131. Руками друга

Рабочий день затянулся — сегодня Дженсен дергали все, кому не лень. К тому моменту, когда она наконец выбралась из штаба, стрелки на часах показывали без двадцати девять. Она знала, что Коллер ее дождется — он всегда ждал, — но она опаздывала почти на два часа. Поехать на метро было быстрее, но Дженсен предпочла идти пешком, оттягивая момент, хоть и сама себе в этом не признавалась. Улицы вечерней Праги дышали жизнью: спешащие по домам люди, патрульные дроны, мерцающие неоновые вывески дешевых баров. Двери книжного, как она и ожидала, были уже заперты — Коллер, когда успевал, закрывался ровно в девять, строго по расписанию. Дженсен нырнула в канализационный люк неподалеку — знакомый короткий маршрут, поворот, уклон вниз, вечная лужа застоявшейся воды у черного входа в мастерскую. Свет горел, внутри ничего не изменилось. На верстаке громоздился разобранный каркас протеза. Тихо играла какая-то инструментальная музыка. Коллер лежал в кресле, голова слегка свесилась с подголовника, глаза закрыты, руки — на подлокотниках в расслабленной неестественной позе, пальцы чуть подрагивали — остаточные сигналы от интерфейса. На полу вокруг кресла валялись инструменты, катушки с проводами. И на секунду, ледяную и четкую, Дженсен внутренне сжалась: здесь порой бывало столько крови, и на полу, и на самом Вацлаве, что сходу определить, где чья... Головой она понимала, что, скорее всего, он просто уснул, но в ее мире люди его профиля редко просто спят на рабочем месте — чаще они мертвы. Неподвижная поза, бледная кожа под светом ламп... Дженсен успела прочувствовать до тошноты знакомый удар под дых: до него уже дотянулись те, кто знал, что он помогал ей. Те, кто знал о его таланте. Его нашли. — Вацлав! — резко позвала она, шагнув вперед. Коллер вздрогнул всем телом, открыл глаза, заморгал, пытаясь сфокусироваться, и неуклюже попытался соскользнуть с кресла. — Что? Кто? Джей? Дженсен резко выдохнула, за два шага оказалась рядом и обняла его за шею — импульсивное необдуманное движение такой силы, что Коллер, потеряв равновесие, грохнулся обратно в кресло, потащив ее за собой. — Эй, эй, полегче! — растерянно засмеялся он, обнимая ее в ответ. — Я живой, живой! Все в порядке. — Дурак, — прошипела Дженсен ему в шею. — Идиот. Я думала... Она ткнула его кулаком в бок, не больно, но ощутимо. Потом еще раз. — Ой! — Коллер не особо старался увернуться от следующих тычков, продолжая смеяться. — Прекращай колотить хирурга! Особенно того, который тебя обслуживает. Я всего лишь долго ждал. А последнее время, знаешь, устаю как собака. Глаза слипаются. Вот и вырубился. Все нормально. Он попытался вывернуться из ее хватки, но Дженсен не отпускала. Коллер перестал сопротивляться. Вместо этого он обнял ее снова, потянул ближе, и, прежде чем она сообразила, что он задумал, усадил ее к себе на колени. Кресло заскрипело под двойным весом. Дженсен коротко вскрикнула от неожиданности и начала вырываться. — Вацлав, прекрати, — буркнула она беззлобно. — Ага, щас, — проигнорировал он, наслаждаясь редкой возможностью. — Посиди минутку. Дай мне проснуться. Она больше для вида брыкнулась еще раз и затихла. Коллер редко видел ее такой — не сжатой в стальную пружину, а просто уставшей, ищущей точку опоры. И он держал ее, не говоря ни слова, пока она сама не решит, что с нее достаточно. Прошло несколько минут. Нутром Коллер понимал, что что-то не так. Внешних причин для паники не было — жива, цела, в городе не объявили тревогу, но само ее поведение, неожиданная, почти отчаянная потребность в подтверждении, что он жив, а теперь — нехарактерная молчаливая уступчивость, почти покорность в его объятиях... Это не предвещало ничего хорошего. Она либо пришла попросить о чем-то, что он не сможет сделать, либо сказать что-то неприятное. Или должно произойти что-то еще — он не мог сказать, что именно, но смутно предчувствовал, что грядущий разговор перевернет все с ног на голову. Через несколько минут Дженсен пошевелилась. Коллер сразу ослабил хватку, и она выбралась из его рук, спрыгнула и отступила на шаг, поправляя куртку. — Ну? — спросил он, глядя на нее снизу вверх. — Что случилось, солнышко мое? Что не так? Дженсен отвела взгляд, разглядывая разобранный протез на столе. — «Не так» — это сейчас примерно все, — выдохнула она. — Но конкретно по твоей части... Скажи, какой у меня запас прочности? У всех систем. У всего железа, что во мне есть. Коллер моргнул, не сразу разобравшись, куда она клонит. Он откинулся в кресле, заложив руки за голову. Вопрос звучал не как техническое уточнение перед плановой диагностикой. — Запас прочности? — переспросил он. — Большой. Очень большой. Все оптимизировано с тройным запасом — и по нагрузкам, и по энергопотреблению, чтобы система не развалилась на пике и не высасывала из тебя последние соки, если что-то пойдет не по плану. Почему спрашиваешь? Планируешь таранить бетонную стену на полном ходу? — Не стену, — сказала Дженсен. — Но мне понадобится больше, чем запас. Намного больше. Мне нужен полный и беспощадный разгон. Все ограничители, которые есть в прошивках, все предохранители, заложенные в физическую архитектуру нужно убрать, вывести системы на экспериментальный режим и дать им энергию на грани возможного. Что угодно на твой выбор, Вацлав. Но мне нужна максимальная эффективность. Абсолютная. Коллер медленно опустил руки, перестав улыбаться. — Ограничители... — он повторил слово, будто пробуя его на вкус. — Джей, ограничители там стоят не от балды. Часть — от перегрева, часть — чтобы соединения с костями не разошлись под нагрузкой, часть — чтобы нейроинтерфейс не спалил тебе кору при всплеске. Это же не гоночный болид, где можно разогнать обороты. Это медицинские и инженерные предохранители. Топовые, кастомные, но все же предохранители. — Я знаю, что они там стоят. И знаю, зачем. Сейчас мне нужно, чтобы их не было. — Зачем? — все еще не понимал он. — Что ты такого собираешься делать, что тебе понадобится рисковать перегревом сердечников или разрывом миофайберов? Ты гарантированно покалечишься или сгоришь, в прямом или переносном смысле. В голове Коллера творилось что-то неладное, и это было заметно по тому, как он вдруг перестал метаться глазами по мастерской, а уставился в одну точку на полу. Полубезумный технарский азарт и жажда поковыряться в сложнейшем идеальном кастомном железе, которое редко встретишь, возможность разобрать, улучшить, выжать из него то, на что оно теоретически способно прямо здесь и сейчас, потому что его владелец сам об этом просит, боролись с простой мыслью: Дженсен — не набор компонентов для эксперимента. Она его близкий друг, почти сестра. И если он сделает то, о чем она просит, он станет соучастником ее самоубийства. А еще была клятва, которую он давал себе, а не каким-то гиппократам: не навреди. И Дженсен — его пациентка. Главная пациентка. Коллер покачал головой, все еще глядя в пол. — Нет. — Вацлав... — Нет, — перебил он ее. — Я не буду этого делать. Я не стану твоим палачом по твоей же просьбе. Даже если ты будешь умолять. — У меня нет другого выхода, — настаивала она. — Попросить об этом больше некого. Ты — единственный, кому я доверяю вот так, со всеми своими «блестяшками». Других, кто знает мои системы так же хорошо, просто нет. Коллер горько усмехнулся. — И поэтому я должен помочь тебе сломать их? Отличная логика. «Доверяю тебе — убей меня, пожалуйста». — Ты должен. — Я не должен! — Коллер встал, опираясь на спинку кресла. — Ты просишь меня снять все предохранители с реактора, который держится на честном слове и двух скрепках! Да, твое железо топовое, да, оно может больше, но оно не дает тебе убить себя, когда ты решаешь прыгнуть с десятого этажа или проплыть под водой полкилометра! Без них системы пойдут вразнос при первой же серьезной нагрузке. Ты перегреешься, у тебя откажет кровообращение, интерфейсы начнут выдавать ошибки, а закончится все инсультом. Дженсен игнорировала его доводы, продолжая спорить и уже начиная почти требовать. — У меня нет выбора, — повторила она. — Без этого у меня не получится сделать то, что нужно. Ни пробраться туда, куда мне нужно, ни выбраться оттуда. Шансы и так нулевые. — Куда?! — взорвался Коллер. — Куда тебе нужно пробраться, что для этого требуется стать одноразовой ракетой? Говори! Может, есть другой путь? Может, я смогу что-то придумать, не ломая тебя? Дженсен молча отвела глаза: она не могла сказать, не хотела втягивать его в это. — Вот видишь, — тихо сказал он. — Ты даже сказать не можешь. Значит, и сама понимаешь, насколько это безумие. Я не могу подписать тебе смертный приговор, не видя обвинительного заключения. — Обычных мощностей... недостаточно. Шансы и так мизерные. Это... единственный способ увеличить их хоть на процент. Это мой выбор. Моя цель. Мой... конец пути. Пожалуйста. Коллер резко выдохнул, включил консоли, вывел на мониторы графики, запустил расчеты в надежде, что визуальная демонстрация как-то образумит вот эту... эту... На виртуальных тестах все показатели неумолимо поползли наверх, в красную зону. — Шансы вернуться при таком разгоне стремятся к нулю, — еще раз объяснил он. — Я не для того месяцами бился, чтобы ты жила, адаптировалась, а железо не высасывало из тебя жизнь как вампир, чтобы ты сейчас все это выбросила ради одного... одного чертового шанса подорвать себя с потрохами! — Это не «подорвать себя»! Это дать себе шанс выполнить задачу! — едва не сорвалась Дженсен и призналась настолько, насколько смогла: — Это... личное, Вац, очень личное. И без этого... без этого я не смогу. Я проиграю заранее. Коллер ткнул пальцем в экран. — А если ты проиграешь с этим, но при этом сожжешь себя дотла? Видишь это? Это пропасть! Шаг — и конец! Это того стоит? Эта... эта твоя личная цель? Она стоит твоей жизни? Всей жизни, которая может быть после? Дженсен, подумай! — Я ДУМАЛА! Думала каждую секунду! И вариантов НЕТ! Ты либо помогаешь мне... либо... Отчаяние неуклонно проламывалось через броню контроля: время уходит, Янус молчит, а единственный человек, который может ей помочь, упирается из самых лучших, самых человечных побуждений, обрекая ее на провал. — Если ты не сделаешь это по доброй воле, — хрипло сказала Дженсен, — я либо тебя заставлю... Коллер невесело хмыкнул. — Заставишь? Как? Через долю секунды ствол ее табельного смотрел прямо в ему лицо. Время остановилось. — ...либо пойду, как есть. И шансов еще меньше. Ты хочешь этого? Коллер не вздрогнул, зная, что Дженсен не выстрелит. Он слишком часто за свою жизнь, а особенно за последние два года, смотрел в стволы разных калибров — и своих пациентов, и мафии, и полицейских. Этот был просто еще одним. Вацлав медленно, очень медленно вздохнул. — Вот как, — почти с сожалением сказал он. — Вот до чего дошло. Ему стало горько — не за себя, а за нее. За то, что она вообще дошла до состояния, в котором решилась на подобное. За всю ту ситуацию, о которой он не имел ни малейшего понятия, но которая довела его друга до этого жеста. Он злился на мир, несправедливость, ее работу и тех, кто поставил ее перед таким выбором. Она всего лишь хотела попросить о помощи. Сорвалась. Бывает. Коллер мягко, но неумолимо опустил руку Дженсен вниз, заставив дуло смотреть в пол: прикосновение нежное лишь в намерении, но физически — железо, касающееся стали оружия. — Джей... — прошептал он без упрека. — Ангел мой, упрямый ангел... Не надо так, пожалуйста. Не надо так. Дженсен не сопротивлялась: железная леди... и вот она, тычет пистолетом в единственного человека, который... — Прости... — выдохнула она. — Я... я не хотела... Я просто... — Уже простил, — мгновенно и без колебаний ответил Коллер. — Ты же знаешь, я дурак. Обижаюсь редко, прощаю — сразу. Особенно тебе. — Я... — Знаю, — перебил он ее. — Знаю, что не хотела. Знаю, что не выстрелила бы. Знаю, что загнана в угол. Потом он потянул ее к себе, обнял свободной рукой. Пистолет упал на пол. Дженсен не отпрянула. — Все в порядке. Уже все в порядке. Дыши. Просто дыши, Джей. Броня дала слабину под грузом его бессловесного «я здесь». — Я не прощу себя... — прошептал Коллер прямо в синтетическую ткань ее воротника. — ...если отправлю тебя... не вернуться. Понимаешь? Не смогу. Не из-за моей работы. Он держал ее, пока она не перестала дрожать, и пока внутри него самого что-то ломалось и перестраивалось. Она просила о невозможном по своим причинам: может быть, она и правда не видит другого пути, может быть, у нее и вправду будут шансы, если он это сделает, может, она не сгорит и вернется. А если он откажет, то потеряет ее наверняка — либо потому, что она пойдет по своим делам неподготовленной и погибнет, либо потому, что между ними навсегда останется эта стена. Коллер отпустил ее, отступил на шаг, нагнулся и поднял пистолет. Перевернул в руках, вытащил магазин, оттянул затвор, чтобы достать патрон из патронника, и протянул ей разряженное оружие. Дженсен взяла его, молча отложила на верстак. — Вацлав. Пожалуйста. Коллер всматривался в непроницаемые искусственные глаза, пытаясь найти там того человека, которого знал, и понимая, что не сможет отказать, потому что ее «пожалуйста» звучало как прощание солдата, идущего на верную смерть и умоляющего дать шанс. Хоть один шанс вернуться. Он чуть сжал ее запястье, словно подтверждая договор с дьяволом, который он заключал для нее. — Ладно, железная леди, — согласился он. — Будет тебе твой последний разгон. Это не больно — как перегрев двигателя перед взрывом. Я всего лишь поднесу спичку. Коллер ухватил Дженсен за плечо и развернул к креслу. — Садись. Я сделаю все, что в моих силах. Как всегда. Дженсен безропотно опустилась в калибровочное кресло — знакомый скрип старой кожи, запах озона и страха. Она закрыла глаза еще до того, как Коллер коснулся точек подключения у ее висков. Щелчок разъемов. Холодный металл на коже. Потом — ничего. Абсолютная темнота с эхом ее последней мысли: «Прости, Вац...» Коллер отшатнулся от кресла, как от раскаленной плиты. Под маской технаря-демиурга бушевала буря. Он видел ее такой — застывшей, привычно чуть повернувшей во сне голову набок — в последний раз. Живой. Целой. Вацлав осторожно погасил все ее системы. Индикаторы жизнеобеспечения на мониторе пульсировали слабым зеленым — сердце, легкие, базовый мозговой кровоток. Минимальный уровень. Только чтобы не умереть до старта. Экран вспыхнул, заливая подвал синевой. На нем — анатомия ее кибернетики, сложнее карты звездного неба. Красными зонами горели ограничения, которые он сам встраивал, как дамбы против потока, чтобы ее не смыло. Теперь эти дамбы предстояло взорвать. — Ладно, ангел. Я дам тебе крылья. Даже если они спалят тебя дотла. Коллер подкатил стул к главной консоли. Экран залило водопадом кода — ее базовая прошивка от «Шариф Индастриз», надежная, консервативная и слишком медленная для того места, куда она собралась. Его задача — взломать, переписать, разорвать все лишние связи, выжать каждую наносекунду реакции, каждый джоуль мощности, превратить отлаженный механизм в гоночный болид, который взорвется на финише. Он глубоко вдохнул и начал — не было больше осторожности, сомнений, балансировки. Только разгон, чистый и безжалостный. Коллер вгрызался в код как сапер в мину, отключая термодатчики, снимая ограничения мощности с силовых приводов, перенаправляя энергопотоки в обход буферных зон. Каждая строчка, которую он менял в угоду ее просьбе, была жертвой: жертвой ее долговечности ради краткого всплеска немыслимой силы. Жертвой ее будущего ради одного «сейчас». Он знал цену. Каждый снятый софтверный лимит — дополнительная нагрузка на нейроны. Каждый разогнанный процессор — риск терминального коллапса в коре мозга. Каждая капля мощности — капля жизненного ресурса, который будет утекать в разы быстрее. Он боролся против этого — чинил, балансировал, ставил буферы, чтобы железо не пожирало носителя. А теперь... Теперь он сам стал вирусом, вписывающим в ее системы код самоуничтожения. «Железная леди, прости...» Коллер видел, как на экране витальные показатели ее органики — тех крох плоти, что еще у нее остались, — начали ползти в желтую, а потом и в красную зону под нагрузкой виртуальных тестов. Работа ювелирная и варварская одновременно. Взлом BIOS. Его инструменты впивались в защищенные слои, как топор мясника. Сносились криптографические замки «Шариф». Отключались температурные датчики, чьи сигналы о перегреве могли замедлить систему в критический момент. Жертва надежности ради скорости. Разгон нейросети. Он вручную переписывал алгоритмы синаптической эмуляции. Заставлял импульсы бежать быстрее света. Создавал виртуальные петли в нейронных путях, сокращая время реакции до минимума. Жертва стабильности ради мгновения. Снятие силовых ограничителей. Он влезал в драйверы гидравлики, мышечных полимеров, костных усилителей. Снимал программные заглушки, ограничивающие усилие до 80% от пикового. Теперь ее удар снесет любую стену. Ее прыжок преодолеет пропасть. Жертва ресурса суставов ради одного рывка. Оптимизация сенсоров. Он сливал данные с радара, тепловизора, аудиофильтров в единый поток, кратно увеличивал их мощность и охват, создавая для нее невыносимо четкую, но перегруженную картину мира: все видеть, все слышать, все анализировать. Жертва ясности сознания ради тотальной осведомленности. На экране множились красные флаги и предупреждения: «Перегрузка сердечно-сосудистой системы на 40%... Риск микроинсультов... Ускоренный износ нейронных связей...» Коллер игнорировал, отключал системы оповещения одну за другой с каменным лицом. Только в глазах — усталость и бездонная вина. Он не станет спрашивать, что ее гложет, куда она идет и зачем, не полезет в душу. Она сказала — личное, очень личное. Достаточно личное, чтобы поставить пистолет между ними и принять эту прошивку-яд. И он нутром чувствовал, что это и ради него тоже, чтобы та тень, которая давно висела над всеми, над Прагой, над его подпольной мастерской и хрупким миром книг и железа, никогда не стала реальностью. Чтобы он мог дальше чинить бракованное, болтать с котом, дышать запахом старой бумаги, жить и любить. Она шла платить по их общему счету в ад, чтобы попытаться заткнуть геенну огненную, из которой они оба когда-то еле выкарабкались. И он, Вацлав Коллер, подпольный гений с книжной лавкой и стальными руками, давал ей для этого последний смертоносный инструмент. Коллер работал с лихорадочной скоростью, но без суеты. Каждое движение — выверенное. Каждый чип, который он впаивал в ее железо — обходные схемы, усилители, кристаллы памяти для кратковременного хранения тактических данных — шедевр подпольной кибернетики. Его прощание. Его надежда, тонкая, как нанопровод, что его разработки, его код, его мастерство удержат ее там, куда она идет, и приведут обратно. «Максимальный отвод тепла. На 180 секунд пиковой нагрузки. Потом — плавление.» Время. Ей нужно время. Минуты. Секунды. Коллер выжимал их из кремния и титана ценой ее ресурса. И под конец он сделал кое-что не по инструкции. Кощунство поверх кощунства. Хрупкая надежда. В самый низ системного журнала, в сектор, помеченный как DEBUG/LEGACY, он добавил крошечный самописный модуль. Маячок. Примитивный, почти неуязвимый для глушилок и сканеров. Если все остальное откажет, если разум слетит с катушек, если тело разобьется, но хоть искра сознания останется... этот модуль попытается позвонить домой. На одну частоту — его личную. Просто короткий импульс. Он хотя бы узнает об этом сразу. Шанс — один на миллиард, но Коллер впаял его в ее код, как монах вписывает молитву в свиток перед битвой. Готово. Последний апгрейд — последнее предательство ее долгой жизни ради короткого шанса. На экране горело: OVERRIDE COMPLETE. SYSTEM READY FOR OMEGA PROTOCOL. Коллер подкатился к Дженсен, посмотрел на ее спокойное лицо, на синяки под глазами, на тонкий шрам над бровью и потянулся к ней для последней настройки. Он аккуратно поправил датчик на ее виске, проверил разъемы на затылке точными бережными движениями, словно прощаясь. — Все готово, Джей. Ты получила все, что я смог выжать из железа... и из себя. Больше ничего нет. Он на миг коснулся холодным металлическим пальцем ее щеки. — Возвращайся. Хоть обломком, хоть искрой. Просто... возвращайся. Я буду ждать. Коллер отдернул руку, включил таймер на консоли — тридцать секунд до ее пробуждения, до ухода и до конца. Он дал ей все. Теперь его роль — молиться на тот крошечный запретный маячок в глубине ее сожженного кода и верить в чудо. Консоль выдала зеленый сигнал: «Перезагрузка систем». Дженсен вздрогнула и резко вдохнула, будто вынырнула из глубины. Ее глаза — искусственно-голубые линзы — вспыхнули, тело напряглось, ощущая новую мощь. Коллер стоял в двух шагах, застывший в ожидании и с немым вопросом. — Готово? — ее голос звучал по-новому, чуть глубже. Он кивнул и махнул рукой в сторону верстака, где лежал ее разряженный пистолет и набор клеточных батарей — все, что у него были. Последний подарок. Дженсен поднялась с кресла плавно, неестественно быстро, без привычной осторожности — энергия текла по усиленным контурам. Взяла оружие, проверила затвор — движение одно, молниеносное. Потом она подошла к Коллеру и посмотрела ему в глаза, в которых читалась вся вселенная непроизнесенных «останься-не-уходи-вернись», затем на его бледное лицо, на руки, сжимающие отвертку как талисман и слегка наклонила голову — жест, полный нечеловеческого достоинства и человеческой благодарности. — Спасибо, Вац, — тихо сказала она. Дженсен ушла, не оглядываясь. Коллер стоял, как вкопанный, слушая, как затихают ее шаги за закрывшейся дверью черного хода. На экранах все еще горели красные зоны предупреждений под ее виртуальным аватаром. Он выронил отвертку, не стал поднимать, медленно подошел к креслу, еще теплому от разогнанных систем, и положил руку на подлокотник, где лежала ее рука минуту назад. — Вернись, ангел, — прошептал он в пустоту. — Хотя бы для того, чтобы я мог сказать тебе... что ненавижу то, что сделал. Просто вернись. Пожалуйста. Тишина не ответила. Консоль мигнула кроваво-красным. Коллер пнул системный блок, и экран погас. В мастерской остались только он, призрак ее последнего «спасибо» и хрупкая надежда, вплавленная им в ее железо кодом прощания.