите комплекса, и тратила время только на то, чтобы спрятаться от патрулей. На минус первом техник что-то собирал у открытого щита спиной к коридору. Она проскочила мимо, когда он полез за инструментом. Лестница на первый этаж. Холл. И здесь ее чуть не накрыли. Дженсен уже почти выбралась наверх, когда услышала приближающиеся голоса из-за угла — двое, смеясь, шли прямо к лестнице. Она прижалась к стене в глубокой нише, где висел огнетушитель и стояла урна, и замерла. Охрана поднялась наверх, на административный этаж. Как только наверху хлопнула дверь, Дженсен проскочила холл по диагонали и нырнула в знакомый узкий коридор, ведущий к запасному выходу. Замок, который она взломала при входе, сработал, и дверь открылась. Она выскользнула наружу, в темноту, и тут же прикрыла дверь за собой — пусть хотя бы снаружи выглядит так, что это место никто не трогал. Прожекторы по периметру резали темноту резкими белыми конусами, создавая контрастные зоны ослепительной яркости и глубоких теней. Между ней и дырой в заборе — открытое пространство. Дженсен пробиралась назад короткими перебежками от одного укрытия к другому: контейнер, штабель ящиков, тень от водонапорной башни. Один раз луч прожектора прошел совсем рядом, и она вжалась в бок грузовика. Дыру в заборе пока никто не обнаружил. Дженсен протиснулась сквозь нее, острые концы проволоки зацепились за куртку, ткань порвалась с характерным треском. Черт. Дженсен вырвалась, оставив клочок синтетики на заборе, и побежала зигзагами от одного крупного камня к другому — триста метров открытой местности до относительной безопасности. Только когда комплекс скрылся за первым пологим холмом, превратившись в скопление тусклых огней позади, она позволила себе остановиться и связаться с Фаридой. — Малик. Фарида ответила почти сразу с легким шипением помех. — Слышу. Где ты? — Вне периметра, примерно в километре на юго-восток от западного угла ограждения, — ответила Дженсен. — Откуда сможешь меня забрать? — Пять километров на северо-запад. Там будет сухое русло, я спряталась под скальным козырьком. Координаты кину. HUD отрисовал новую метку примерно в часе пути. Дженсен тут же возмутилась тем, что Фарида сократила безопасное расстояние в четыре раза, наплевав на просьбу держаться подальше и никак не предупредив. — Ты же сказала «двадцать», — буркнула она. — Я передумала. Дженсен только вздохнула, сворачивая в сторону метки. — Приняла. Не высовывайся. — Ага, буду тут вязать носки, пока ты по пустыне бродишь, — иронично парировала Малик. — Иди уже. Дженсен не стала отвечать и переключила канал. — Притчард. — Я здесь, — он говорил спокойно, но явно ждал ее звонка. — Я жива, возвращаюсь. Все чисто. Притчард услышал все, что было между строк: не спрашивай. Не сейчас. — Жду, — так же коротко ответил он перед тем, как отключиться. Дженсен пошла дальше, к точке встречи. Ветер шелестел сухой травой, вдалеке за холмами протяжно и тоскливо выл койот. Через полчаса пути она наконец разрешила себе закурить. Опасность, казалось, осталась позади. От вспышки зажигалки с перепугу шарахнулась в сторону маленькая ящерица. Дженсен беззвучно фыркнула. Еще через полчаса она вышла к обрывистому сухому руслу. В тени высоких скал внизу угадывался темный силуэт СВВП: основные огни погашены, дверь в салон приоткрыта. Дженсен спустилась по осыпающемуся склону и подошла к машине. Фарида сидела на корточках у открытого люка, что-то проверяя в панели шасси. Услышав шаги, она подняла голову. — Все в порядке? — спросила Малик, осматривая Дженсен с головы до ног: порванная куртка, растерянное выражение лица. Дженсен кивнула, не глядя ей в глаза, и прошмыгнула в салон. — Да. Все прошло хорошо. Летим домой. Малик еще секунду постояла, глядя ей вслед, затем закрыла панель и забралась в кабину. Машина плавно оторвалась от земли, поднялась над краем каньона и, не включая ходовых огней, развернулась на восток. — Нужно будет сесть на дозаправку, — сказала Фарида, ткнув в приборы. — Над Атлантикой не свалимся, но и до Праги на одном баке не дотянуть. Есть вариант в Исландии — быстро и без лишних вопросов. — Хорошо, — тихо отозвалась Дженсен из салона. Потом, будто вспомнив, добавила: — Сколько за топливо? Малик фыркнула. — Да забей. Я же пошутила. Не за что брать. — Нет, — заупрямилась Дженсен. — Не забью. Сколько? Фарида посмотрела на подругу через отражение в стекле кабины и увидела усталость, которую не скрыть, и глубокую отстраненность, граничащую с пустотой и отчаянно требующую хоть какой-то формальности, простой и понятной транзакции, которая вернет все на свои места. Дженсен говорила не о деньгах: она пыталась что-то делать, что-то решать, что-то контролировать, чтобы не думать о чем-то страшном. — Ладно, — сдалась Фарида. — Половину стоимости заправки. Я скину цифру позже. А там сама решай. Для меня это, честно, тоже было приключением. Сидеть в пустыне и ждать, когда моя подруга вылезет из какой-то дыры в земле — не самый частый контракт. Дозаправка в Исландии прошла быстро и без происшествий — маленький частный аэродром, ночная смена, сонные техники. Дженсен не выходила из салона. Малик расплатилась, и они снова поднялись в воздух. Остаток полета Дженсен дремала урывками. Прага встретила их хмурым небом и моросящим дождем. Малик, связавшись с диспетчерской «Аэро-веста», получила разрешение на посадку и аккуратно вернула машину на ту же площадку, откуда они улетали, казалось, целую вечность назад. Двигатели затихли. — Все, дома, — констатировала Фарида, отстегивая ремни. — Ты... куда? На работу? Домой? — Домой, — тихо ответила Дженсен, уже поднимаясь. — Эй, — окликнула ее Малик. Дженсен остановилась. — Если что... если понадобится еще раз куда-то сбросить тебя с неба или, наоборот, выловить... звони. Дженсен впервые за много часов улыбнулась. — Спасибо, Фарида. За все. — Не за что. Дженсен снова коротко кивнула, спустилась по трапу на сырой бетон площадки, сунула руки в карманы куртки и пошла к выходу с территории, к городу, к своей квартире, к Притчарду — к жизни, в которую она теперь возвращалась совсем другим человеком, даже сама еще не понимая, насколько. Притчард встретил ее чуть ли не у порога, оглядел с ног до головы. — Целая, — констатировал он. — И похоже, на своей шкуре протестировала все пылесборники Невады. Дженсен молча сбросила куртку на вешалку, начала расшнуровывать тяжелые ботинки. — Живая, — добавила она через секунду, как будто вспомнив, что нужно дополнить его реплику. — Все прошло по плану? — спросил Притчард. Он ждал отчета, но не настаивал. — Да, — ответила Дженсен, сосредоточившись на узле шнурков. — Зачистка по Коулу прошла? — Прошла. Никаких всплесков в полицейских сводках по тому адресу нет. Классифицировали как естественную смерть. А по «Кроносу»? Она поставила ботинки на привычное место у стены, пожала плечами и прошла в гостиную. Притчард не отставал. — Дженсен, — докапывался он. — Что там было? Что ты нашла? — Ничего, — слишком быстро ответила она. — Лаборатория. Пустышка. Ничего полезного. Притчард разочарованно вздохнул. — Ты врешь, — заявил он. — Хуже того — ты врешь плохо. Ты выглядишь так, будто тебя вывернули наизнанку, пропустили через мясорубку и собрали обратно, забыв половину деталей. Тебя нет. — Я здесь, — возразила Дженсен, все еще стараясь не смотреть на него. — Устала и все. Долгий перелет. — Не надо мне этого, — оборвал ее Притчард. — Я не Коллер, чтобы вестись на подобную чушь. Я не буду лезть к тебе в голову, но и слушать откровенный бред тоже не стану. Скажи, что не можешь говорить. Скажи «не сейчас». Скажи «отвали, Фрэнсис». Но не пытайся впарить мне, что все в порядке. Дженсен зажмурилась: он был прав — она врала ужасно, потому что все ресурсы ушли на то, чтобы просто держать себя в собранном состоянии, и на деликатные отмазки ничего не оставалось. — Не сейчас, — наконец буркнула она. Притчард снова вздохнул, на этот раз с облегчением, потому что получил хоть что-то, похожее на правду, пусть и без подробностей. — Ладно. Ладно, черт с тобой. Он не стал настаивать. Последние дней десять — с того момента, как он начал копать в сторону «Белой Спирали» — он замечал, как она снова уходит в себя. Дженсен что-то делала по дому, отзывалась, когда к ней обращались, даже могла привычно с ним поспорить, но внутри словно отдалилась, и любая попытка до нее достучаться встречала глухую непреодолимую стену. Дженсен стала более собранной, но от этой собранности веяло какой-то мертвенностью. Раздражалась она теперь реже, но не потому что стала терпимее, а потому что перестала тратить на это энергию, а сейчас, вернувшись из этой странной поездки, она выглядела опустошенной, словно нашла не ответы, а нечто такое, что эти ответы полностью перечеркнуло. Дергать ее, пытаться заставить рассказать, — Притчард знал по опыту, — бесполезно и даже опасно: она либо взорвется, чего он совсем не хотел, либо замкнется еще сильнее. Дженсен либо сама придет и скажет, когда будет готова, либо так и унесет это с собой в могилу, считая, что защищает его. Необходимость сидеть и безальтернативно ждать, когда она сама решит вылезти из своего кокона или хотя бы просигнализировать о том, что она еще здесь, сводила с ума. Притчард развернулся и ушел на кухню, через минуту вернувшись с двумя кружками чая. Поставил одну рядом с ней. — Пей. А потом иди спать. Дженсен кивнула и взяла кружку. Чай он заварил крепкий, почти горький, без сахара — именно такой, как она пила. — Спасибо, — сказала она. В ванной Дженсен долго смотрела на свое отражение в зеркале, но ничего нового в нем не увидела, и только потом рухнула спать, зная, что Притчард не начнет стучать по клавишам, пока не убедится, что она действительно уснула. Он лишь кивнул ей, когда она плюхнулась на кровать, и продолжил работать. Между ними повисло молчаливое перемирие: он не спрашивает, она не лжет — тяжело, но терпимо. На следующее утро ровно в девять Дженсен была в штабе Интерпола. Подставная почтовая контора выглядела так же уныло, как и всегда. Внизу вовсю кипела работа: аналитики что-то обсуждали, кто-то нес стопку распечаток, у кофемашины собралась небольшая очередь. Все как всегда. Этот мир продолжал вертеться, совершенно не подозревая о том, что она узнала прошлой ночью. Вопреки всем своим устоявшимся привычкам, Дженсен прямо с порога сунулась в кабинет директора. Миллера, как обычно, завалили бумагами, но, судя по его виду, более приятными, чем в прошлый раз. — Дженсен. Рад видеть. Как самочувствие? — В полной готовности, — ответила она, стоя по стойке смирно, хоть он этого никогда и не требовал. — Прошу дать задание. Любое. Зачистку, наблюдение, сопровождение груза — что угодно. Миллер отложил бумаги, скептически глядя на эту внезапную готовность к любой работе. — Я понимаю твое рвение, но протокол есть протокол, — ответил он. — После ранения даже с твоими... системами в поле я могу тебя выпустить не раньше, чем через семьдесят два часа после закрытия больничного. — Я его вообще не открывала. — И зря, потому что мне пришлось делать это за тебя, так что пользуйся передышкой, — посоветовал Миллер. — Никуда я тебя сегодня не отправлю. Нет подходящих задач. Все спокойно. Дженсен не сдавалась, ища хоть какую-нибудь лазейку и возможность что-то делать, чтобы занять голову и не думать ни о чем. — Я могу работать в штабе, — предложила она. — Аналитика, допросы... — Штатных аналитиков хватает, — мягко, но твердо прервал он. — А допрашивать пока некого. Слушай, я вижу, что тебе нужно дело. Вижу, что ты начинаешь киснуть без работы. Поверь, я бы с радостью бросил тебя на что-нибудь сложное, но прямо сейчас такого нет. Мы с тобой уже об этом говорили. Дженсен вздохнула. Миллер говорил искренне, пытаясь найти баланс между правилами и пониманием ее природы, но каждое его слово о «спокойствии» заставляло ее вздрагивать. Спокойствие. Затишье. Пока они там, в своем подземном аду, выращивают следующее поколение. Пока она, их первый удачный эксперимент, вынуждена отсиживаться здесь, потому что какой-то протокол требует, чтобы она закрыла дурацкий не ею открытый больничный. — Ничего? — переспросила она. — Никаких зачисток, наблюдений, проверок? Хоть самая захудалая точка. — Ничего горячего, — покачал головой Миллер. — Пару дней назад наша группа закрыла наркопритон. Сегодня все силы ушли на оформление. Пока все тихо. Он отвлекся на то, чтобы прочитать уведомление на мониторе, махнул на него рукой и снова вернулся к Дженсен. — Слишком тихо, если честно, — добавил он чуть тише, — но это не значит, что нужно бежать искать приключений. Если что-то появится — ты будешь первой, кого я вызову. А пока — займись бумажной работой, проверь входящие отчеты из других отделов, посмотри архив по старым делам. Можешь сходить в тир или к Смайли, но не дальше. Дженсен не стала спорить: он не уступит, да и она понимала — он по-своему прав. Он был начальником, а не психотерапевтом, и его долг — соблюдать правила и не бросать агента, недавно вернувшегося с провальной вылазки, в новую мясорубку без крайней необходимости. — Поняла, — уныло ответила Дженсен и, не дожидаясь дальнейших указаний, развернулась и вышла из кабинета. Она вернулась в общий зал. Входящих заданий — ноль. Рассылки от аналитического отдела — сводки по мелким правонарушениям, ничего значимого. Руки опустились. Впервые за долгое время накатила тяжелая давящая беспомощность. Она столько боролась, предотвращала, спасала, выходила на след, уничтожала узлы заговора, прошла через Инцидент, ад Детройта, падение Шариф Индастриз, бесконечные теракты в Праге и попытку обрушить мир еще раз в Лондоне, разгромила несколько баз, вышла на след Иллюминатов, нашла крота в лице Мэндерли... Ради чего? Чтобы узнать, что она сама — всего лишь успешный протокол под номером, и что где-то там, в чистой стерильной лаборатории, уже создали новое улучшенное поколение? У нее не было и никогда не будет столько ресурсов, чтобы штурмовать «Кронос» и уничтожить архивы — это поднимет на уши половину мира и похоронит и ее, и тех, кто с ней связан. Даже четкого плана, что теперь делать с этой информацией, у нее тоже нет. Казалось, она медленно, по капле, высасывает яд из этой системы, а теперь выяснилось, что яд — это не коррумпированные чиновники или террористические ячейки, а сама идея нового будущего, использующая людей как расходный материал, а затем — как улучшенный строительный блок для следующего поколения. Как остановить прогресс? Как остановить то, что Иллюминаты называют «контролируемой эволюцией»? Как вырвать с корнем идею, которая уже дала всходы в виде нее, двенадцатилетнего вспыльчивого мальчика и младенца, родившегося едва ли год назад? Из доступных ресурсов у нее были Интерпол, который не видел дальше своего носа и сейчас предлагал ей «отдыхать», и «Джаггернаут», который использовал ее как инструмент, а его лидер после обещаний информации снова куда-то пропал. И что вообще планировали делать с ней самой? Последнее, для чего она должна была сгодиться Иллюминатам, если на нее не строили каких-то еще более чудовищных планов — это найти и обезвредить самого Януса. Чертова многоходовка. Чтобы заглушить нарастающее бессилие, Дженсен пошла бродить по штабу — мимо тира, откуда доносились приглушенные хлопки выстрелов, мимо комнаты для брифингов. На пороге лаборатории криминалистики она запнулась. Смайли возился с микроскопом, когда Дженсен заглянула внутрь. Увидев ее, он широко улыбнулся. — Дженсен! Живая легенда вернулась в строй! Слышал, ты брала пару дней. Все хорошо? — Все хорошо, — коротко ответила она, разглядывая разложенные по пластиковым контейнерам вещественные доказательства — какую-то обгоревшую плату, обрывки ткани. — Ага, вижу. Бодрая, как всегда. Чего пришла? Скучаешь по нашему сумасшедшему дому? Дженсен пожала плечами. — Просто решила проверить, что нового. Затишье наверху. — О, да у нас вечное затишье, если не считать бумажной волокиты, — засмеялся Флетчер, откидываясь на стуле. — Вот, например, вчера разбирали дело о краже партии процессоров с завода «Технолекс». Занимательно, конечно, но не то чтобы конец света. А так — да, спокойно. Он говорил быстро и увлеченно, жестикулируя пинцетом. Дженсен слушала, кивая в нужных местах. — А Герреро где? — спросила она, чтобы что-то сказать. — Не видно его. — Эктор? — переспросил Смайли. — А, его, по слухам, опять кинули на какую-то работу под прикрытием, вроде как связанную с контрабандой медицинских препаратов. Где-то на юге, кажется. Он сам толком ничего не сказал, ушел пару дней назад. Интересный парень, правда? — Да, — безразлично согласилась Дженсен. Судьба Герреро интересовала ее сейчас крайне мало. Смайли прищурился, посмотрев на нее внимательнее. — А ты чего такая... приунывшая? Не похоже на тебя. Обычно ты приходишь, хватаешь результаты и несешься дальше, как угорелая. Что, тоже рутина достала? Отпуск бы тебе, а не больничный. — Возможно, — сказала она, пожимая плечами. — Просто устала от всего этого. Сижу и жду, когда что-нибудь случится. — Ага, понимаю, — кивнул он. — Это профессиональная деформация, мы все такие. Но знаешь, если подумать — это же хорошо, что рутина. Вспомни, что было меньше года назад. Прага тогда была похожа на полигон. То полицейский участок взорвут, то заложников в центре возьмут, то еще какая-нибудь мерзость. Паника, баррикады, эти акции против аугментированных... А сейчас? Тишина. Ну, относительно. Значит, наша работа приносит плоды. Мы не зря тут сидим, бумажки перебираем и образцы пыли рассматриваем. Мы создаем это затишье. Пусть скучное, но безопасное. Он говорил с искренней и простой убежденностью человека, который видит результат своего труда в чистых улицах и спокойных сводках новостей. Дженсен смотрела на него и чувствовала, как пропасть между ними расширяется до размеров целой вселенной. С точки зрения статистики — теракты в Праге сошли на нет, город определенно стал спокойнее. Возможно, благодаря ее работе, работе Макриди, других агентов. Смайли верил, что они защищают мир от хаоса, а она знала, что под поверхностью этого «безопасного» мира зреет новый, более совершенный и, возможно, более бесчеловечный порядок. И она была частью его фундамента. — Да, — согласилась она без энтузиазма, на который, видимо, надеялся Флетчер. — Наверное, ты прав. Безопасность — это хорошо. — Конечно, прав! — Флетчер улыбнулся. — Не кисни. Все наладится. Скука — это тоже признак успеха в нашей работе. Лучше скучать здесь, чем разгребать последствия взрыва. Дженсен еще несколько минут послушала его рассказы о новых методах анализа синтетических волокон, потом, сославшись на дела, сбежала из лаборатории и снова вернулась в основной зал. Отчеты сливались в одно серое пятно, а цифры на экранах не складывались в смыслы. Обычно в такие моменты она уходила в тир и, под недоумевающий взгляд Арии, расстреливала мишени до тех пор, пока концентрация на дыхании и отдаче не вытесняла все остальное. Но сейчас даже это не помогало. Спустя пару часов Дженсен поняла, что ей нужно увидеть кое-кого. Ей не требовался ремонт, не нужна была хирургия, и даже обычный профилактический аудит систем можно было отложить. Бесконечная пустота после Невады требовала противовеса — не бездушного свинца, а живого, несуразного, слишком громкого человеческого тепла, заполняющего все окружающее пространство таким шумным и бесцеремонным «я здесь», что на время все остальное меркло. Ей остро нужен был Коллер. Не как техник, не как хирург, а просто как Вацлав — простая, не требующая объяснений реальность его присутствия, которую они за последние месяцы почти утратили. Они не ссорились, просто перестали находить моменты. Он с головой ушел в свои дела — законные в книжном магазине, подпольные в мастерской под ним, и во что-то еще, о чем он пытался рассказать ей сбивчиво и намеками, пока она металась между заданиями Интерпола, безуспешными доказательствами своей полезности для «Джаггернаута» и своим личным расследованием, которое теперь превратилось в тяжкий отравляющий груз. Да, она могла бы поговорить с Притчардом, но он являлся частью этой новой сложной жизни, в которой теперь каждая беседа чаще всего касалась слежки, взлома или опасности. С Коллером все было иначе. Они давно не разговаривали по-настоящему, так, как раньше, когда он мог часами тараторить о схеме какого-нибудь неизвестного и абсолютно непонятного ей чипа, а она слушала до тех пор, пока его поток сознания не приводил ее в чувство. Предлог она нашла идеальный: швы. Он их накладывал, ему и снимать. Они выполнили свою функцию, рана затянулась, и тонкие нити только мешали, натягиваясь при движении. Дженсен позвонила ему днем из штабной курилки. Коллер снял трубку после первого гудка, и его голос, всегда такой громкий и переполненный энергией, звучал сегодня особенно радостно. — Джей! Черт возьми, я только что думал о тебе! Говорят, мысль материальна, вот он, результат! — Вацлав, — перебила она его поток, пока Коллер не унесся в словесную даль. — Мне нужно снять швы. Найдешь для меня время? — Время? — переспросил он. — Для тебя — всегда! Завтра? Сегодня? Сейчас? Я как раз выпроводил одного клиента, приберусь, и мастерская свободна на весь вечер. — Сегодня, после работы. Я зайду. — Отлично! Ты через... обычный путь? Или через парадный? — Через парадный, — сказала она. Через черный ход из канализации Дженсен сегодня идти не хотела — слишком уж он навевал ощущение неправильности происходящего и пах бессилием и кровью. Сейчас ей нужно было что-то нормальное, пусть и иллюзорное. — Парадный, отлично! Жду! Дженсен приехала после работы, уже в сумерках, оставила за собой парадную дверь открытой — сам запрет на ночь, ровно в девять, как привык, — и спустилась на лифте вниз. Едва двери успели открыться, ее сразу же сгребли в объятия. Она даже не успела среагировать — обычно Дженсен предчувствовала подобные порывы заранее и либо уворачивалась, либо выставляла локоть, но сейчас Коллер двигался с какой-то лихорадочной стремительностью. Он прижал ее к себе, больно вцепившись пальцами в спину, уперся подбородком в плечо, что-то быстро и бессвязно пробормотал ей в волосы — то ли на чешском, то ли на своем собственном, только что изобретенном эмоциональном наречии. — Боже, Джей, как же я рад тебя видеть! — тараторил он. — Так долго! Я думал, ты вообще забыла дорогу! — Недели не прошло, ты чего... — глухо простонала она, пытаясь выкарабкаться. Еще немного — и он ее задушит. Коллер отпустил ее так же внезапно, как и схватил, отступил на шаг, держа за плечи. Он выглядел так, будто только что получил вселенское подтверждение чему-то очень важному, и сиял от радости настолько, что это было почти неловко. И в то же время в его глазах, широко открытых и невероятно ясных, читался целый спектр эмоций: будто он бесконечно счастлив ее видеть, бесконечно благодарен за этот визит и бесконечно за что-то перед ней виноват. Дженсен посмотрела на него внимательнее, и, глядя на его сияющие глаза, на то, как он буквально вибрирует на месте, примерно поняла, что происходит: он до смерти хочет чем-то поделиться, но боится. Боится сглазить? Ее реакции? Или просто не знает, как начать? Она видела его влюбленным — давно, лет восемь назад, в какой-то другой, казавшейся теперь нереальной жизни. Тогда он был моложе, еще без этих морщин у глаз от постоянного прищура, и влюблялся быстро и безоглядно, обожествляя объект своего обожания и осыпая его цитатами из поэтических сборников и инженерными метафорами. И так же быстро остывал, если что-то не складывалось — без долгих страданий, больше похожий на ребенка, который потерял новую игрушку, чем на человека с разбитым сердцем, — словно переключал фокус на другой, еще более интересный проект. Он тогда делился с ней этими бурями, ложась головой ей на колени где-нибудь в безопасном месте после очередной рискованной вылазки, и выкладывал все: какие глаза, какой смех, какие перспективы... Возможно, он и сейчас не прочь так поваляться, но слишком многое изменилось. Они сами стали другими. У нее теперь ноги, которые использовать в качестве подушки должно быть твердо и неудобно. Он сам — пересобранный наполовину, и их попытка теперь больше будет похожа на стыковку двух узлов неподходящего интерфейса. И, может быть, он не хотел портить для себя и для нее те старые, простые и прекрасные воспоминания. Поэтому Дженсен молчала, наблюдая за его живописной физиономией, на которой каждое чувство отражалось, как на чистом экране — пропускать такое зрелище она считала преступлением. Она уже примерно понимала, что именно — или, вернее, кого — он от нее скрывает все эти недели, и была готова выслушать, если он вдруг наконец сорвется. Тем временем Коллер, словно заводная игрушка, продолжал свое броуновское движение. Он ухватил Дженсен за рукав, почти отнес к знакомому креслу, усадил, откинул спинку и тут же засуетился, хватая стерильные салфетки, инструменты и отвлекаясь на каждую мелочь. Дженсен сняла куртку, закатала край водолазки, чтобы открыть заживший рубец на боку, и молча наблюдала за ним. — Давай посмотрим, давай посмотрим, — бормотал он. — Все зажило? Не болит? Не тянет? Ты же не бегала, не прыгала, как я просил? А, ну конечно бегала, ты же Дженсен, куда ж без этого... — Бегала, — сухо подтвердила она. Коллер отобрал у нее куртку и заботливо повесил на ближайший крючок, который сегодня больше напоминал часть какого-то разобранного механизма. — Я так и знал! — он не то чтобы осуждал, скорее восхищался, качая головой. — Ну ладно, сейчас глянем. За последние месяцы он стал чуть более нервным, чем обычно, а для Коллера, вечного сгустка энергии, это о чем-то да говорило. Сейчас же эта нервозность приобрела новое качество — лихорадочно-восторженное, словно внутри него запустили еще один мотор, который работал на оборотах, близких к красной зоне. Механик метался по мастерской, собирая все необходимое, и болтал без остановки. — Ты только посмотри, какой у меня сегодня был день! Привезли партию книг по старинной баллистике, представляешь? Восемнадцатый век, чертежи пушек. И одновременно — на черном рынке свалилась цена на японские интерфейсы третьего поколения, я тут же скупил полпартии, пока эти идиоты не опомнились. А еще я нашел новую доставку азиатской еды! Тайскую, острую. Просто бомба. Принесу тебе как-нибудь попробовать, твой хакер оценит, если, конечно, у него вкусовые рецепторы не атрофировались от врожденного занудства. И смотри, смотри, что мне прислали из Цюриха! Он сунул ей в руки какой-то блестящий цилиндр и продолжил рыться в шкафчиках. Дженсен повертела деталь в пальцах — очередной компонент для чего-то очень сложного и абсолютно бесполезного для всех, кроме него самого. Коллер, тем временем, закончив приготовления, устроился на низком табурете рядом с креслом. — Ну-ка, дай посмотреть на свое произведение, — пробормотал он, аккуратно отлепляя край прозрачной повязки. — О, красота. Зажило идеально. Системы регенерации работают как часы, мои швы им даже не понадобились по-настоящему. Минутное дело. Он вынимал крошечные саморассасывающиеся нити с ловкостью ювелира, комментируя состояние тканей: — Вот видишь, здесь чуть красновато, но это нормально, капилляры. А здесь... идеально. Ни тебе воспаления, ни гранулем. Просто фантастика. Его болтовня звучала привычным, почти успокаивающим фоном их встреч после ее «командировок». Коллер вел себя искренне, позволял себе максимум фамильярности: мог ткнуть ее в бок, назвать «развалюхой», засыпать вопросами о деталях боя, зная, что это абсолютно безопасно. Для них обоих. Дженсен разглядывала его, пока он работал, аккуратно считывая состояние своего «доктора». Да, он оставался все тем же Вацлавом Коллером: болтливым, временами навязчивым, с всклокоченными волосами и пятном неизвестного происхождения на рубашке, но он изменился. Едва уловимо, но изменился. Он все так же чуть сутулился, но спина казалась прямее, будто с плеч сняли невидимый груз. Глаза — ясные. По-настоящему ясные, без привычной химической мути от всех тех стимуляторов, ноотропов, успокоительных и черт знает чего еще, которые он периодически глотал горстями. Опрятность — относительная: на нем по-прежнему его любимая затасканная рубашка и заляпанные неизвестно чем джинсы с протертыми коленями, но волосы, хоть и всклокоченные, выглядели вымытыми и, кажется, даже расчесанными. Вчера, а не в прошлую пятницу. Хаос вокруг царил прежний, но в нем появились островки порядка — аккуратная стопка стерильных салфеток, инструменты, разложенные не как попало, а по типу. Он дышал ровнее, и в его болтовне, хоть и привычно бестолковой, ощущалось меньше нервной истерики, больше... просто жизни. Коллер выглядел так, будто кто-то слегка подкрутил регулятор напряжения внутри него. Не до нормы — до лучшего его состояния за последние годы. Даже несмотря на всю сегодняшнюю скомканность. У него там все серьезно. Коллер, на секунду задумавшись, восторженно и немножко глупо улыбнулся чему-то своему, и в этом отрешенном состоянии нечаянно ткнул Дженсен ножницами в бок. Она непроизвольно вздрогнула и резко вдохнула. — Ай! Коллер замер, улыбка сползла, оставив после себя испуганную растерянность, будто он только что совершил непоправимое. — Ой, — тихо выдохнул он. Он смотрел на место укола со страхом разрушить что-то хрупкое, о чем он хотел сказать ей в этот вечер. Испугался, что его неловкость, нынешнее раздвоенное состояние, его новая и еще не озвученная радость — все это сейчас обернется против него и против их старой проверенной связи как маленький физический знак его большого эмоционального «предательства». Он боялся этого момента — того, что ему придется выбирать, и того, что его выбор уже сделан, и что это ранит ее. А еще сильнее — что она тоже выбрала. Дженсен заметила этот сдвиг: как его внутренний свет гаснет, сменяясь знакомой ей тревогой виноватого ребенка, и не стала ждать, пока какая-нибудь дурацкая мысль укоренится в этой взъерошенной голове. Он не о шве. Не давая Коллеру уйти в спираль вопросов без ответов, Дженсен протянула руку и схватила его за запястье. — Мне не больно, — сказала она четко. — Это просто рефлекс. Все в порядке. Коллер выдохнул, но все еще смотрел на нее виновато. Тогда Дженсен, не отпуская его, другой рукой осторожно коснулась его затылка — там, где начинались коротко остриженные волосы, чуть ниже края церебрального импланта — старый, давно забытый жест. — Ты только не угробь, док. В ее фразе было всего пять слов, но Коллер услышал в них абсолютно все. «Ты только не угробь» — это уже не о ее ране, это о нем самом, о хрупком новом свете, который она в нем видела сегодня, о Фариде, чье присутствие в его жизни было ясно как день, хоть он и не произнес ее имени. Она признавала его право на это счастье и одновременно — просила как та, кто знал цену всему хрупкому в этом мире: не разрушай это. Береги. И слово «док» — ее особое имя для него: смесь безоговорочного уважения к его мастерству и той грубоватой фамильярности, которая доступна только им двоим. Этим словом она напоминала ему: ты для меня не только Вацлав. Ты — тот, кому я доверяю себя целиком, и это не изменилось. Коллер молча сглотнул и кивнул коротко, почти неочевидно. Тогда Дженсен, уже тише, с какой-то нехарактерной, почти смущенной прямотой, будто признаваясь в чем-то лишнем, добавила: — Меня тоже ждут. И вот тут раскрылись все слои: напоминание — я все еще здесь, я все еще твоя сестра по оружию, твой якорь, твой друг. Я нужна тебе, и ты нужен мне, но уже по-другому. И объяснение — это и про ее хакера, про того замкнутого нелюдимого типа, окрестившего его «неадекватным панком» с самой первой встречи. Зануду в глазах Коллера, но который явно значил для Дженсен очень много, человека, с которым у нее наладилось что-то свое, хрупкое и важное. Она не прятала этого. Она говорила: у меня тоже есть кто-то, кто ждет. И это нормально. А самое главное — никто ни от кого не отказался. Не нужно выбирать между прошлым и настоящим. Просто их маленький треснувший мир стал шире, вместив в себя больше связей, больше людей, больше этой сложной, запутанной человечности. Ее фраза прозвучала тихой, но абсолютной клятвой верности их странной нерушимой дружбе, которая существовала поверх и помимо любых новых привязанностей. Мост между прошлым и этим новым, более сложным, пугающим и прекрасным настоящим стоял крепко. Коллер медленно кивнул, будто ставя точку в каком-то внутреннем диалоге. — Ладно, — выдохнул он. — Значит, все в порядке. Так, отвлекаешь ты меня. Давай закончим, а то твой... тот, кто ждет, начнет волноваться, что я тебя здесь разобрал на запчасти и забыл собрать. Неловкость ушла, оставив после себя только привычную для них обоих ясность — доктора и его самой сложной и самой ценной пациентки. Коллер закончил снимать швы, нанес тонкий слой регенерирующего геля, заклеил пластырем. — Все. Можно забыть. Только без геройств ближайшую неделю, а? — Постараюсь, — пообещала Дженсен, натягивая водолазку. Он наблюдал за ней, опершись о верстак, со странным выражением — смесью облегчения, счастья и старой неизменной преданности — как за человеком, который знал его ад и помогал из него выбираться, и который теперь молча благословил его на новый, страшный и прекрасный этап пути. — Спасибо, что зашла, Джей. — Спасибо, что принял, Вацлав. Лифт увез Дженсен наверх. Коллер остался один, подошел к раковине, включил воду, долго смотрел, как струйки смывают невидимые следы работы. И где-то там, за углом, в квартире с драконьими занавесками, его тоже ждали. Теперь у него было два якоря, и он больше не боялся, что выбор одного означает потерю другого. Дженсен только что подтвердила это — молча, как умела только она: почесав за ухом и попросив не накосячить.