127. Ускоренная процедура

Звонок раздался, когда Дженсен еще спала. Она вынырнула из небытия от настойчивой вибрации инфолинка и приняла вызов, даже не открывая глаз. — Дженсен, — деловито и без предисловий начал Миллер. — Нужна твоя явка для дачи показаний по делу Минобороны. Жду тебя в штабе завтра в одиннадцать ноль-ноль. Вместе полетим. Дженсен села на кровати, протерев лицо ладонью. За окном — серый свет позднего утра. — Летим куда? И что за процедура? Адвокаты? Юридическое сопровождение? — Сам не знаю, — отрезал Миллер, раздраженный больше ситуацией, чем проблемным сотрудником. — Мне сказали обеспечить явку. На той стороне все оформят. Полетим в Лондон. Нейтральная территория, здание Совета по международным расследованиям. Дженсен коротко хмыкнула. — Лондон. Еще ни один мой визит туда не оказывался беспроблемным. — Тогда и не создавай проблем, — парировал Миллер. — Эти проблемы я никогда лично не устраивала. Они возникали сами, обычно из-за кого-то другого. — В любом случае, завтра в одиннадцать я жду. Не опаздывай. Дженсен откинулась на подушки, глядя в потолок. Лондон. Нейтральная территория. Американцы не смогли добиться экстрадиции или закрытого трибунала у себя или не захотели, предпочтя более цивилизованную, но контролируемую процедуру. Браун, должно быть, продолжил ее спасать. Или же в игру вступил кто-то еще — возможно, сам Янус пытался сдержать данное ей обещание. Дженсен чертыхнулась и соскреблась с кровати. На следующий день в десять пятьдесят она уже стояла у невзрачного входа в подставную почтовую контору, засунув руки в карманы куртки. Внизу Дженсен решила лишний раз не появляться, чтобы не ловить на себе очередные косые взгляды. Типично пражская погода не радовала, но лучше так, чем спускаться в штаб. Миллер задержался минут на десять, вышел из двери с озабоченным видом, в руках — кожаный портфель. — Пошли, — коротко сказал он. Дженсен пошла рядом, не спрашивая. Они свернули в переулок, потом еще в один. На посадочной площадке во внутреннем дворике за магазинчиком кукол уже стоял готовый к вылету СВВП Интерпола — более угловатая официальная модель с синей полосой. У трапа их ждал пилот в форме — мужчина лет сорока, которого Дженсен раньше не видела. Он молча кивнул, пропуская их внутрь. Миллер занял место у кабины, Дженсен села напротив. Пилот закрыл люк, и через минуту машина оторвалась от земли, плавно набирая высоту. Когда СВВП вышел на крейсерский курс и гул двигателей стал ровным фоном, Миллер откашлялся. — Инструкции простые, — начал он. — Вести себя прилично, отвечать четко, по факту и без лишних подробностей, не усугублять и без того шаткое положение. Ты там не для философских диспутов, а чтобы подтвердить официальную версию. — Я сделаю максимум возможного, — ответила Дженсен. — Но ничего не обещаю. Если они начнут врать мне или задавать вопросы, на которые нельзя ответить, не раскрывая оперативные данные... — Знаю, — прервал он. — Слушай, Дженсен. Это и для меня большая проблема. Ты — мой лучший агент. Чертовски неуправляемый, вечно действующий по своей логике, но лучший. И я не хочу терять тебя из-за бюрократической волокиты и политических игр. За время нашей совместной работы я... Миллер запнулся, подбирая слова. — ...я даже немножко к тебе привязался, несмотря на твое постоянное бунтарство и любовь к автономным операциям. Так что, пожалуйста, постарайся не наговорить лишнего. Дженсен кивнула, понимая, что для Миллера такие слова — почти откровение. Он был человеком дела, а не бесконечных разговоров, и это признание значило больше любой официальной поддержки. — Поняла, — сказала она. Остаток полета прошел в молчании. Лондон встретил их низкой облачностью и моросящим дождем. СВВП приземлился на вертолетную площадку на крыше высокого строгого здания из стекла и бетона в деловом квартале — новая безликая застройка недалеко от исторического центра. Пилот открыл люк, выпуская их под холодные порывы ветра. К ним сразу подошел встречающий в темном костюме с бейджем на лацкане. — Директор Миллер, агент Дженсен? Прошу следовать за мной. Лифт беззвучно понес их вниз на этаж, предназначенный для официальных мероприятий — отделанный темным деревом широкий коридор, ковровое покрытие под ногами, приглушенное освещение. По стенам через равные промежутки стояла охрана в темных костюмах с едва заметными наушниками и плоскими автоматами за спиной. Массивные деревянные двери с позолоченными ручками в конце коридора были еще закрыты. Провожатый указал на ряд кресел у стены. — Пожалуйста, подождите. Вас вызовут. Дженсен села, Миллер устроился рядом, положив портфель на колени. Она огляделась, оценила расположение камер под потолком, безупречно гладкие стены. — Для моей персоны зря так расстарались, — саркастично хмыкнула она. — Мне для допроса подошел бы и какой-нибудь подвал. Не привыкать. Миллер бросил на нее быстрый предостерегающий взгляд. — Не шути. Здесь любые шутки могут быть восприняты буквально. — Я и не шучу, — ответила она, но замолчала. Он нервно постукивал пальцами по ручке портфеля, явно чувствуя себя не в своей тарелке — не его территория, чужие правила игры, другие законы, дипломатические протоколы и неписаные договоренности. Ждать пришлось минут двадцать, пока из-за массивных дверей не вышел еще один мужчина в костюме с планшетом в руках. — Агент Ада Дженсен? Прошу пройти со мной для подготовки. Миллер поднялся. — Я ее представитель, я иду с ней. — На данном этапе — только агент Дженсен, — вежливо, но твердо парировал человек. — Вас пригласят в зал позже, директор Миллер. Миллер кивнул, неохотно соглашаясь с условиями. Дженсен проследовала за провожатым в соседнюю, меньшую по размерам комнату — что-то вроде небольшой приемной. Там уже ждали двое: женщина в деловом костюме и мужчина с чемоданчиком для техники. — Агент Дженсен, в соответствии с протоколом безопасности, мы должны надеть на вас ограничивающий браслет на время нахождения в зале заседаний, — сказала женщина безличным врачебным тоном. — Это стандартная мера предосторожности при допросе высокоаугментированных лиц. Браслет подавляет активность боевых и вспомогательных имплантов выше базового уровня. Функции жизнеобеспечения затронуты не будут. Миллер, каким-то образом сумевший подобраться к открытой двери, нахмурился. — Это излишне. Агент Дженсен прибыла по доброй воле и... — Все в порядке, — перебила его Дженсен, спокойно глядя на женщину. — Пусть делают, как хотят. Надевайте. Она протянула правую руку. Техник открыл чемоданчик, достал матово-серый браслет шириной в пять сантиметров, надел его ей на запястье. Раздался щелчок магнитных замков, легкое жужжание, по руке пробежала волна слабого, но неприятного покалывания — системы отозвались на подавляющий сигнал. HUD отключился, оставив только базовое зрение. Тонкая регулировка, усиление, радар — все это притупилось, будто на Дженсен надели толстые перчатки и шлем. Она сжала и разжала пальцы, привыкая к ощущению. — Готово, — сказал техник. — Проходите, пожалуйста, — женщина указала на другую дверь, ведущую прямо в зал заседаний. Дженсен обернулась к Миллеру, который стоял в дверном проеме с беспокойством на лице. — Я скоро, — сказала она ему. Дверь открылась, и Дженсен прошла в некрупное помещение, больше похожее на переговорную комнату в дорогой адвокатской конторе, чем на зал суда или допросов: стены обшиты темным деревом, пол застелен толстым серым ковром, вдоль стен — неприметные камеры, сейчас выключенные. В центре на невысокой кафедре стоял широкий дубовый стол, за которым сидели пятеро: трое мужчин и две женщины в строгих деловых костюмах. Перед столом, в двух метрах от него, стояло одно простое, но достаточно удобное на вид кресло без подлокотников — не для пыток, но и не для долгих разговоров. Дженсен бегло осмотрела каждого из сидящих. Они выглядели как типичные высокопоставленные бюрократы или дипломаты: бесстрастные, строгие, возраст — от сорока до шестидесяти. Она никогда не видела их ни в новостях, ни в сводках, и ее даже сейчас не особо интересовало, кто они. Один из мужчин, седой, в очками в тонкой оправе, жестом пригласил ее пройти. — Агент Ада Дженсен. Прошу, присаживайтесь. Я — доктор Эрнст Фальк, председатель комиссии Совета по международным расследованиям. Мои коллеги: госпожа Чжан, господин Рено, господин Коултер, госпожа Илиеску. Наша встреча пройдет в закрытом формате. Пожалуйста, присаживайтесь. Дженсен села, положила руки на колени. Браслет на запястье ощущался непривычно тяжелым. — Понимаю, — ровно сказала она. Фальк откашлялся, просмотрел бумаги перед собой. — Мы благодарим вас за согласие прибыть и за сотрудничество, — начал он. — Цель сегодняшней беседы — прояснить обстоятельства инцидента, произошедшего на объекте «Рабия», и установить факты, касающиеся гибели гражданки США, агента Министерства обороны Дженны Торн. Наши вопросы будут касаться исключительно ваших действий и наблюдений. Пожалуйста, отвечайте как можно более подробно, но без предположений. Худощавый мужчина слева от Фалька открыл перед собой папку. — Начнем с формальностей, — объявил он. — Вы подтверждаете, что являетесь агентом Адой Дженсен, сотрудником пражского отделения Интерпола? — Подтверждаю. — И что с двадцать третьего по двадцать шестое марта вы находились на территории строительного объекта «Рабия» в качестве приглашенного эксперта по безопасности? — Да. — Опишите, пожалуйста, события, которые привели к вашему столкновению с агентом Министерства обороны США. Вопросы пошли один за другим, методично, без пауз. Они касались хронологии: когда она прибыла в Оман, когда впервые увидела Торн, что делала в день инцидента, почему оказалась в техническом бункере. Дженсен отвечала четко, сухо, придерживаясь фактов, которые можно было проверить по официальным отчетам «Санто-Груп» и Интерпола. Она рассказала о своих подозрениях по поводу возможного саботажа, основанных на аномалиях в системах вентиляции, которые заметила во время осмотра, упомянула, что отправилась в бункер для проверки управляющего узла, так как это входило в ее обязанности эксперта по безопасности. Она не сказала ни слова о Янусе, о данных, которые он предоставил, о цепочке подрядчиков, не выдала Притчарда и его помощь со взломом системы, представив все свои действия как личную инициативу и профессиональную интуицию. Иллюминаты вообще не фигурировали в ее повествовании. Комиссия слушала, изредка делая пометки в бумагах. — Когда я обнаружила последнее устройство в техническом бункере, там уже находилась агент Торн в сопровождении двух лиц, которых я опознала как охранников из числа подозреваемых, — монотонно продолжала Дженсен. — Агент Торн активировала дублирующий сигнал на устройстве, после чего напала на меня. Я защищалась. В результате борьбы она погибла. Госпожа Чжан спросила о состоянии систем охраны объекта, господин Рено уточнил, были ли у нее конфликты с Торн до столкновения в бункере. Дженсен ответила, что видела ее лишь мельком на совещании и до момента в бункере они с ней не взаимодействовали. — Вы утверждаете, что агент Торн действовала в сговоре с диверсантами. Есть ли у вас прямые доказательства этого сговора, кроме ваших слов? — Прямых доказательств ее связи с конкретными исполнителями у меня нет, — честно ответила Дженсен. — Но ее действия — активация устройства и попытка устранить меня — указывают на ее заинтересованность в успехе диверсии. — Почему вы не привлекли местную охрану или представителей Министерства обороны США сразу, как заподозрили неладное? — спросил председатель Коултер. — У меня не было подтвержденных данных, только подозрения. Я боялась спровоцировать диверсантов на немедленные действия, что поставило бы под угрозу жизни инвесторов и персонала. Я действовала так, как считала наиболее эффективным для предотвращения инцидента. Вопросы продолжали течь ровным предсказуемым потоком: они касались технических деталей расположения устройств, ее маршрута, времени. Никто не пытался поймать ее на противоречии, не задавал провокационных или уточняющих вопросов, которые выходили бы за рамки сценария. — Вы можете описать устройство, которое обнаружили в вентиляционной шахте сектора «Гамма»? Дженсен отвечала так же четко: описала устройство, разговор, который подслушала — все логично, все в рамках протокола действий одинокого агента, оказавшегося в критической ситуации. Весь процесс занял около получаса. Дженсен отметила про себя странную ритмичность: создавалось впечатление, что ее слова просто сверяют с каким-то заранее составленным списком, отмечая галочками, что напоминало ускоренное судилище с уже известным результатом, но проходящее на максимально высоком уровне. Ее не обвиняли, как Дженсен могла предположить, не пытались выставить монстром или некомпетентным агентом, но и не оправдывали, не выражали понимания или поддержки. — Агент Дженсен, согласны ли вы с тем, что ваши действия, хоть и привели к предотвращению крупного инцидента, также создали серьезный дипломатический кризис? — спросила председатель Илиеску. — Дипломатический кризис создали те, кто планировал диверсию и ввел в заблуждение или завербовал агента иностранного государства, — парировала Дженсен. — Мои действия были направлены на спасение жизней и сохранность объекта. Если предотвращение теракта считается кризисом, то, видимо, наши определения кризиса расходятся. Илиеску кивнула, как будто получила ожидаемый ответ. — Благодарим за разъяснения. Есть ли у вас что-то добавить? Дженсен покачала головой. — Нет. Фальк просмотрел свои записи, переглянулся с коллегами, получил едва заметные кивки. — Благодарим вас, агент Дженсен, за сотрудничество и подробные показания, — сказал он. — На этом наша часть беседы завершена. Прошу покинуть зал и ожидать дальнейших инструкций. Дженсен встала, коротко кивнула и вышла обратно в приемную. Там ее уже ждали те же двое. Техник приложил к браслету на ее запястье небольшой сканер, раздался щелчок, и матово-серая полоса расстегнулась. Легкое покалывание сменилось возвращением привычного ощущения контроля — железо снова вышло на полную мощность, интерфейс замигал, восстанавливая статусы. — Пожалуйста, подождите здесь, — сказала женщина в костюме, и оба вышли, закрыв за собой дверь. Дженсен села. За той дверью, в зале, теперь шел разговор о ней. Она прислушалась, но толстые стены и двери не пропускали ни звука: внутри могла быть полная тишина, могла быть жаркая дискуссия — что угодно. Через некоторое время дверь открылась, и тот же помощник пригласил внутрь Миллера. Тот бросил на Дженсен короткий вопросительный взгляд. Она ответила, едва заметно подняв бровь: все в порядке. Дженсен осталась одна в комнате под неярким светом — теперь ждала она. Время тянулось медленнее. Она не смотрела на часы, но, по ее ощущениям, Миллера продержали там дольше. Может быть, ей показалось. Наконец дверь снова открылась, и Миллер вышел — задумчивый, но не раздраженный. Он ничего не сказал, просто занял место рядом с ней. Еще через десять минут появился помощник. — На сегодня все. Комиссия благодарит за ваше время. Официальное решение и дальнейшие инструкции будут направлены по официальному каналу в течение следующих десяти рабочих дней. Вы свободны. И все. Никаких аплодисментов, угроз, объяснений — просто формальное завершение процедуры, вежливая стерильная комедия. Никакой правды там не искали: искали удобную формулировку, которую можно было бы положить в папку и забыть. Вероятно, Браун сделал свое дело. Или Янус. Или просто политические интересы совпали таким образом, что скандал оказался никому не выгоден. Вся их роль свелась к тому, чтобы подтвердить официальную версию своим присутствием и набором правильных слов. Они прошли обратно по длинному коридору под взглядами охраны, вызвали лифт, поднялись на крышу. СВВП все еще стоял на площадке. Пилот, не задавая вопросов, запустил двигатели, и через несколько минут они снова летели над Английским каналом. Когда Лондон скрылся в облаках, Миллер наконец выдохнул. — Ну? — спросил он. — Все прошло хорошо? Дженсен пожала плечами. — Я вела себя прилично и сотрудничала. Если что-то и будет — на это я уже не могу повлиять. — Спрашивали о чем-то конкретном, что... выходило за рамки? — Нет. Вопросы задавали ровно те, которые я и ожидала. Как будто шли по списку. Миллер кивнул. — Похоже, они хотят поставить точку, не раскачивая лодку. Дженсен не стала спрашивать Миллера, о чем говорили с ним — считала это бессмысленным, как и всю поездку в целом. Реальные решения принимались где-то в других комнатах другими людьми на основе других договоренностей, а они с ее начальником здесь были просто статистами. Он, видимо, понял это и не стал ничего предлагать. Они приземлились в Праге уже глубоким вечером на той же скрытой площадке во дворе заброшенного магазина. Миллер, застегивая портфель, бросил на ходу: — Я еще заскочу в штаб, посмотрю, что там за день накопилось, — сказал он. Трудоголик до мозга костей. — Жди от меня звонка, когда придут бумаги из Лондона. — Поняла, — ответила Дженсен. — Ты хорошо справилась... — он задержался на секунду, — ...и там, в Омане, и сегодня. Просто... в следующий раз постарайся, чтобы трупов высокопоставленных агентов было поменьше. — Постараюсь, — сухо согласилась она. Миллер фыркнул, развернулся и пошел в сторону штаба. Дженсен осталась одна. Она сунула руки в карманы и пошла в противоположном направлении. Город жил своей вечерней жизнью: мимо проезжали такси, в окнах кафе горел свет, люди спешили по домам. Весь этот день — формальности, перелеты, бессмысленный спектакль в лондонском зале — казался пустой тратой времени, но, возможно, именно такой результат и был лучшим из возможных: тихое бюрократическое забвение дела, отсутствие скандала, возвращение к статус-кво. Это позволяло жить дальше, работать дальше, даже если работа сейчас сводилась к ожиданию. В окне ее квартиры горел свет — Притчард был дома, ждал. Это, возможно, единственное, что не выглядело тщетным в этом бесконечном сером цикле, но даже этому факту Дженсен сейчас не радовалась. Из спальни доносилось равномерное постукивание клавиш. Дженсен бросила куртку на вешалку, промахнувшись мимо крючка, и та шлепнулась на пол. Она оставила ее там. — Я дома, — сказала она так, чтобы он услышал. Стук клавиш прекратился. Через мгновение Притчард выглянул в коридор. — Вернулась, — констатировал он, маскируя невысказанный вопрос: «Ну и как?» Дженсен молча прошла мимо него на кухню, открыла холодильник, уставилась на полки, потом захлопнула дверцу. Ей хотелось, чтобы этот день наконец закончился, но он продолжался, тянулся за ней в эту квартиру и упирался в его молчаливый ожидающий взгляд. — Ясно, — сказал Притчард с другого конца комнаты. — Опять один из тех дней. Лондон был настолько прекрасен? — Как обычно, — бросила она через плечо, наливая себе стакан воды из-под крана. — Вежливо, стерильно и абсолютно бесполезно. — Значит, ничего не изменилось. Просто потратили твое и мое время. — А твое при чем? — резко спросила Дженсен, поворачиваясь к нему. — А я волновался, — ответил Притчард с преувеличенной легкостью. — Это входит в список моих новых обязанностей — волноваться, пока ты летаешь по миру и участвуешь в дипломатических цирках. — Не надо было выбирать такие обязанности, — фыркнула она. Притчард помолчал, обдумывая ответную колкость. — Вот как, — тихо сказал он. — «Не надо было выбирать». Это твой экспертный совет? Так что случилось? — Ничего не случилось, Фрэнсис. Все по плану. Съездила на допрос, выслушала бюрократов. Стандартный набор. Тебе какой еще отчет нужен? — Мне не нужен отчет, мне нужна правда. Хотя бы кусочек. Хотя бы намек на то, что там произошло, что тебя вывело из строя. — Я не вышла из строя. — Ты стоишь посреди комнаты, сжавшись в комок, и почти не дышишь. Для меня это значит, что «не в порядке». Дженсен со звоном поставила стакан на стол. — Потому что со мной всегда все не в порядке. А тебе надо было оставаться там, где ты можешь быть собой, Фрэнсисом Притчардом, а не Сидом Тэппером с фальшивыми документами и вечным ожиданием, вернусь я сегодня или нет. — О, спасибо за заботу о моей самоидентификации, — протянул Притчард. — А я, глупец, думал, что мы, в каком-то извращенном смысле, партнеры. Но нет, оказывается, я зря сижу тут, терплю твое вечное молчание, терплю, что ты каждую неделю рискуешь свернуть себе шею, терплю эту чертову Прагу с ее бюрократией. Я, видимо, должен был найти кого-то попроще, да? Спасибо, что напомнила о моей некомпетентности в этом вопросе. Дженсен отвернулась: он опять уперся, спорит с ней и не хочет понимать очевидного, словно у нее кроме него нет никаких проблем. И сквозь все это пробилось слово, брошенное вскользь, в шутку, но попавшее точно в цель. «Мам». Абсурдное, невозможное, чужое. — Я устала, — сказала Дженсен. — От этих поездок, от этих игр, от того, что я вечно тащу за собой этот шлейф проблем. И ты в этом списке. Притчард нахмурился. — В каком смысле «в списке»? В списке проблем? — В списке людей, которых я не хочу забирать за собой в пропасть. Малик, Коллер... ты. Вы все заслуживаете нормальной жизни, без вот этого всего. Дженсен махнула рукой, указывая и на комнату, и на город за окном, и на все, что было за его пределами. — А я не могу этого дать. Только риск и головную боль. — И кто тебя просил что-то давать? — огрызнулся Притчард. — Я здесь потому, что сам так решил. Твой техник знает, на что идет, хоть я и удивлен, что он до сих пор еще живой. Малик — взрослая женщина и пилот с лицензией, она сама решает, кого возить. Мы не дети, Дженсен, и не нуждаемся в твоем благородном покровительстве. — Это не покровительство, это здравый смысл! — Дженсен наконец развернулась к нему. — Я не позову Малик снова. С нее достаточно. У нее теперь есть... другие обязательства. Ей не нужно мое присутствие в жизни. И тебе — тоже. — Ага, — кивнул Притчард. — Ты решаешь за меня, что для меня лучше. И за Малик, видимо, тоже. Великодушная жертва со стороны непобедимой Ады Дженсен. Только мне от этой жертвы как-то не легче. Мне от нее, если честно, тошно. — Ты не представляешь, о чем говоришь. Он оттолкнулся от косяка и шагнул в ее сторону. — Представляю. Отлично представляю. Я не слепой и не идиот. Я вижу, что ты снова загоняешь себя в угол и пытаешься оттолкнуть всех, кто рядом, потому что тебе кажется, что так будет лучше. — Я не та, кого стоит ждать у окна с пивом в руке, — возразила Дженсен, начиная злиться. — Я — работа, которая никогда не закончится, риск, который никогда не уменьшится, и проблемы, которые только множатся. И больше ничего. Тебе это не нужно. Притчард оскалился. — А вот это, извини, уже мое дело — решать, что мне нужно, а что нет. — Ты сделал неверный выбор, — выпалила Дженсен и тут же пожалела о сказанном. В первый раз он обиделся на нее настолько серьезно. — Неверный выбор, — медленно повторил Притчард. — Понятно. Значит, все эти месяцы, весь этот переезд, весь этот ад с документами и легализацией — это было проявление моей глупости, да? Я, такой наивный, сделал неверный выбор, а ты, такая проницательная, теперь пытаешься меня от этого выбора уберечь. Это так работает? — Я пытаюсь тебя защитить! — От чего? От себя самой? Или от той жизни, которая у нас есть? Потому что если от жизни — то поздравляю, ты опоздала. Я уже здесь. Но хорошо, допустим, что я ошибся. Переехал сюда, в эту квартиру, к этой вечно хмурой, неразговорчивой и самой упрямой женщине на свете. Допустим, это худшее решение в моей жизни. И знаешь что? Я ни разу об этом не пожалел. Даже сейчас, когда ты пытаешься выставить меня идиотом, который не понимает, во что ввязался. А это, знаешь ли, чертовски обидно. Дженсен слушала, отбиваясь от холодного чувства вины, но сдаваться не собиралась. — Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, что это никогда не кончится! Что я никогда не смогу... Она резко оборвала себя. — Никогда не сможешь что? — не отступал Притчард. — Договаривай. Никогда не сможешь дать мне того, что, по твоему мнению, я заслуживаю? Нормального дома? Спокойной жизни? Дженсен, да мне на это плевать, ты все равно не способна спокойно сидеть на заднице и вязать носки. А если ты считаешь, что это ошибка — что ж, это моя ошибка. И я имею на нее право. Дженсен молчала. Все ее аргументы, броня из раздражения и страха вдруг показались бесполезными против этой непоколебимой уверенности. Притчард не отрицал риск, не спорил с фактами, принимая их как часть уравнения, итогом которого было его присуствие здесь. — Я не могу дать тебе того, что есть у других, — выговорила она наконец. — Я не выбирал «других», — ответил он. — Я выбрал тебя. Со всем твоим железом, паранойей и идиотским желанием тащить весь мир на себе. Это полный комплект, и мне он подходит. А если ты думаешь, что можешь решать за меня, что мне нужно, а что — нет, то ты не только упрямая, но и заносчивая. Дженсен видела его глаза — усталые от необходимости снова и снова доказывать очевидное. — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то еще пострадал, — сказала она уже без вызова в голосе. — Особенно вы. Вы все. — Это неизбежно, — беззлобно парировал Притчард. — В нашем мире страдают все, просто от разного. Я предпочитаю страдать от твоей чрезмерной опеки и ночных вылазок, чем от мысли, что бросил тебя одну в этой каше. Коллер, думаю, рассуждает так же. Малик — взрослый человек, она сама решила, что для нее важнее. Перестань решать за нас. Это раздражает. Скандал выдохся, не достигнув пика и упершись в стену взаимного упрямства двух уставших людей, которые слишком хорошо знали цену настоящему, чтобы позволить себе потерять друг друга из-за глупой ссоры. — Ладно, — тихо сказала Дженсен. — Хорошо. — «Хорошо» — это что? — спросил он. — Это «ладно». Я устала спорить. — И я. Притчард не стал ждать, притянув ее к себе. Дженсен посопротивлялась для приличия, а потом сдалась, приняв и молчаливое соглашение продолжать держаться вместе, даже когда все внутри кричало, что нужно бежать и спасать другого от себя самой, и необходимое перемирие, хоть и не решающее проблем: Янус все еще молчал, решение комиссии подвисло где-то в неизвестности, Иллюминаты не остановились, а два мальчика в пригороде Колумбуса продолжали жить своей жизнью, не подозревая ни о чем.