124. Притирка

Пражская весна нащупывала дорогу сквозь серое небо, а жизнь Коллера и Малик обретала новый гибридный ритм — сложный, порой неловкий вальс на границе двух миров, который они учились танцевать вместе без резких переездов или отказа от старых привычек. Магазин и Подвал оставались неприкосновенной цитаделью Коллера, но теперь с четкими границами, за которые он не пускал свою новую жизнь — ради нее. Здесь он был Доктором — подпольным кибернетиком, спасателем бракованного железа и жизней на грани, но теперь его подход к рабочим вопросам стал тоньше и осторожнее. Его знаменитая болтливость теперь получила тройной предохранитель: ни намека на Фариду, на ее график и на их общий дом. Связи стали более обезличенными, сделки — менее частыми и более зашифрованными. Коллер навел ревизию среди поставщиков запчастей, исключив из цепочки самых криминальных, даже если это означало более высокую цену или поиск альтернатив, начал тщательнее фильтровать «клиентов»: отказывал в приеме откровенным психам, перепроверял тех, кого подозревал в связи с самыми жестокими группировками. Кадлекова после пары осторожных жалоб поддержала его решение. Иногда эта вынужденная осторожность злила, напоминая о слабости, но один взгляд в сторону двери, ведущей в квартиру за углом, возвращал мозги на место. Рисковать собой — привычно. Рисковать ею — немыслимо. Коллер постепенно начал осваиваться на новом месте, и не только по вечерам. Вещи перезжали рывками. Пачка любимых специй нашла свое место на кухне рядом с ее чаем. Книги по кибернетике и сборники фантастики начали просачиваться из магазина, занимая полку рядом с ее авиационными журналами и китайской чайной посудой. Старый плеер с наушниками поселился на тумбочке в спальне. Его любимая рваная толстовка висела на спинке стула как вызов аккуратным драконьим занавескам. Он заново привыкал просыпаться под уличный шум и солнечный свет. Это было странно, не всегда комфортно, но правильно. Фарида пошла навстречу, сменив работодателя: ее компромисс и «мягкая посадка» для строительства чего-то настоящего на земле. Теперь ее СВВП базировался преимущественно в Праге: рейсы стали короче, чаще по Центральной Европе, реже — дальние перелеты. Теперь ей платили чуть меньше, идиотской бюрократии стало чуть больше, но взамен Малик получила возможность возвращаться домой чаще, и не в пустой гостиничный номер, а туда, где пахло кофе, подгоревшими тостами и иногда — чем-то техническим, если Коллер тащил что-то «интересное» из подвала. Она тоже выбрала быть ближе. Естественно, гибридная жизнь означала и гибридные конфликты. Бытовая притирка стала первым и главным полем боя. Ее неприятие хаоса иногда раздражало его, привыкшего жить среди творческого, а иногда и просто катастрофического беспорядка, но он учился — учился класть грязную одежду в корзину, а не на пол, мыть кружку после чая, не рвать случайно на своей женщине эти неприлично тонкие кружевные тряпочки. Пока — с переменным успехом. Битвы за разбросанные инструменты, забытые кружки, стопки «очень важных бумаг» на столе разгорались ежедневно. Фарида боролась за порядок и «атмосферу», Коллер — за право на творческий хаос. Компромиссы рождались с трудом: «очень важный хлам» переселялся в специально выделенный ящик буфета или уносился обратно в магазин под неодобрительный взгляд кота. Работа тоже крала время: его ночные вызовы в подвал часто совпадали с ее ранними вылетами. Иногда они пересекались лишь на сонный поцелуй на пороге утром или короткие объятия глубокой ночью, когда он наконец добирался до кровати. Это раздражало, иногда накапливалось. Он не мог обещать меньше работать — это была его жизнь, его способ выжить и помогать. Она понимала, но скучала. Он скучал еще больше, но прятал это за болтовней. В режиме катастрофической нехватки совместного времени они учились ценить те вечера, которые им удавалось провести вместе: когда она возвращалась раньше, а у него не было срочных «пациентов». Быстрый поцелуй в дверях. Смс «Долетела». Кружка горячего чая, оставленная для другого. Не так романтично, как полеты на гонки, но надежно. Совместные вечера были их тихой гаванью, пропитанной простым человеческим счастьем совместного существования. Когда графики совпадали, они смотрели кино, лежа в обнимку, готовили вместе: чаще она, он ассистировал, шутливо комментируя процесс и шлепая ее по рукам, когда она тянулась по привычке проверить на соль сырой фарш. Он отвечал за бардак на кухне и неожиданно вкусные, но странные соусы, а она — за четкую организацию и съедобность основного блюда. Разговоры текли легко, без прежней коллеровской суетливости и с прямотой Малик, основательно смягченной теплом. А ночью гибридность отступала на второй план. В их спальне под охраной золотого дракона на занавеске оставались только они. Его проницательность, обычно помогающая выжить в сложных переговорах, становилась отличным инструментом для кое-чего другого. Ее уверенность в небе сменялась доверчивой уязвимостью в его объятиях. Намек на эту страсть витал в их дневных взглядах, в случайных прикосновениях, в том, как она могла провести пальцем по его лопатке, а он — притянуть ее к себе за талию. Фарида ценила физическое удовольствие как одну из немногих подлинных валют в мире фальши, и в этой сфере Коллер оказался для нее настоящим Клондайком. Его эксцентричность и неотредактированная энергия находили здесь идеальный выход. Вацлав был неудобным, торопливым, взрывным. Он заводился резко, почти судорожно, словно боялся, что упустит важный момент. В его неловкости, когда он путался в застежках, Фарида видела обезоруживающую искренность. Иногда он терял равновесие, тянул ее за собой, и они падали на кровать, прерывая поцелуй взрывом хохота. — Торопишься. — Тороплюсь, — выдыхал он. — Виноват. Сейчас... исправлюсь. Это не раздражало, потому что было неотъемлемой частью него, этого гениального и вечно спешащего человека, который в своей мастерской собирал то, что сборке уже не подлежит, а в постели порой напоминал щенка, не знающего, куда девать свою энергию. А иногда — да, иногда Коллер терял берега. Когда страсть перехлестывала через край, и он переставал видеть разницу между плотью и железом, сжимая ее слишком сильно, Малик хватала его за волосы: — Тише, Вац. Дыши, — выдыхала она ему в губы. — Я тут. И он мгновенно возвращался, снова фокусируясь на ней. — Прости. Я... Занесло. — Ничего. И тогда начиналось самое интересное — его внимательность становилась почти хирургической. Он считывал малейшие реакции ее тела, вздохи, вздрагивания и тут же подстраивался, экспериментировал, искал новые пути к ее удовольствию. Фарида не стеснялась направлять его, говорить, чего хочет, шептать откровенные, лишенные всякой романтичной шелухи глупости, которые заставляли его кровь бежать быстрее. И Вацлав слушался. С восторгом. Ее откровенность была для него картой сокровищ, и он следовал по ней с благоговением первооткрывателя. Она могла перевернуть его на спину, взяв инициативу в свои руки, а он смотрел на нее снизу с обожанием, похотью и полным безоговорочным доверием, которые заставляли ее чувствовать себя богиней. Он мог внезапно замедлить темп до бесконечной терпеливой нежности, доводя ее до грани, и она позволяла себе раствориться в этом, зная, что он ведет ее к пику и ни за что не бросит на половине дороги. Они рады были сделать друг другу приятное из обоюдного жадного интереса к реакциям друг друга. Вацлав пытался экспериментальным путем выяснить, от какого именно прикосновения губ к ключице она начинает дышать именно так, а Фарида, в свою очередь, использовала всю свою выносливость и гибкость, чтобы заставить его потерять дар речи и забыть собственное имя. В их спальне редко звучали романтические фразы. Иногда — хриплый довольный смех Коллера. Иногда — ее тихое усталое «Черт, это было сильно». Иногда — просто молчание как физическое подтверждение того, что в этом сумасшедшем гибридном мире, который они построили, есть одна безупречно работающая константа: они здесь не потому, что идеально подходят друг другу, а потому, что в эти моменты они позволяют себе быть собой. Он — взрывной, но до фанатизма внимательный, она — прямая, требовательная, получающая и дающая удовольствие с щедростью и ясностью ума и сердца, знающих цену настоящему. Им было охрененно хорошо, потому что в их отношениях не нашлось места для фальши, условностей и навязанных ролей. Простое человеческое физическое «да» друг другу — самое честное из всех, что они могли сказать. Бруно, рыжий владыка «Машины времени», оставался непреклонен. Он изредка заходил в квартиру, обнюхивал пороги, смотрел на все своими непостижимыми зелеными глазами, иногда позволял себя погладить, но ночевал исключительно в магазине — на своем любимом стеллаже или на старом диване в подвале, где пахло кровью и его хозяином «прежним». Его ультиматум приняли. Они жили на два дома. И ночник в спальне все еще тускло горел у кровати — маленький маячок в темноте, напоминание о трещинах, страхах и прошлом, которое не отпускало полностью. Он никому не мешал: Фарида спокойно спала, не обращая на него внимания, а Коллер, иногда просыпаясь среди ночи, искал глазами его успокаивающий свет — не такой яркий, как в подвале, но достаточный, чтобы сообразить, что происходит, где он, кто рядом, и снова уснуть. Компромисс с темнотой они тоже нашли и создали для нее свой гибридный свет. Они справлялись — не идеально, с трениями, взаимными уступками и упрямым котом, и каждый совместный завтрак на нормальной кухне, вечер в кресле и ночь без кошмаров под тусклым светом ночника становились маленькой победой над прошлым, личными страхами и одиночеством. Они строили свой маленький мир на двух берегах одной реки под одним небом. Их идиллия, как и весенняя погода в Праге, отличалась непостоянством. Под слоем теплых вечеров, жарких ночей и привыкания к совместному быту копилось напряжение. Их главная общая черта — страсть к жизни на грани — стала главной точкой столкновения, потому что теперь эта грань касалась не только их самих, но и друг друга. Поводом стала гроза, не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая. Над Прагой сгустились тучи, загремел гром, полил ливень. Фарида собиралась на вылет — короткий рейс в Вену, срочный, но не важный. Коллер, вернувшийся с утра из подвала после несложного, но нервного ремонта для местного «авторитета», прилип к окну, мрачно разглядывая, как потоки воды заливают улицу. — Ты не полетишь, — заявил он, не оборачиваясь. Фарида, застегивая пилотскую куртку, остановилась. — Что? Почему? — Гроза, — буркнул Коллер, кивая на погоду. — Видишь? Сплошная стенка. Турбулентность будет жуткая. Рисковать из-за какого-то венского банкира? Нелепо. Малик вздохнула. — Риск — часть работы, Вацлав, — спокойно ответила она. — Моя машина проходила через худшее, и я тоже. Маршрут утвержден, диспетчеры в курсе погоды. Я справлюсь. — Справлюсь, справлюсь! — резко обернулся он. Сегодня его обычная тревога сочеталась с чем-то иррациональным. — А если нет? Если молния или сдвиг ветра? Эти картонные коробки... Коллер явно имел в виду гоночные болиды, хрупкость которых до сих пор не мог забыть. — Моя машина — не «картонная коробка»! — возмутилась Фарида. — И я не безрассудна! Я профессионал! Я лучше тебя знаю, на что способна моя машина, и на что способна Я! — Профессионалы тоже разбиваются! — не отступал он. — Каждый день! Из-за глупого риска и из-за «надо»! И ты хочешь, чтобы я... чтобы я просто сидел тут и ждал? Зная, что ты там, в этой... этой мясорубке?! Спор из-за погоды давно перешел в плоскость чего-то другого, с грозой не связанного. Коллер упрямился и боялся за Фариду, и это разозлило ее еще больше, потому что ее страх за него был ничуть не меньше. — Хорошо, — холодно сказала Малик. — Поговорим о риске. О твоем риске. О том, что ты делал сегодня утром. Или вчера? Или позавчера? Коллер нахмурился. — Что? Работал. — Работал? — усмехнулась она. — Работал под дулом пистолета? У того типа, у которого «небольшое недопонимание» с конкурирующей группировкой и который пахнет порохом и уголовными делами? Работал, зная, что если что-то пойдет не так, тебе прострелят колено или просто прирежут за взгляд не в ту сторону? Это твоя оценка риска? А? Вацлав открыл рот, чтобы возразить, но Фарида не дала ему и слова сказать. — Ты боишься за меня в небе? Я задыхаюсь от страха за тебя здесь, на земле, каждый раз, когда ты спускаешься в этот свой проклятый подвал! Каждый раз, когда тебе кто-то звонит! Каждый раз, когда ты возвращаешься в крови, которая не твоя, но может стать твоей в любой момент! Она ткнула его пальцем в грудь. — Ты говоришь о моем небе? Твой подвал — это минное поле, Вацлав, и ты ходишь по нему каждый день! И ждешь, что я буду спокойна?! Коллер, не ожидавший такого отпора, притих: они оба стояли на краю пропасти страха за другого. Его пропасть была небом, ее — подвалом. Обе — бездонными, и обе — частью их жизней. Они зеркалили друг друга, стоя каждый на своей грани, и оба — боялись за того, кто на другой. — Já vím... — прошептал он, опуская голову. — Bojím se. — Я тоже боюсь, — выдохнула Фарида. — Каждый день. Они оба замолчали. Золотой дракон на занавеске безмолвно наблюдал за эмоциональной бурей. Коллер отвернулся первым, дошел до кухонной стойки, включил чайник — лязг крышки, шум воды, щелчок. — Чай? — хрипло спросил он. — Да, — отозвалась Фарида, снимая пилотскую куртку и вешая ее на спинку стула. Вылет в Вену отменялся погодой и кое-чем более важным, весомее любого бюрократического предписания диспетчерской службы — необходимостью залатать трещину в фундаменте собственных отношений. Банкиры могут подождать. Коллер поставил на стол две кружки с чаем. Они сели друг напротив друга, сохраняя дистанцию, необходимую для трудных переговоров — как партнеры, обсуждающие условия совместного предприятия, где ставкой является жизнь. Ширина стола стала необходимой нейтральной полосой, буферной зоной, где можно говорить, глядя прямо в лицо собеседнику. — Я не перестану летать, — заявила Фарида без предисловий. — Но я могу перестать дразнить судьбу. Буду выбирать маршруты не по выгоде, а по сводкам, обходить грозовые фронты с тройным запасом, отказываться от ночных перелетов в слепой дождь. Я буду летать осторожнее. Это максимум, на который я способна, и минимум, которого ты заслуживаешь. Коллер слушал, не перебивая. Когда Фарида договорила, он кивнул, принимая неизменность этого факта и тщательно взвешивая услышанное. — И я... не могу пока бросить подвал, — озвучил он свою позицию. — Не сейчас. Там не только отбросы. Там люди, которых уже выкинули из всех систем, которым не к кому больше пойти. И я... я чертовски хорош в том, что делаю, и несу за это ответственность. Это грязная необходимость, которая держит на плаву десятки таких же сломанных, как я. Пусть и в грязном подполье. Он сглотнул, ища нужные слова, непривычные, как чужой инструмент. — Я могу изменить правила. Брать гарантии безопасности до начала работы, звонить тебе, когда спускаюсь и когда поднимаюсь обратно. Это вряд ли поможет, но ты хотя бы будешь примерно знать, где я, если вдруг... если связь прервется. Коллер не стал смягчать формулировки. Для человека, выживавшего в тени, такая регулярная отчетность была равносильна капитуляции. Фарида понимающе кивнула. — Тогда и я буду делиться с тобой каждым этапом полета, — ответила она с той же бескомпромиссной прямотой. — Маршруты, время вылета и посадки, сообщения о любых задержках, чтобы ты не строил зря худших предположений. Никаких пауз, никаких «само собой разумеется». Полная прозрачность. Их договор не имел ничего общего с романтическими клятвами: небо остается небом, а подвал подвалом. Они не нашли волшебного решения, которое растворило бы страх. Их взаимное согласие оформилось в сухой конкретный протокол — они пытались придумать какой-нибудь алгоритм сосуществования двух рискованных реальностей, минимизировать слепые зоны для другого, доверять профессионализму друг друга, но не искушать судьбу без нужды. Чай постепенно остывал. Гроза за окном стихла, превратившись в ровный, убаюкивающий стук дождя. Город за стеклом тонул в потоках воды, огни фонарей расплывались. Фарида посмотрела в окно. — Завтра к утру погода разгуляется, — сказала она. — У меня вылет в семь. — Я разбужу тебя в шесть, — тихо ответил Коллер. — И приготовлю кофе. И обязательно проверю все прогнозы. Для собственного спокойствия. Малик улыбнулась и положила ладони поверх его стальных пальцев. — Договорились. Для твоего спокойствия, доктор. Коллер кивнул и встал, чтобы помыть кружки. Конфликт исчерпал себя, оставив после себя странную опустошенность и, одновременно, чистоту — как улицы за окном, омытые грозой. Малик смотрела на его спину: она пообещала ему летать осторожнее, а он ей — выбирать клиентов тщательнее. Но от одного клиента он все равно никогда не сможет отказаться. Никогда и ни за что. Эта мысль не была новой. Она тихо жила в Фариде с первого дня в разгромленном книжном магазине, когда она узнала в улыбчивом книжнике выжившего солдата с фотографии, и крепла с каждым их разговором, где имя Дженсен возникало как нечто само собой разумеющееся, как фундаментальная константа в хаотичном уравнении жизни Вацлава. Фарида видела, как Коллер смотрел на Дженсен — с абсолютным, почти сыновним доверием, лишенным даже тени страсти или неловкости, и не ревновала. Дженсен не претендовала на сердце Вацлава в том смысле, в каком на него претендовала сама Малик. Она уважала Дженсен — за стойкость, за молчаливую преданность, но уважение не исключало желания понять саму природу этой связи. Что она такое? Осадок солдатской верности? Чувство долга выжившего? Или нечто более глубинное — связь, выкованная в таком огне, до которого ее собственным отношениям с Коллером было еще далеко? И сегодня, проломив стену страха за его безопасность, Малик получила редкий доступ в самое сердце его крепости. Было бы глупо, почти преступно не попытаться понять, кто еще занимает в ней неприкосновенные покои. — Вацлав, — начала она. — Раз уж сегодня день... выяснения отношений. Есть одна вещь, которую я вижу, но не до конца понимаю. Коллер мгновенно насторожился, прочитав ее настроение. — Что случилось? — Она сегодня приходила? Вацлав уловил в вопросе не праздное любопытство. — Да. На пять минут. Слетал сцепной шарнир. — И ты, конечно, бросил все и поправил. — Ну, она же не будет к официальным... — начал оправдываться он, но Фарида перебила: — Дженсен. Кто она для тебя? Коллер вздохнул. Он знал, что вопрос неизбежен, просто думал, что он прозвучит иначе — с ревностью или болью, но не прямым любопытством. — Фарида... — Нет. Не «Фарида, дорогая, это сложно». Просто скажи как есть. Я работала с ней бок о бок, я знаю, какая она. Я уважаю ее, чертовски уважаю после всего, что она сделала для мира, для всех нас... Но когда ты возвращаешься от нее, ты... другой. Не просто уставший. Ты будто побывал в другой галактике, и часть тебя остается там. Он не стал отнекиваться или отшучиваться, лишь слегка кивнул, принимая формулировку. — Я знаю, что она мне не соперница, — продолжила Малик. — Умом я это понимаю. Но мое сердце... мое сердце не понимает, почему мой мужчина светится, как ребенок, когда говорит о другой женщине. Объясни мне. Кто она тебе, Вацлав? По-честному. Коллер вернулся за стол переговоров, пытаясь помирить в себе технаря, одержимого сложной задачей, и человека, который боится ранить любимую. — Хорошо. По порядку, — он посмотрел на свои руки. — Ты права. Это другая галактика. Адский ебанутый мир, где все горит и сыпется. И в этом мире мы с ней — последние, кто помнит пароль от бункера. Она — мой последний живой однополчанин, мой близкий друг и живое напоминание о том, что я не выдумал свою прошлую жизнь. Что был кто-то, кто видел меня не ублюдком-подпольщиком, а мальчишкой с идиотскими идеями. Сестра, которую я уже один раз похоронил, и которая чудесным образом вернулась. Это во-первых. Фарида кивнула. Это она понимала: родство по оружию — связь сильнее многих других. — А второе... Второе — это то, о чем мне стыдно говорить, потому что это звучит бесчеловечно, — вздохнул он. — Фарида, я целыми днями ковыряюсь в бракованных китайских имплантах, которые глючат с завода, в поделках алчных контрабандистов, которые в лучшем случае годятся на запчасти. Это тупое скучное железо, от которого мозги вянут. Я трачу на это жизнь по капле. Малик слушала, не перебивая. Коллер продолжил говорить, уже начиная нервничать: — Представь, что ты лучший в мире реставратор скрипок. И ты годами чинишь дешевые школьные виолончели, у которых вечно отваливается гриф. А потом тебе приносят скрипку Страдивари. Она вся в крови, с порванными струнами, ее бросили под поезд, но она звучит. И ты понимаешь, что каждый твой шаг, каждое движение — это не просто ремонт. Это прикосновение к гению, к истории, к чему-то хрупкому и бесконечно прочному одновременно. Не получив от Фариды никакого ответа, кроме очередного заинтересованного кивка и внимательного взгляда, Вацлав окончательно растерялся, зажмурился и выпалил одним духом: — Дженсен — это мой Страдивари. Да, она женщина, с которой мы вытаскивали друг друга из-под обломков. Но... — его голос дрогнул от неподдельного, почти священного трепета, — ...для части меня, для технаря, который умирал от скуки в этом городе, это... божественно. Каждый ее имплант — это высшая математика, воплощенная в металле. Самое сложное и самое красивое, что я когда-либо видел. И да, я получаю чисто технарское удовольствие, когда могу к этому прикоснуться, починить, улучшить. Это мой наркотик. Мой вызов. Это сложнейший пазл, который я боюсь и мечтаю собрать. — То есть она для тебя вещь? — спросила Фарида, но не в упрек, а чтобы понять. — Нет! — выдохнул он. — Вот в чем парадокс. Через эти титановые позвонки и схемы я добираюсь до нее. До той, что внутри. Это мой кривой, уродливый, но единственный мостик к тому, чтобы помочь человеку. Я не знаю, как еще до нее дотянуться. Словами? Она их не слышит. Объятиями? Она вывернется. А вот через диагностический кабель... через настройку сенсора... она позволяет мне помочь. Позволяет себе помочь. Я восхищаюсь ей как инженер, но я забочусь о ней как о человеке, потому что если я ее отпущу, она разобьется. И часть меня разобьется вместе с ней. Фарида внимательно слушала. Слова давались Коллеру тяжело, но он не врал, и даже не пытался. Нервничал? Очень. И отчаянно пытался объяснить. — Очень поэтично, — сказала она. — А я для тебя что? Еще один проект? Коллер потянулся к ней, взял ее лицо в ладони, погладил по щекам. — Нет! Ты не проект, который надо чинить. Ты — именно то, чего нет в той галактике. Там — война, боль, железо и воспоминания. А ты... — он улыбнулся так нежно, что у нее перехватило дыхание, — ты — мой мирный договор с жизнью. Ты — причина, по которой я хочу вернуться из того ебанутого мира. Которая напоминает мне, что кроме железа и крови есть еще музыка, дурацкие фильмы и то, как пахнут твои волосы утром. Дженсен — это мое прошлое, которое до сих пор болит. Ты — мое настоящее и будущее, которое я каждый день выбираю заново. Она напоминает мне, кем я был. Ты показываешь мне, кем я могу быть. Вы обе важны. Коллер выдохся и умолк, ожидая в ответ чего угодно: он выложил все, как есть, как сам понимал, чувствовал и мог объяснить. Малик помолчала, обдумывая услышанное. — Я не ревную к ней, Вацлав, — наконец сказала она. — Я боюсь, что та галактика когда-нибудь тебя засосет, и ты не вернешься. — Она не засосет, — он уверенно покачал головой. — Потому что ты — мой счастливый билет из всех галактик разом. И я его ни на что не променяю. Фарида усмехнулась и шлепнула его по рукам, чтобы отпустил: он не делил свое сердце на части, он цельный, просто его мир... сложно устроен. И в этом мире для нее есть самое важное, самое теплое и устойчивое место, ради которого стоит возвращаться откуда угодно. — Вот такой парадокс, — подвел итог Вацлав. — Неудобный, не укладывающийся в рамки. Но это — единственный честный ответ, который у меня есть. Тебя он устраивает? Малик кивнула. — Ладно, — усмехнулась она. — Скажи своему «совершенному механизму», что в следующий раз пусть заходит на чай. Коллер вздохнул с облегчением, которого даже сам от себя не ожидал, а потом коротко и счастливо рассмеялся: она приняла его искреннее сбивчивое объяснение, которое даже он сам с трудом понял, и нашла в нем место и для себя, и для Дженсен, очертив границы, которые устраивали их всех. И за эту безграничную мудрость он любил ее больше всего на свете.