125. Лицо будущего

Прошло несколько дней, и Дженсен перестала даже делать вид, что собирается в штаб. Попытки натянуть на себя образ домохозяйки также не увенчались успехом — она начинала что-то разбирать, переделывать и забрасывала начатое на половине пути. Все валилось из рук. Притчард пытался вовлечь ее в разговоры — о новых уязвимостях в сетях городского наблюдения, о глупых трендах на хакерских форумах, — но Дженсен отвечала односложно, и он отступал, оставляя ее в покое и в состоянии напряженного сосредоточенного ожидания, будто она слышала какой-то далекий звук, который не слышал никто другой. Еще через два дня в репортаже Кассан мелькнуло знакомое лицо. Натаниэль Браун в строгом костюме стоял перед микрофонами на фоне логотипа «Санто-Груп». Заголовок гласил: «Реструктуризация поставщиков для «Рабии». Дженсен увеличила громкость. —...сообщаем о расторжении контрактов с рядом субподрядчиков, задействованных на проекте «Рабия». Это решение продиктовано нашим стремлением к максимальной прозрачности и соответствию повышенным стандартам безопасности после недавних инцидентов, — говорил Браун. — «Санто-Груп» продолжит сотрудничество только с теми партнерами, которые разделяют наши ценности и соответствуют самым строгим критериям проверки... Кассан добавила, что в деловых кругах это решение вызвало «легкий шум», но аналитики называют его «продуманным шагом по укреплению доверия инвесторов». На экране промелькнули графики, затем репортаж переключился на следующую тему — обвал акций нефтегазовых компаний. Дженсен выключила телевизор. Браун действовал — его «пересмотр контрактов» начался. Это означало чистку, возможно, даже тихую войну внутри его же структур. Он использовал данные, которые она ему предоставила, или нашел свои зацепки. Неважно. Система, пусть и совсем немного, качнулась в нужную сторону. Ненадолго. До следующего раза. Дженсен зацепилась за сегодняшнюю дату в новостях — день рождения того младенца, будущего «идеального солдата», уже давно прошел, а ее собственный промелькнул совсем незаметно, и она сама о нем напрочь забыла. Притчард, что характерно, тоже не напомнил, потому что знал, что для нее эта дата — не больше, чем пустой звук, еще один маркер в календаре, не несущий ничего, кроме напоминания о прошедших годах. Дженсен сидела, уставившись в стену, и думала. Эти дети — и младенец, и двенадцатилетний мальчик — находились под осторожным, но, несомненно, плотным наблюдением Иллюминатов. С виду это должна быть обычная американская семья среднего достатка. Родители, скорее всего, не подозревали ни о чем, считая себя просто счастливчиками, преодолевшими проблемы с зачатием. И Дженсен безумно хотелось на них посмотреть: не вмешиваться, не пугать, не пытаться что-то объяснить — эти попытки ничего не изменили бы ни для нее, ни для них. Просто увидеть, убедиться, что они реальны, что она — не единственный результат того эксперимента. Что где-то там есть жизнь, выросшая из того же корня. Может быть, они на нее даже похожи. Ее желание не имело смысла, ничего не давало в долгосрочной перспективе, но отмахнуться от него Дженсен так и не смогла, хоть и пыталась. Она забилась в спальню с книгой в руках и ждала до вечера, пока Притчард не закончил очередной сеанс работы, хрустнув костяшками пальцев. — Есть что-нибудь, что не горит, но очень нужно копать? — спросил он, обернувшись. — А то я начинаю привыкать к твоему депрессивному образу на кровати, и это меня пугает. — Есть просьба, — сказала Дженсен, не меняя позы. — Ну, наконец-то. Давай. Она ненадолго задумалась, пытаясь найти подходящее логическое обоснование для того, что она хочет, и после нескольких неудачных попыток все же сдалась и выпалила, как есть: — Мне нужно найти одну семью. В США. Скорее всего, где-то на Среднем Западе, но не факт. Семейная пара с двумя детьми, оба мальчики. Даты рождения: первый — 14 августа 2018 года, второй — 17 марта 2029. Фамилия, предположительно, Дентон. Они лечились от бесплодия, возможно, обращались в клиники для ЭКО. Не слишком богаты. Их дети должны быть абсолютно здоровы, и в медицинских картах будет минимум записей. И, скорее всего, все выглядит идеально. Притчард слушал, перестав потягиваться. — Дентон — фамилия не редкая. Но с такими специфичными датами... это сужает круг. Ты уверена в цифрах? — Уверена. Он до конца не понимал ее мотивов, кроме явного «мне надо», из-за которого она уже несколько часов сверилила его взглядом. — И что, просто найти? — уточнил он. — Без контакта, без взлома их счетов, без страшных писем? — Просто найти, — подтвердила Дженсен. — Адрес, может быть, фото из открытых источников, соцсети, если они есть. Ничего агрессивного. — Понял. Притчард развернулся к мониторам, но он не начал печатать, а обернулся к ней еще раз. — Это связано с тем, что ты привезла из Штатов? — Да, — ответила она, не уточняя. Он кивнул и не стал расспрашивать дальше — заметил ее нервную, почти виноватую сдержанность: для нее это важно. Возможно, важнее, чем она готова была признать. Поиск занял у него едва ли час времени. Притчард начал с открытых баз — избирательных реестров, данных о недвижимости, публичных архивов в отдельных штатах, где закон позволял выкладывать в открытый доступ данные перинатальных центров. Фамилия Дентон давала тысячи результатов. Он сузил круг по штатам, ориентируясь на наличие наиболее продвинутых, но не эксклюзивных клиник ЭКО, затем, наконец получив доступы к нужным базам, добавил фильтр по датам рождения детей. 14 августа 2018 года сузило круг до сотен. Добавление второй даты — 17 марта 2029 — стало критическим. Для перепроверки Притчард на всякий случай заглянул в несколько закрытых систем медицинских учреждений — осторожно, не оставляя явных следов и маскируясь под запросы от страховой компании. Все сходилось. Пока он работал, Дженсен не могла усидеть на месте. Она слезла с кровати, подошла к окну, посмотрела на улицу, потом вернулась, перебрала книги на тумбочке, отнесла половину на полки, притащила взамен что-то еще, внимательно слушая, как стучат клавиши, как Притчард иногда что-то бормочет себе под нос, ругается на кривые интерфейсы баз данных, делает паузы, чтобы проверить что-то в другом источнике. Он едва удержал себя от того, чтобы выгнать ее — уж слишком настойчиво Дженсен пыталась заглянуть в мониторы через его плечо, чего он терпеть не мог. — Ладно, — наконец сказал он. — Есть. Кристофер и Аманда Дентон. Живут в Колумбусе, Огайо. Кристофер — инженер-проектировщик в средней фирме, Аманда — учительница в начальной школе. Обращались в клинику «Генезис» в Кливленде в 2017-м по поводу ЭКО. Первый ребенок, Пол, родился 14 августа 2018. Второй, Джей-Си, — 17 марта 2029, через кесарево сечение. Оба здоровы, по картам — идеальные показатели. Живут в собственном доме в пригороде, взят в кредит. Фото... Притчард щелкнул несколько раз. — Есть. Из открытого аккаунта Аманды в соцсетях. Последний раз она в него заходила примерно год назад. Он повернул монитор к Дженсен, увеличив семейную фотографию: пара лет тридцати пяти, улыбающиеся счастливые лица. К отцу жался голубоглазый мальчик с темными волосами, а на руках у женщины — крошечный сверток. Обычная семья, ничего выдающегося. Таких миллионы. Дженсен подошла ближе, долго смотрела на фотографию, искала что-то знакомое, свое, находила и отказывалась это признавать. Мальчик, Пол, беззаботно улыбался. Младенец, Джей-Си, спал. Чужие счастливые дети в чужой счастливой жизни, где никто из них не подозревал, что она построена на фундаменте чужого эксперимента. — Адрес? — тихо спросила Дженсен. Притчард вывел его на экран: улица, номер дома, почтовый индекс — все аккуратно, чисто, по-американски. Он наблюдал за ней: как Дженсен стояла перед монитором и тихо боролась сама с собой, колебалась, будто пыталась решить для себя что-то крайне важное, возможно, самое важное за последние месяцы. Притчард ничего не спрашивал, не шутил, не подгонял: вопросов к ней у него накопилось много, но вряд ли она захочет ответить хотя бы на один. Прошло несколько минут. Дженсен наконец оторвалась от экрана — тихая, почти беззащитная, бесконечно признательная не столько за результат, сколько за то, что он был рядом, нашел то, о чем она попросила, и не потребовал объяснений, приняв ее молчание как данность. — Спасибо, Фрэнсис, — искренне поблагодарила она. Притчард заметил перемену в поведении Дженсен на следующий же день, но не смог до конца понять ее природу. Она не стала расслабленной или беззаботной — и, наверное, никогда не станет, — но определенно чувствовала себя спокойнее: словно расставила для себя все точки над i и приняла какое-то решение, после которого уже нет смысла метаться и менять планы. Он не знал, что именно изменилось после того, как он нашел семью с двумя мальчишками, старший из которых оказался очень на нее похож, но если это хоть как-то сработало и ей стало легче, Притчард был готов принять последствия без лишних вопросов. Дженсен даже начала вести себя удивительно нормально, как будто выдохнула и приняла свое вынужденное отстранение как внезапный нежданный отпуск, в который наконец можно отдохнуть по-человечески. Утром она, не говоря ни слова, достала ведро, тряпки, бытовую химию и с видом человека, собирающегося штурмовать вражескую позицию, принялась за генеральную уборку. Дженсен начала с кухни, методично оттирая каждую поверхность, перемывая посуду, которой не пользовались неделями, и ликвидируя последствия своих предыдущих не слишком удачных попыток навести порядок. Притчард наблюдал за ней с легким недоумением. Особенно его позабавило, как Дженсен в пылу уборки аккуратно обходила пирамиду неразобранных коробок в углу гостиной, словно это был неприкосновенный монумент. — Ты же знаешь, что в двадцать первом веке придумали пылесосы? — спросил Притчард. — Даже в нашем убогом варианте будущего. Можно не тратить на мытье полов драгоценное время оперативного агента в отставке. — Робот не достает пыль из углов, — парировала Дженсен, проходя мимо него с тряпкой. — Он только гоняет по центру одно и то же. — Может, оно и не надо, пыль из углов? Может, там ей и место? — Нет, — коротко ответила она. Притчард потешался над ней ровно до тех пор, пока Дженсен не нацелилась в сторону спальни. — Эй, погоди, — загородил он ей путь, встав в дверном проеме. — Там священная территория. Там провода. — Провода уберешь, — парировала Дженсен, протиснувшись мимо. — У меня там настроено оборудование! Ты все повыдергиваешь! — Значит, будешь настраивать заново, — невозмутимо заявила она, уже отодвигая его кресло. — Выйди. На полчаса. — Ты с ума сошла? Я собрался работать! — Ты пялишься в экран и ешь чипсы. Это не работа, это профанация. Выйди. Или я начну выносить все это в гостиную вместе с тобой. Они секунду смотрели друг на друга: он — с возмущенным непониманием, она — с непоколебимой решимостью. Притчард сдался и с театральным вздохом поднял руки в знак капитуляции. — Ладно. Только не трогай стол, ради всего святого. И не переставляй коробки под ним. — Переживешь, — сказала Дженсен и буквально вытолкала его за дверь, закрыв ее у него перед носом. Притчард бродил по гостиной, чувствуя себя не в своей тарелке, ворчал про себя на нее и ее средневековые методы ведения хозяйства, настороженно прислушиваясь, как она двигает мебель, пылесосит, что-то перекладывает. Через полчаса Дженсен открыла дверь: в спальне пахло свежестью, пол блестел, пыль исчезла. Его стол стоял на том же месте, провода лежали чуть аккуратнее, но аппаратура не пострадала: Дженсен просто сделала то, что считала нужным, игнорируя его протесты. На этом она не прекратила свои неожиданные маневры. Ближе к вечеру Дженсен снова объявилась в спальне, но уже по его душу. Она подошла к креслу и положила руку на спинку. — Давай куда-нибудь сходим. Притчард медленно повернул голову. — Куда? В смысле, «сходим»? — В кино, в парк, просто пройтись. На улице еще светло. Он не сразу нашел, что ответить, и пытался понять, шутит ли она. Притчард привык к тому, что вся эта «нормальная жизнь» — походы куда-то, прогулки, совместный досуг — не для них, потому что их реальность вращалась вокруг другого: работа, опасность, взломы, погони. Да, он сам в глубине души иногда ловил себя на мысли о том, как было бы здорово, если бы все наконец закончилось и они могли бы просто жить, но не верил, что это возможно, и сейчас ее инициатива казалась чем-то сюрреалистичным. — Ты серьезно? — наконец спросил Притчард . — Совершенно, — ответила Дженсен. — Город большой. Посмотрим ту часть, где ты еще не был. — А какая разница, в какой части? Там те же дома, те же люди. — Тогда просто подышим воздухом. Или ты боишься, что на улице нет Wi-Fi? Притчард фыркнул. — Очень смешно. Ладно. Дай мне пять минут. Он вылез из-за стола, сменил растянутую футболку на более приличную, нашел куртку. Они просто вышли из дома без четкого плана, свернули в сторону центра, где улицы были почище, фасады посимпатичнее, а вероятность наткнуться на что-то неприятное в переулках — поменьше, и молча шли первые несколько кварталов, приспосабливаясь к ритму друг друга. Первый раз они остановились у небольшого невзрачного фонтана на одной из площадей. Вода уже текла в зеленоватую чашу мутной струйкой. Дженсен порылась в кармане, нашла монетку и бросила ее в воду. Та звякнула о дно и замерла среди нескольких других. Притчард усмехнулся с привычным скепсисом. — На что загадала? На возвращение в строй? На падение режима Иллюминатов? — На то, чтобы ты перестал задавать глупые вопросы, — парировала она, улыбаясь. — А, значит, на что-то невозможное. Понял. Дженсен выбрала маршрут подлиннее, петляя по мощеным улочкам Старого города, потом вывела их к набережной. Через час Притчард начал слегка отставать, аккуратно перепрыгивая через лужи, которые Дженсен просто игнорировала. — Ты как? — наконец спросила она, когда они остановились перед светофором. — Я в полном восторге от твоего турпохода, — ответил он, переводя дыхание. — Особенно от архитектурных изысков этого прекрасного города. Напоминает Детройт, только с меньшим количеством открытого мародерства и большим количеством голубей. — Значит, тебе нравится, — констатировала она. — Обожаю. Могу я теперь хотя бы присесть? Или в твоем плане по оздоровлению духа и тела это не предусмотрено? Дженсен поняла намек. Они нашли небольшую скамейку у воды, посидели молча несколько минут, разглядывая проплывающие по реке баржи, потом пошли обратно, но уже другой дорогой. Возле небольшого бара почти у самого дома разгорелся спор. — Я не пью это темное пойло, которое ты называешь пивом, — заявил Притчард, заглядывая в меню на витрине. — Оно на вкус как жженый солод, смешанный с углем. — А твое светлое на вкус как газированная вода с легким намеком на хмель, — парировала Дженсен. — Для детей. — В моей газированной воде с намеком на хмель хотя бы нет осадка, напоминающего нефтяные разливы. Дженсен упрямо стояла на своем. — Оно не такое плохое. — Оно именно такое плохое. У них там целых три сорта: «горькое», «очень горькое» и «с привкусом тоски». Я голосую за импорт. Немецкое, бельгийское — что угодно, только не это. — Компромисс, — сказала Дженсен после паузы. — Берем одно местное, одно твое. И посмотрим, кто прав. — Я уже знаю ответ, — усмехнулся Притчард. Дженсен даже шутила почти привычно — колюче, по-настоящему, саркастично отметив его умение выбирать самые длинные и неудобные пути даже при простой прогулке, на что Притчард ответил, что это она вела, и ее навыки ориентирования на местности явно заточены под проникновение на объекты, а не под приятный променад. Они вернулись домой только поздно вечером, уставшие, но в хорошем смысле — проветрившиеся и с ощущением, что провели время не впустую, разогрели остатки вчерашнего ужина, сели за кухонный стол, открыли пиво. Его немецкое оказалось лучше, что Притчард отметил с торжествующим видом. Дженсен лишь фыркнула, добивая свою бутылку с местным. Позже, когда тарелки заняли свои места на сушилке, а экраны в спальне погасли, они впервые за долгое время легли спать одновременно, а не так, как обычно — когда один уже спит, а другой еще несколько часов щелкает клавишами в темноте. Было тепло, привычно, даже немного уютно, и в этой простоте чувствовалось что-то настолько хрупкое и ценное, что оба, не сговариваясь, старались не шевелиться, чтобы не спугнуть это внезапное и нежданное перемирие с самими собой и друг с другом. Еще через несколько дней со стороны могло показаться, будто Дженсен успокоилась окончательно. Ее до сих пор не вызвали для дачи показаний, не звонил Миллер с новостями о продвижении внутреннего расследования, не требовали явки из министерств. В штаб Дженсен даже не порывалась заглянуть — зачем идти туда, где для нее даже пыльные архивы оказались под замком? Она больше времени проводила дома, снова взялась за гравер, иногда что-то готовила, отвоевывая кухню у Притчарда, и даже начала чаще улыбаться, обычно в ответ на какой-нибудь язвительный комментарий. Притчард не врал себе — его женщина что-то задумала и внутренне готовилась к чему-то очень серьезному. К чему — он не знал. Решение созрело утром на четвертый день. Дженсен набрала знакомый номер. — Малик. — Дженсен, — голос Фариды прозвучал собранно и на легком фоне работающих на холостом ходу двигателей. — Редкий гость в эфире. Что случилось? — Мне снова нужен личный борт. В Штаты, Колумбус. Прыгать с высоты, как в прошлый раз, не планирую. Фарида коротко рассмеялась. — Личный борт, говоришь? Значит, дело серьезное и без свидетелей. Что по срокам? — Не горит, согласна на твое удобное время. Малик что-то пробормотала, видимо, сверяясь с графиком. — У меня как раз посвободнее стало, — ответила она. — Один клиент отменил перелет на конференцию в Брюссель. Есть три окна: на послезавтра, на девятнадцатое или через неделю, на двадцать шестое апреля. — Послезавтра, — без колебаний выбрала Дженсен. — Послезавтра, значит послезавтра. Вылет в семь утра из нашего ангара в «Аэро-вест». Буду ждать. И, Дженсен... — Да? — Рада, что ты звонишь. Даже по такому поводу. — Я тоже. Спасибо, — ответила Дженсен и отключилась. Притчард в спальне не стучал клавишами — он, скорее всего, все слышал. Она подошла к дверному проему, оперлась о косяк. — Я лечу послезавтра в Колумбус. С Фаридой. Притчард медленно развернулся в кресле. — Надолго? — Нет. Только посмотреть. День, максимум два. — Посмотреть на них, — констатировал он. — Да. Притчард не стал возражать — Дженсен в очередной раз замолчала бы и все равно сделала по-своему, только уже не сообщая ему ни о чем. И он в глубине души признавал: то, что она летит за чем-то очень важным лично для себя, пусть это и связано с той заурядной, на первый взгляд, американской семьей, имело для нее колоссальное значение. Лучшее, что он мог сделать, — не мешать и быть готовым помочь, если понадобится. Притчард поднялся, подошел к ней, обнял — жест одновременно для нее и для себя: неуклюжая попытка заверить ее в том, что она не одна, и себя — что все закончится хорошо. — Если что-то потребуется — я на связи, — сказал он, отпуская ее. — Только, ради всего святого, не отключай инфолинк. И не лезь в драку с местными, если они будут косо на тебя смотреть. — Постараюсь, — пообещала Дженсен. Утро перед вылетом не радовало погодой. Притчард так и не смог уснуть. Когда Дженсен собиралась, он все еще сидел на кухне с давно остывшей чашкой кофе. — Проводить? — спросил он. — Не надо. Притчард кивнул. Дженсен натянула куртку, подошла к двери, остановилась, обернулась. — Я позвоню, когда приземлюсь. — Обязательно. Дженсен добралась до ангаров «Аэро-веста» за десять минут до назначенного времени. Фарида уже ждала ее, проверяя предполетные показатели. Увидев Дженсен, она кивнула. — Все по расписанию. Загружайся. Погода над Атлантикой обещает быть скучной, что в нашем деле — лучший вариант. — Спасибо, Фарида, — сказала Дженсен, поднимаясь по трапу в салон. Малик закрыла люк, прошла в кабину, и через пару минут двигатели с тихим гулом набрали обороты. Машина плавно оторвалась от земли, вышла из ангара и, набрав высоту, развернулась на запад. Прага быстро скрылась в серой дымке облаков под ними. — Планируется одна точка, или нужно будет завернуть куда-нибудь еще? — спросила Малик через открытую дверь кабины. — Только одна и ненадолго, — ответила Дженсен. — Много времени на земле в Штатах проводить не придется. — Значит, будем как почтовые голуби — туда и обратно, дозаправка в Исландии, как в прошлый раз. Приятного полета. «Птичка» пробивала облачность, время от времени попадая в зоны турбулентности над бескрайней пеленой серой атлантической воды. Дженсен пыталась понять, ради чего вообще она это затеяла: она приедет в Колумбус, найдет их дом — обычный дом в пригороде — и что дальше? Будет наблюдать, стоять под деревом напротив, как карикатурный шпион? Что, если они заметят? Что, если за домом уже наблюдают другие, более опасные люди? За себя Дженсен не боялась, а вот за тех, к кому летит — да. Своим присутствием она могла навлечь на них беду, но и усидеть на месте не могла — желание посмотреть на двух незнакомых мальчишек, увидеть их своими глазами, возможно, на расстоянии, через окно машины или из-за угла улицы, стоило спонтанного полета за тысячи километров. Дженсен хотела убедиться, что они есть, что они живут, дышат, смеются. Что она — не единственный уцелевший артефакт чудовищного эксперимента, а часть чего-то большего, пусть и созданного с такой же бесчеловечной целью. Что это значило? Ничего и все одновременно. Просто посмотреть. Закрыть навсегда для себя этот вопрос. Возможно, это путешествие могло дать ответ на вопрос «кто я?», который мучил ее уже давно — его можно было попробовать найти там, в другом отражении, пусть и искаженном временем и обстоятельствами. Возможно, Дженсен гнало туда смутное неоформленное чувство ответственности за то, что она знала то, чего не знали они, и это знание требовало какого-то, пусть даже символического, действия. У нее до сих пор не было никакого внятного плана: как найти, где увидеть, что сказать, если вдруг диалог завяжется, и что делать, если ее внезапный, иррациональный и невероятно сильный порыв, не несущий логической выгоды или тактического преимущества, обернется масштабными проблемами. Фарида, пролетая над Исландией, окликнула ее: — Все в порядке там? Не хочешь кофе? Я с собой взяла. — Нормально, — ответила Дженсен. — Кофе не надо. — Как скажешь. Еще часа три полета. Приземлимся в частном секторе аэропорта Колумбуса, я договорилась о стоянке. Ты на сколько планируешь? — Несколько часов, может, меньше. Я сообщу. — Хорошо. Сиди скучай. Решение принято, точка назначения известна, обратного пути нет. Факт — увиденный своими глазами, не через камеру, не через отчет — не мог ничего изменить в большой игре, но мог что-то поменять в ней самой.