122. Приземленная геометрия

День начался с серого света за окном и ощущения пустоты, которое не исчезло даже после десяти часов беспробудного, почти коматозного сна. Дженсен встала, провела рукой по лицу, заварила кофе — автоматически, бесцельно. Притчард еще спал, уткнувшись лицом в подушку, и она не стала его будить. Он заслуживал отдыха больше, чем кто-либо. Ее пропуск в штаб все еще сработал на входе в подставную почтовую контору. Вечно сонный охранник за столом кивнул ей, даже не отвлекаясь от очередного сериала. Спуск в бункер, знакомый гул систем, запах озона и пластика — сегодняшний день ничем не отличался от всех остальных, но еще на подходе к своему рабочему месту в общем зале Дженсен почувствовала разницу. Ее стол стоял пустым и аккуратно прибранным, монитор выключен. Привычные стопки бумаг куда-то пропали. Дженсен включила терминал, ввела свои креды. Система приняла их, но на экране вместо привычного рабочего стола с папками дел появился минималистичный интерфейс: серый экран с надписью «Уровень доступа временно ограничен. Обратитесь к руководителю» и тремя иконками — внутренней почты, справочника сотрудников и правил техники безопасности. Ей заблокировали доступ к базам данных текущих расследований, к архивам, к инструментарию аналитика — отлучили не только от полевых операций, но и от работы в целом. Дженсен постучала пальцами по столу, поднялась и пошла в архивный отдел, по какой-то неведомой ей причине располагавшийся в комнате, больше похожей на кладовку, чем на реальное хранилище документации. Внутри за столом сидел клерк, которого Дженсен видела пару раз мельком. — Мне нужны дела для ознакомления. Архивные, по закрытым расследованиям. Любые, — сказала она. Клерк поднял на нее глаза, поморгал. — У вас есть письменное разрешение от директора Миллера или начальника архивного отдела? — Я агент Дженсен. Я отстранена от полевой работы, но могу заниматься бумажной. — Правила есть правила, агент. Без разрешения на выдачу дел ничем помочь не могу. Попробуйте обратиться к директору. Дженсен развернулась и пошла бродить по штабу. В тире слышались редкие методичные выстрелы — Ариа, наверное, тестировала новый образец. Дверь в лабораторию криминалистики была приоткрыта, оттуда доносился голос Смайли, что-то оживленно объяснявшего кому-то по телефону. Она заглянула внутрь. Флетчер, заметив ее, на секунду прервался, широко, но несколько напряженно улыбнувшись. — Дженсен! Жива-здорова! Слышал, тебя в командировку кидали. Как там, в песках? — Жарко, — коротко ответила она. — Представляю. Ну, заходи как-нибудь, если что — у меня тут новый спектрометр, просто чудо! Покажу. — Спасибо, — сказала она и закрыла дверь. Она прошла мимо комнаты для брифингов — пусто, мимо кабинета Миллера — дверь закрыта. Даже Чана нигде не удалось высмотреть — все заняты своим делом, у всех свой ритм, своя работа. А у нее не было ничего, и Дженсен сейчас бесцельно бродила между мирами, не находя себе места ни в одном из них. Вернувшись за свой стол, она снова включила терминал и проверила почту. Среди уведомлений о корпоративных рассылках и обновлениях протоколов появился один новый документ, помеченный как «Официальный запрос». Внутри — бланк отдела внутренних расследований Интерпола, Женевский офис. Она прочитала вежливый, составленный по всем канонам бюрократического языка документ: агент Ада Дженсен приглашается для дачи показаний по инциденту в Омане, связанному с гибелью гражданина США. Дата и время — не указаны. Внизу мелким шрифтом стояла приписка: «О дате и месте проведения беседы вам сообщат дополнительно. Настоятельно рекомендуем не покидать место вашей основной дислокации без уведомления куратора». Дженсен закрыла документ. Обычно в таких случаях должны сотнями лететь официальные заявления от американцев через каналы Интерпола, требования немедленной явки куда угодно и желательно одновременно во все места, но ей прислали только этот вежливый, отложенный в долгий ящик запрос. Браун, вероятно, давил влиянием и деньгами, чтобы сохранить лицо проекта и избежать публичного скандала. Американцы, возможно, получили какие-то уступки взамен — контракты, политические обещания, доступ к технологиям. Ее никто не собирался тащить на допрос прямо сейчас, что подтверждало догадку: скандал заминали на том уровне, до которого ей никогда не дотянуться, и кто в этом участвовал — Браун, кто-то в Вашингтоне, кто-то в верхушке Интерпола — неясно и, по большому счету, неважно. Ее роль в этой игре на время заканчивалась. Дженсен просидела еще минут двадцать, глядя на пустой экран, затем выключила терминал и встала. Охранник наверху привычно снова кивнул ей, не задавая вопросов. Ее нестандартный график уже стал для него частью рутины. Холодный ветер гнал по мостовой обрывки бумаги и пластиковые пакеты. Дженсен сунула руки в карманы куртки и пошла наугад, не выбирая направления. Прага медленно и лениво ворочалась: открывались магазины, на остановках скапливались люди, где-то вдалеке грохотал отбойный молоток. Дженсен все еще чувствовала себя виноватой перед Притчардом. Не за Оман — с этим они разобрались в том молчаливом объятии на кухне — а за то, что не может рассказать ему все. Она гордилась им, тем, как он, этот вечный циник и затворник, упрямо встраивался в местный социум. Не в общество — он бы скривился от такого слова, — а в ткань этой новой жизни: он находил обходные пути для своих хакерских нужд, налаживал контакты с местными, такими же, как он, цифровыми отщепенцами, даже начал разбираться в сортах того ужасного пражского пива, которое втайне от нее покупал. Он делал это не ради себя. Он строил тут тыл, крепость, точку опоры — для них и их хрупкого невысказанного «мы», которое держалось на его сарказме и ее молчании. А она приносила в этот дом только опасность и это самое молчание. Опасность была частью сделки: он знал на что шел, когда полез обратно в ее жизнь. А о молчании они на берегу не договаривались, как и о стене, которую она возводила каждый день, откладывая разговор. Вина за то, что она не может сказать ему о «Кроносе», о тех данных, о том, что она — успешный протокол, чьи исправленные гены уже дали жизнь другим, — становилась барьером, более прочным, чем любая броня. Дженсен знала, что Притчард не слепой. Он видел, что с ней что-то не так после той поездки в Штаты. Он, наверное, списывал это на стресс от двойной игры, на усталость от постоянной войны на два фронта, и отчасти был прав, но причина лежала глубже, и он, со всей своей проницательностью, пока до нее не добрался. А она не могла ему помочь, потому что правда была слишком чудовищной. Как сказать человеку, который выбрал тебя, что твое фундаментальное «я» — результат холодного эксперимента? Что тебя спроектировали? Дженсен шла, не замечая, куда поворачивает, пропустила нужный поворот к своему дому, потом еще один, пытаясь убедить себя в том, что ее отстранение — это не наказание, а передышка, возможность, которую подарила ей чужая игра. Она не знала, что с этой возможностью делать. Сидеть дома и делать вид, что все нормально? Пытаться копать дальше, рискуя наткнуться на что-то еще более страшное? Ждать, когда Янус снова постучится с новым «стратегически важным» поручением? Дженсен повернула к дому, уже почти автоматически отсчитывая шаги до порога, когда из-за угла во внутренний дворик вышла пани Богдана, соседка со второго этажа — женщина лет шестидесяти в поношенном плаще и с сумкой для покупок, которые она, казалось, носила всегда. Она увидела Дженсен, замедлила шаг, потом, сделав над собой усилие, подошла ближе. — Простите, я... я вас попросить могу? — запинаясь, начала она. — Что случилось? — спросила Дженсен, останавливаясь. — Моего сына... Михала. Его нет три дня. Он не звонит, не приходит. Я в полицию ходила, они бумажку взяли, сказали: «Сам найдется, наверное, запил». Но он не пил, он работал! Голос пани Богданы дрогнул, но она не заплакала, словно все слезы уже давно высохли. — Я слышала... соседи говорят, вы в полиции работаете. Я не за деньги, у меня нет... но, может, вы могли бы посмотреть? Просто посмотреть? Он аугментированный, монтажник, на складе работал. Рука у него правая... стальная. Его из-за этого никуда не берут, кроме как на черную работу. И теперь... Дженсен молча слушала и рассматривала изможденное лицо женщины со знакомым горьким ощущением абсурда: она только что вернулась с задания, где решались судьбы городов и миллиардов, а теперь стояла в грязном пражском дворике, и пожилая женщина умоляла ее найти человека, которого система уже списала со счетов. Капля в море. Даже если она найдет этого Михала, завтра исчезнет еще один, потом еще. Система угнетения, которую так ловко использовали Иллюминаты, работала исправно и без всяких заговоров, просто по инерции человеческой жестокости и равнодушия. Что значили ее точечные удары по вершине айсберга перед этим бесконечным серым потоком будничного страдания? Или это и был единственный возможный смысл — помогать тем, до кого можешь дотянуться, потому что больше ни на что не способен? Дженсен не могла дать ответ даже самой себе, но знала, что сидеть в пустой квартире и ждать, пока жизнь решит ее куда-нибудь забросить, тоже не станет. Ей нужно было делать хоть что-то, а конкретно сейчас — еще и простое и понятное. — Давайте поподробнее, — сказала Дженсен. — Где он работал, с кем общался, когда вы его последний раз видели? Чуть приободрившаяся пани Богдана закивала и начала сбивчиво, перескакивая с одного на другое, выкладывать обрывочные сведения: склад «Прайм» в промзоне у реки, начальник — какой-то Владек, друзей почти нет, домой приходил усталый, денег приносил мало, но всегда. Три дня назад ушел на смену и не вернулся. — Я вам... я могу заплатить, как только смогу, — добавила женщина, судорожно сжимая ручки сумки. — Не надо, — отрезала Дженсен. — Дайте его фотографию, если есть, и адрес склада. Пани Богдана достала из сумки потертую фотографию — молодой мужчина с усталыми глазами и неловкой улыбкой, видна часть механического протеза. Дженсен взяла снимок, кивнула. — Я посмотрю. Не обещаю ничего. Склад «Прайм» оказался именно таким, каким она его и представляла: длинное низкое здание из ржавого профнастила, окруженное разбитым асфальтом, заставленным контейнерами и разбитыми поддонами. У ворот сидел охранник в будке. Дженсен подошла, показала удостоверение Интерпола, которого обычно хватало, чтобы произвести впечатление. — Агент Дженсен. Нужно поговорить с работниками об одном человеке. Михал, монтажник. Охранник уставился на бейдж, потом на ее лицо, неуверенно пожал плечами. — Работники внутри, у третьего въезда. Только начальника предупредить надо, Владека. — Я как раз с ним и поговорю, — сказала Дженсен и прошла на территорию, не дожидаясь разрешения. У третьего въезда было особенно грязно, внутри грохотал погрузчик. Дженсен нашла группу из четырех мужчин, разгружавших паллеты с коробками. Они замолчали, увидев ее. — Кто из вас работал с Михалом? Три дня назад его последний раз видели. Мужчины переглянулись. Один, самый молодой, потупил взгляд. Другой, коренастый и лысый, пробормотал: — Мы ничего не знаем. Он не вышел на смену, и все. — У него были проблемы с кем-то здесь? С начальством? С коллегами? — Нет проблем, — быстро сказал лысый. — Работал и работал. Дженсен едва не взбесилась: они что-то знали и боялись говорить. Она кивнула на самого молодого, который все еще не смотрел на нее. — Ты. Куда он пошел после смены три дня назад? Тот вздрогнул, пожал плечами. — Не видел. Я раньше ушел. — Понятно, — сказала Дженсен и, не добавляя ничего, развернулась и пошла искать начальника. Владека она нашла в стеклянной будке, служившей офисом, — мужчина лет пятидесяти, в засаленном свитере, с красным лицом и маленькими бегающими глазами. Он говорил по телефону, но положил трубку, увидев ее. — А вы кто? Дженсен снова показала удостоверение. — Интерпол. Ищу Михала Шипку, вашего работника. — А, этого... — Владек сделал равнодушное лицо. — Он три дня не появляется. Прогуливает, наверное. У меня таких много. — У него мать беспокоится, говорит, он не склонен к прогулам. — Матери всегда так говорят, — фыркнул Владек. — А я что? Я его нянька? Не вышел — уволен. У меня график. — У вас на территории есть камеры наблюдения? — спросила Дженсен, уже зная ответ, но ей нужен был предлог. — Камеры? Да где там... есть пара на воротах, но они еле работают. Архив храним неделю, если интересно. — Интересно, — сказала она. — Покажите. Владек заколебался, но вид официального удостоверения подействовал. Он провел ее в соседнюю комнатку, где на столе стояли старый монитор с размытым изображением и панель управления системой безопасности десятилетней давности — совершенно убогая система. Пока Владек ворчал что-то про срочную работу, Дженсен села за стол и запустила простой взлом. Защиты почти не было, а архив действительно хранился неделю. Она быстро пролистала записи с камер на воротах за день исчезновения Михала — несмотря на отвратительное качество видео, людей различить можно. Дженсен нашла момент, когда Михал выходил со смены — он шел один, сутулясь, механическая рука висела плетью, будто отключенная. Он свернул за угол склада в сторону служебного проезда, где обзора уже не хватало, но на записи с соседней камеры, смотревшей на парковку с грузовиками, Дженсен увидела другое. Через две минуты после того, как Михал скрылся из виду, из-за того же угла вышли уже трое. Двое вели третьего между собой — того самого Михала. Голова опущена, шаги неуверенные — он не сопротивлялся или не мог. Двое, что вели его, ничем не отличались от обычной городской шпаны — куртки, джинсы, кепки. Они подвели его к темному микроавтобусу без номеров, втолкнули внутрь, сели сами и уехали. Дженсен остановила запись, отключилась от системы и повернулась к Владеку, который нервно переминался с ноги на ногу. — Видели? — спросил он, пытаясь заглянуть в монитор. — Видела, — ответила Дженсен, вставая. — Вашего работника увели двое. Знакомые лица? Владек резко побледнел. — Какие знакомые... я никого не знаю. Может, его друзья... — Друзья так не забирают, — холодно парировала Дженсен и подошла к нему вплотную. — У вас есть долги, Владек? Кредиты? Может, вы кому-то что-то пообещали? Его лицо выдало все, даже КАСИ не потребовался: мелкая паническая дрожь в уголках губ, бегающий взгляд. — Я... я не знаю, о чем вы. — Я думаю, знаете. И думаю, что когда не смогли расплатиться деньгами, предложили что-то другое. Например, живой товар, аугментированного работника, на которого всем плевать. Его можно продать на черный рынок запчастей, на нелегальные испытания, куда угодно. Так? Владек отшатнулся, замотал головой в ужасе не от того, в чем его обвинили, а от чего-то другого. — Вы... вы не понимаете. Они меня убьют. Если я хоть слово... Как же с ним оказалось просто: потребовалось всего лишь недействительное удостоверение, серьезное лицо и пара грубых фраз. — Они его уже убили или скоро убьют, — сказала Дженсен. — А я из Интерпола. Я могу вас арестовать прямо сейчас за соучастие в похищении, и тогда те, кому вы должны, до вас не доберутся. Они доберутся до вас в тюрьме, но это будет позже. Или вы можете сказать мне, кому, куда и когда вы его отдали, и тогда, возможно, вы отделаетесь только тюрьмой. Выбирайте. Владек действительно выбирал: страх перед немедленной расправой от кредиторов боролся со страхом перед официальной системой, которую олицетворяла Дженсен. И система, в лице ее холодного неумолимого взгляда, победила. — Ладно... ладно, черт, — прошипел он. — Я должен был «Братьям» с рынка. Не банда даже, так... ребята. Занимаются всем подряд — кражи, перепродажа, контрабанда. Я вложился в партию краденого, все прогорело. Они сказали — или деньги, или... или поставка. Они сами сказали — аугментированного. Мол, спроса много. — Контакты, — потребовала Дженсен. — У меня есть номер… они сказали звонить только с одноразового. И адрес, куда привезти. Старый гаражный комплекс «Фора», бокс двенадцать. Но это было три дня назад! Его там уже нет, наверное, они перемещают... — Номер дайте, — перебила она. Владек дрожащими руками открыл ящик стола, достал дешевый телефон, продиктовал номер. Дженсен запомнила его мгновенно. — Они... они очень... У них крыша, я не знаю какая, но серьезная. Они себя не скрывают особо. Им все можно. — Понятно, — сказала Дженсен, забирая телефон из его рук. — Вы останетесь здесь. И никому ни слова. Если предупредите их — следующее, что вы увидите, будет не я, а люди похуже и с моей рекомендацией. Она вышла из будки, оставив Владека сидеть на стуле, обхватив голову руками. Воздух на улице показался еще более затхлым после той комнаты. У нее были данные: номер, адрес и примерное описание местной безымянной шайки или обнаглевшей от безнаказанности, или действительно имеющей серьезную крышу. Это не меняло сути. Гаражный комплекс «Фора» оказался скоплением полуразрушенных бетонных боксов, зажатых между промзоной и заброшенной железнодорожной веткой. Бокс двенадцать ничем не выделялся — такая же ржавая роллета, граффити на стенах, разбитая бутылка у порога. Дженсен обошла его с тыла. Задняя стена выходила в узкий заваленный хламом проулок. Там же, на уровне второго этажа соседнего строения, она нашла старую пожарную лестницу на плоскую крышу комплекса. С крыши открывался вид на внутренний двор и вентиляционные шахты, ведущие вниз. Одна из решеток держалась на расшатанных болтах. Дженсен спустилась по шахте в темноту, спрыгнула в тесное техническое помещение, заставленное старыми аккумуляторами и ящиками, с силой отжала дверь. За ней открылся коридор с голыми бетонными стенами, освещенный редкими лампочками. Где-то впереди послышались голоса, глухой удар, затем приглушенный стон. Дженсен пошла на звук. Коридор вывел ее на балкон, с которого можно было заглянуть в основное помещение — большое пространство, заставленное стеллажами с электроникой, инструментами, запчастями. Внизу в центре стоял Михал. Перед ним за столом сидел мужчина в кожаной куртке, а по бокам стояли двое помоложе, явно местные «телохранители». На столе лежал планшет, пачка денег и небольшой ингалятор. — ...и все просто, — спокойно и даже дружелюбно говорил мужчина в куртке. — Ты делаешь пару заходов, забираешь груз из указанных точек, приносишь сюда. Риск минимальный. А за это — деньги на твой нейропозин, и даже матери останется. И хозяин твой больше не будет тебя трогать. Мы с ним договоримся. Михал молчал, опустив голову. Механическая рука безвольно висела. — Я... я не хочу проблем, — глухо проговорил он наконец. — Проблемы у тебя уже есть, друг, — парировал мужчина. — Или ты думаешь, мы тебя просто так забрали? Это инвестиция. Ты нам нужен именно потому, что ты никто. Полиция на тебя плевала. А теперь у тебя есть шанс стать кем-то полезным. Но, если не хочешь, можешь остаться нищим калекой, которого в любой момент могут разобрать на запчасти в другом месте. Выбор за тобой. Дженсен оценила обстановку. Трое внизу, вероятно, вооружены, но не ожидают нападения, а у нее нет желания устраивать бойню. Она спустилась по лестнице с балкона. Все внизу вздрогнули и развернулись. Вышибалы инстинктивно потянулись за оружием, но мужчина в куртке поднял руку, остановив их. Он внимательно рассмотрел Дженсен, ее одежду, осанку, отсутствие страха на лице. — А мы ждем гостей? — спросил он. — Нет, — ответила Дженсен. — Я за ним. Она кивнула на Михала. Мужчина медленно улыбнулся. — А кто вы такая, чтобы за кем-то приходить? Полиция? Не похожи. — Я та, кто задает вопросы, — сказала Дженсен, подходя ближе. — И первый вопрос будет: почему вы пытаетесь завербовать человека, которого похитили для погашения долга вашего знакомого Владека. Второй вопрос — о торговле людьми и запчастями. Третий — о вашей «крыше», которая позволяет вам так открыто работать. Мужчина в куртке нахмурился, сообразив, что перед ним не обычный полицейский и не конкурент. — Вы очень информированная и самоуверенная. Думаете, отсюда выйдете просто так? — Думаю, да, — парировала Дженсен. — Потому что если вы попробуете меня остановить, вам придется объяснять своим покровителям, почему здесь внезапно появились трупы, а по всему району поднялась тревога. Вы же цените тишину и порядок, верно? А я — шум. Очень громкий. Мужчина в куртке замолчал. Он оценивал ее уверенность, отсутствие оружия на виду, но и отсутствие страха, видел, как она стоит — собранно, как пружина, готовая развернуться в любую секунду. Его вышибалы нервно переминались, чувствуя неладное. — Он вам зачем? — наконец спросил мужчина, кивая на Михала. — Его мать попросила. И у меня сегодня нет настроения смотреть, как вы кого-то ломаете. Мужчина хмыкнул, затем махнул рукой. — Забирайте. Он и так нам не нужен, если начались такие разговоры. Просто бизнес. Но учтите — он теперь наш должник. Если не деньгами, так вниманием. И вы тоже. — Запомните, — сказала Дженсен, не отводя от него взгляда. — Если с ним или с его семьей что-то случится, я вернусь. И мы поговорим уже серьезно. Она подошла к Михалу, взяла его за локоть. — Пошли. Тот покорно позволил вывести себя. Никто не попытался их остановить. Мужчина в куртке просто сидел и смотрел им вслед с каменным лицом. Они вышли через переднюю дверь и оказались на пустынной улице. Дженсен вела Михала молча, пока они не свернули за угол, подальше от комплекса. — Твоя мать ждет, — сказала она. Михал проигнорировал ее реплику и молчал почти всю обратную дорогу. Только когда они почти подошли к дому, он заговорил, глядя себе под ноги. — Зачем вы это сделали? — Твоя мать попросила. — И что? Теперь вы герой? — презрительно рассмеялся он. — Вы думаете, что изменили что-то? У меня нет денег. Нейропозин стоит как крыло от самолета. Работы нет. Хозяин склада теперь меня точно уволит, если эти... если они с ним «договорятся». А эти ребята теперь знают, где я живу. И знают, что я «проблемный». Вы сделали только хуже. Дженсен не стала отвечать. Они вошли во внутренний дворик. Пани Богдана вскочила со скамейки, увидев сына, бросилась к нему, обняла, что-то быстро и несвязно говорила, гладя его по лицу и по механической руке. Михал стоял неподвижно, позволяя матери себя обнимать, но смотрел куда-то поверх ее головы пустыми глазами. Пани Богдана, наконец, отпустила его и повернулась к Дженсен, вытирая слезы. — Спасибо вам, большое, огромное спасибо! Я не знаю, как вас отблагодарить... у меня есть немного, я могу... — Не надо, — прервала ее Дженсен. — Деньги вам нужнее. — Но я должна как-то... — Не должны. Все в порядке. Пани Богдана снова кивнула, бессильно сжимая и разжимая руки, потом взяла сына за рукав. — Пойдем, Мишко, домой. Díky, Bože, живой... Михал позволил увести себя, но перед лестницей обернулся, бросил на Дженсен обвиняющий взгляд, и только потом поднялся вслед за матерью. Дженсен осталась одна в дворике и пнула пустую банку, не в силах переварить тяжелую двоякость того, что только что произошло. Вечерний свет уже начал угасать. Где-то наверху открылось окно, послышались звуки телевизора. Вроде она все еще могла что-то изменить, помочь одной конкретной семье, вернуть сына матери — простое и понятное действие, в котором не нужно было балансировать между Интерполом и «Джаггернаутом», расшифровывать намеки Януса или сражаться с агентами Иллюминатов. Просто найти и вернуть. Успех, если это можно было назвать успехом, оказался неочевидным. Михал был по-своему прав — ее вмешательство породило новые проблемы: хозяин склада теперь его уволит, банда отметила как «проблемного», деньги на жизненно важное лекарство так и не появились. Она вытащила его из одной ямы, но он тут же провалился в другую, может быть, даже более глубокую, потому что раньше у него была иллюзия, что кто-то может помочь, а теперь — нет. Одно действие тянуло за собой целый каскад других, непредсказуемых и часто бесполезных, и все это лишь подчеркивало глобальную системную болезнь, при которой человека можно продать за долги, и всем на него плевать, потому что он аугментированный, и при которой полиция отмахивалась от того, что разворачивалось прямо на улицах, а мелкие банды чувствовали себя безнаказанно. Иллюминаты действовали по точно такой же схеме. Зачем нападать с армией, когда можно использовать уязвимости системы: коррупцию, человеческую жадность и страх. Они встраивались в цепочки поставок, в бюрократические механизмы, в политические игры... Разница только в масштабах. Те, в гаражах, торговали людьми для своих приземленных целей. Иллюминаты торговали будущим всего человечества, используя людей как расходный материал для своих экспериментов. Принцип один и тот же: найди слабое звено, надави, извлеки выгоду. Пока система больна, такие звенья будут находиться всегда. Она помогла одному человеку и, возможно, сделала его жизнь еще тяжелее. Она боролась с Иллюминатами, предотвращала теракты, и мир вокруг нее оставался таким же жестоким и несправедливым. Все, что она могла — делать максимум возможного, даже если результат неочевиден, и система тут же восстанавливает равновесие, поглощая усилия. В эту конкретную секунду Дженсен казалось, что во всем этом доме нет ни одной квартиры, в которой люди знали бы, как жить дальше.