135. Совсем взрослый

Коллер сидел в калибровочном кресле уже час. Свет от панели диагностического оборудования давно погас, оставив его в синеве дежурной LED-подсветки, которая красиво отражалась от тонкого ободка потертого металла в его пальцах. Бабушкино кольцо. Старое, золотое, с крошечным потускневшим от времени рубином, не модное, но — настоящее, как все, что осталось от его «до». Он вынул его из тайника несколько дней назад, после того как ушла Дженсен, и долго смотрел на него при свете операционной лампы. Он никогда не знал бабушку — она умерла за год до его рождения от какой-то стремительной болезни, которую медицина того времени не смогла остановить. От нее остались несколько выцветших фотографий, где она смеялась, запрокинув голову, это кольцо и истории, которые дед любил рассказывать после третьей рюмки. — Она была... правильным человеком, — говорил тогда он. — Таким, рядом с которым все встает на свои места. Даже если места эти — дерьмо. Просто знала, как жить. Не боялась. Для Коллера бабушка так и осталась легендой, смутным силуэтом из чужих рассказов, но кольцо было реальным — дед пронес его через кризисы, через бедность, через все, и после ее смерти передал его в шкатулке отцу Коллера со словами: «Отдашь тому, кто будет достоин». Отец не отдал никому — хранил как музейный экспонат, часть семейной мифологии, к которой не знал, как подступиться, и только перед самым отъездом передал шкатулку Вацлаву, уже подростку, похлопав по плечу: «Разберешься». Сам Коллер долго не понимал, что с этим делать. Он жил в мире временных решений, импровизаций и вещей с ограниченным сроком службы и всегда считал, что такая долговечность — не для него. Он хранил кольцо как материальное доказательство того, что такое вообще возможно — что где-то когда-то люди умели дарить друг другу не временные союзы или договоры о взаимовыгодном сотрудничестве, а вот это — обещание, вписанное в металл, наивное, ненадежное и безумное в своей простоте. Он умел чинить сломанное, но не верил, что может создать что-то, способное пережить очередной катаклизм, пока не появилась Фарида: своенравная, резкая, пахнущая ветром и авиационным топливом, с ее упрямством и способностью видеть в нем не только функциональный набор качеств, но и человека. Решение зрело долго, как сложная схема и естественный итог их гибридной жизни, притирок, споров о хламе, теплых вечеров и жарких ночей. Итог ее шага — переехать в Прагу. Итог его шага — выйти из подвала не только телом. Коллер перебирал варианты, и все казались неправильными. Пафосные признания под луной? Смешно. Он романтик, но не настолько, а Фарида просто посмеется. Спросить прямо, за кружкой пива? «Эй, Малик, не хочешь замуж?» Слишком буднично и грубо. Коллер не умел красиво говорить о чувствах — все его попытки обрывались либо на плоской шутке, либо неловким молчанием. Фарида терпела его болтовню и навязчивость, но сейчас он хотел задать вопрос, на который имел все шансы получить в ответ «нет». Он боялся не столько отказа — с отказом он, в принципе, был готов смириться, они бы как-то пережили, — сколько того, что испортит все, что своим неуклюжим предложением разрушит хрупкое равновесие, которое им удалось построить, и заставит ее увидеть в нем не того чудака, которого она почему-то любит, а навязчивого идиота, который лезет со своими старомодными идеями туда, где им не место. Чем дольше Коллер медлил, тем яснее понимал: сделать это нужно, потому что он хотел, чтобы она знала — для него она не временное решение и не импровизация. Он предлагал ей все, что у него было: свой безумный мир, свою преданность и эту потрепанную жизнью безделушку как символ чего-то прочного, во что он сам до конца не верил, но отчаянно хотел верить. Даже если она скажет «нет», в его вселенной что-то изменится. Он наконец совершит поступок, направленный в будущее, а не в прошлое. А если она скажет «да»... Об этом варианте развития событий Вацлав даже думать боялся. Он просто знал, что прыгнуть надо прямо сейчас, пока не засунул кольцо обратно в самый дальний ящик, где оно пролежит еще лет двадцать. Финальный план вышел простым, как удар кувалдой: войти, сказать, протянуть шкатулку, но каждая мысленная репетиция оканчивалась полным провалом — слова путались, получались не те, физиономия выглядела идиотской. Он представлял, как стоит перед ней, бормочет что-то невразумительное про деда и бабку, а Малик смотрит на него с недоумением, потом — с жалостью, и, наконец, вежливо, но твердо отказывает. С другой стороны, Фарида со своей фирменной прямотой давно бы уже дала ему понять, если бы он ей надоел. Она оставалась рядом, летала через половину Европы и возвращалась именно сюда, к нему. Ее ответ — ее дело. Если она скажет «нет», он проглотит эту пилюлю, спрячет кольцо обратно в тайник и будет жить дальше, стараясь ничего не испортить. Но он должен спросить, потому что промолчать сейчас — солгать. А врать ей он не мог. Первое сообщение от Фариды Коллер пропустил, не в силах оторваться от кольца: «Скоро буду дома. Есть пиво?» Встрепенулся только после второго, через полчаса: «Вац? Все хорошо?» «Скоро буду. Все в порядке», — отправил он и сунул телефон в карман. Коллер выключил свет в в подвале, оставив в темноте мерцающие огоньки серверов, поднялся в магазин. Бруно, свернувшись калачиком на прилавке, лениво открыл один глаз, оценивающе посмотрел на хозяина. — Чего уставился? — проворчал Коллер, проверяя миску с водой. Кот равнодушно зевнул. Вацлав запер магазин и вышел на улицу. Прага тонула в привычных сумерках, подсвеченная неоновыми вывесками и редкими фонарями. До их квартиры — бывшей его квартиры, а теперь их общего гнезда — рукой подать. Они вдвоем красили стены, меняли проводку, и Фарида упрямо отказывалась от того, чтобы он делал все сам. На пороге его встретил знакомый запах жареного перца, который Малик любила добавлять почти во все. Сначала Коллер осторожно отодвигал эти овощные лоскуты на край тарелки, потом распробовал, хоть и без особого энтузиазма, а сейчас — уже привык. — Ты? — донесся с кухни ее голос. — Я, — бросил он, снимая куртку и оставляя ее на стуле в прихожей. Ему показалось, что сегодня она выглядит особенно... Ярко? Или он просто искал в ней подтверждение своему решению? Старые потертые джинсы, экспроприированная у него футболка, смешной хохолок волос — для него Малик была самым настоящим чудом в этом разбитом мире. Коллер прошел на кухню. — Ты сегодня... хорошо выглядишь, — сказал он. Фарида повернулась к нему, держа в руках две кружки. — Спасибо. А ты как привидение. Все в порядке? Он глубоко вдохнул, замялся. Нервы? Да, но не тот истеричный размазанный нервяк, когда он показывал ей пыльную квартиру, а собранная сфокусированная энергия как перед прыжком с обрыва. Коллер наконец решился. — Нет. Все... — он вытащил руку из кармана, сжимая шкатулку. — ...вот. Принес тебе кое-что. Из... эээ... глубины веков. — Что это? — тихо спросила Малик. — Открой. Фарида щелкнула крошечной застежкой — внутри на выцветшем бархате лежало кольцо, чужое для их мира голографических интерфейсов, полимеров и неоновых вспышек. Коллер сглотнул. — Бабушкино, — кивнул он на шкатулку. — Дед подарил. Времена были... другие. Просто... золото и память о хорошем человеке. Он замолчал, собираясь с духом и пытаясь смотреть не на кольцо, а ей в глаза. — Фарида. Я не умею... красиво и не буду просить. Я не знаю, что будет завтра. Там, на улице, в подвале, в небе. Но... Он стоял перед ней: не книготорговец, не гениальный кибернетик, не подпольный хирург, а просто мужчина, предложивший женщине самое ценное, что у него осталось от прошлой нормальной жизни, и всю свою непростую настоящую жизнь впридачу. — Так вот. Если хочешь... носи. Знак того, что... что я твой, насколько это вообще возможно для такого... чудака. Если не хочешь... тоже нормально. Выброси, спрячь. Ничего не изменится. Или... Он попытался улыбнуться, но получилось криво. — ...или назови меня дураком и скажи, что тебе надоел этот бесконечный цирк. Я... я пойму. Последние слова Коллер выдохнул почти шепотом, выдавая всю глубину страха отвержения, который он обычно прятал за болтовней. Он ждал приговора. Теперь — или всплыть, или... Фарида смотрела на кольцо — маленький, почти хрупкий на фоне современного мира символ чего-то давно утраченного: прочности, верности, простоты. Всего того, чего так не хватало в их стремительной разорванной реальности. Не говоря ни слова, она надела кольцо на безымянный палец левой руки. Оно пришлось впору, будто всегда должно было быть там. Фарида наконец улыбнулась с привычной для нее долей озорства. — Дураком назвать? Я об этом давно знала. Ровно с того момента, как ты полез ко мне в кабину со своими щенячьими глазами. Или даже раньше. Она протянула руку, чтобы он мог лучше разглядеть — старомодное золото на ее пальце смотрелось не чужеродно, а... правильно: как недостающая деталь, которую он искал всю жизнь, даже не зная, что она существует. — И цирк твой... он единственный, где я хочу быть под куполом. Даже если арена иногда залита не водой, а чем-то менее приятным. Коллер не помнил, как оказался рядом, как обнял ее, прижимая к себе так сильно, что, казалось, вот-вот хрустнут ребра. Они стояли так, в центре их небольшой вселенной, построенной на обломках прошлого — островка тепла и упрямого света посреди мрачной больной Праги. Маленький, хрупкий, но невероятно стойкий огонек во тьме. Он не просил вечной любви. Она не клялась в вечной верности. Они выбрали друг друга и место: здесь, среди пыли прошлого, рисков настоящего и неясного будущего, с бабушкиным кольцом на ее пальце, жареным перцем на краю его тарелки и тусклым светом ночника в спальне, который уже давно светил для них обоих. Коллер только что получил все, о чем даже не смел мечтать, — молчаливое безоговорочное «да» на его неловкое неумелое предложение. И в этот прекрасный момент сквозь слои бетона, расстояния и городского шума до него дотянулось ледяное щупальце. Предсмертный писк отключившегося маячка. Вацлав надеялся, что никогда не услышит этот сигнал, уникальный частотный ключ, единственный и неповторимый, как отпечаток пальца. Короткий вызов, который мог послать только один человек, и который был запрограммирован на одно-единственное событие. Полное отключение. Прекращение всех жизненных функций. Железо Дженсен последний раз напомнило о себе. Коллер знал, что это случится с того самого момента, как снял с ее систем последние ограничители. Он подготовился, выстроил в голове все возможные сценарии, но реальность ударила безжалостно и наотмашь. Он видел Дженсен около недели назад и знал, что, скорее всего, в последний раз. Но знать — одно, а ощутить эту пустоту и окончательный разрыв — другое. Коллер ничем не выдал себя, лишь чуть прижал Фариду к себе, пытаясь уберечь ее от всего мира своим полным спокойствием, и прижался губами к ее виску, закрыв глаза. — Miluji tě až do hrobu, můj malý králík, — прошептал он как единственное, что мог противопоставить звенящей пустоте. Фарида поняла едва ли половину, но угадала смысл. — Я тоже. Коллер знал, что должен сказать ей. Немедленно. Дженсен была ее другом. Но он видел ее счастливые глаза, и мысль о том, чтобы омрачить этот вечер, показалась ему чудовищно жестокой. Не сейчас. Черт возьми, только не сейчас. Не в этот час, который принадлежал только им. Он принял решение мгновенно, без колебаний, защищая этот хрупкий, только что родившийся миг от грубого вторжения смерти. Он даст ей эту ночь — ночь тишины, тепла и ощущения кольца на ее пальце. Завтра придет время для горьких вестей, для боли, для вопросов, на которые он не сможет дать ответов, и он будет к этому готов. И он знал, что получит по башке за свою скрытность, за то, что не сказал сразу, огребет за молчание так, как не огребал еще, наверное, никогда в жизни. Он будет готов и к этому — такова его цена за несколько часов отсрочки для нее. Он взял на себя тяжесть этой новости, как берут на себя удар, предназначенный другому. Фарида ненавидела, когда ее пытались оградить от правды, считая слабой. Но иногда защита — это не про слабость, а про выбор приоритетов. И его приоритетом сейчас была она. Коллер заставил себя отпустить ее, улыбнуться. Сияющая Малик ничего не заметила. — Все хорошо? — Идеально, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал на удивление нормально. — Просто не хочу отпускать. — Чай? — спросила она, и ее глаза блестели. — Или, может, что-то покрепче? — Чай, — ответил он, и голос снова не подвел. — Я поставлю. Коллер нашел чайник, как обычно промахнулся и разлил воду. Маска возвращалась на место: он умел работать под давлением, умел скрывать панику за потоком болтовни, а боль — за улыбкой. Сейчас спасать ситуацию требовалось тихим уверенным спокойствием. Он заставил себя дышать ровно. За ужином Коллер был разговорчив, даже болтлив, как бывало в его лучшие дни: сыпал анекдотами, планировал, как они в очередной раз переставят мебель в гостиной. Он видел себя со стороны — клоуна, отчаянно жонглирующего словами, чтобы заглушить тиканье бомбы в голове. Руки не дрожали, смех звучал почти правдоподобно, а внутри — пусто и гулко, как в пещере, где только что произошел обвал. Фарида рассказывала что-то о прошедшем дне, о переговорах с новым заказчиком, проблемах с логистикой. Она была счастлива, и ее покой стал для Коллера и благословением, и пыткой. Он кивал, вставлял односложные реплики, улыбался в нужных местах, разделив себя на две части: одна вела этот простой бытовой диалог, другая — металась в замкнутом пространстве, натыкаясь на одни и те же стены. Как? Где? Быстро ли? Одна? Его смех, когда Фарида рассказала забавный случай из своего последнего рейса, прозвучал фальшиво в его собственных ушах, но она, увлеченная, не заметила. После ужина Коллер мыл посуду. В черном окне отражалась их счастливая кухня и его лицо — безупречная маска спокойствия. Внутри же все кричало — ушла не только Дженсен. Рухнул последний мост в его прошлое, часть его собственной конструкции, словно кто-то выдернул несущую балку. И он стоял и мыл кружки, будто ничего не произошло. Вечер тянулся мучительно долго. Они смотрели какой-то фильм, но Коллер не запомнил ни кадра. Он сидел, обняв Фариду, гладил ее волосы. Она что-то говорила, комментировала сюжет, а он мычал в ответ, надеясь, что это уместно, и повторяя про себя одно и то же, как мантру: «Не сейчас. Позже. Дай ей поспать». Он чувствовал себя предателем: он скрывал от женщины, которой только что сделал предложение, смерть ее подруги. Пусть они и не так часто встречались в последнее время, но у них была часть общего прошлого. Они обе из одного круга, в котором по чистой случайности как-то оказался и он сам. Коллер безжалостно давил некстати лезущие воспоминания: их старый отряд, смех в казарме, ее — Дженсен — скептический взгляд на его неудачные шутки. Потом Прага. Ее тихие визиты, ее решимость, ее одинокая война, его последняя работа и ее последние слова ему. Он был соучастником. Неверие сменялось осознанием, а осознание — приступом ярости на нее, на себя, на весь этот сломанный мир. Когда Фарида наконец начала клевать носом, Коллер уговорил ее идти спать. В постели она прижалась к нему, по привычке забравшись ему под руку и пристроив голову на его груди. Коллер лежал неподвижно, смотрел в потолок, ждал, считая ее вдохи. Когда он убедился, что Малик крепко заснула, начал медленное осторожное отступление — приподнял руку, под которую она забралась, замер, когда она нахмурилась во сне, затем, когда она устроилась по-другому, начал скользить к краю кровати. Перед тем как уйти, в прихожей Коллер нашарил в кармане куртки Фариды пачку сигарет и зажигалку — взял с собой. Он знал, что она иногда курит, скрывая это от него, и делал вид, что не замечает, принимая эту ее маленькую слабость, как она принимала все его большие. До «Машины времени» он не дошел — не смог. Магазин и подвал под ним были его крепостью, его рабочим местом, где он существовал как доктор, техник, торговец. Стены сейчас давили. Коллер свернул за угол, прошел несколько метров и остановился. Ноги сами подкосились. Он сполз по стене на холодный тротуар, обхватил колени, опустив на них голову в беззащитной позе потерянного и напуганного ребенка, и прижался спиной к фальшивому раю на рекламном щите. Прошлое, настоящее и будущее сплелись в один тугой неразрешимый узел — он только что получил все, о чем не смел даже мечтать, и только что потерял часть самого себя, без которой не представлял своего существования. Свет то заливался синевой, рекламируя театральную постановку, то переходил в агрессивно-оранжевые тона, предлагая синтетический кофе. Мир продолжал крутиться, не обращая внимания на то, что одна из его самых ярких искр только что угасла навсегда. Коллер намертво застрял между своим прошлым и будущим в холодном настоящем — в этом пятне на тротуаре под безразличным светом рекламы. Все, что было до — его мастерская, кольцо, ужин, — отплыло куда-то в туман. Все, что будет после — завтрашний разговор, боль, вопросы, — еще не обрело формы. Существовал только он, пачка сигарет в кармане и ледяная пустота внутри. Коллер достал одну, закурил, закашлялся. Внутри тонуло все, кроме одной фразы: «ее больше нет», и эта единственная мысль потянула его назад — не к сегодняшнему дню, не к ее последнему визиту, а куда-то дальше, в теплый хаос их общей молодости. Он — молодой дерзкий медик со своими целями и задачами, не до конца совпадающими с теми, которые ему указали в подделанных документах, только что прикомандированный к элитному отряду, но не к тому, к которому, согласно чужому плану, должен был. Пыльный плац, палящее солнце и она — Дженсен, живая, еще не аугментированная, с насмешливым прищуром. Отстраненная, невероятно красивая и показавшаяся ему существом с другой планеты. Он, по-мальчишески разнузданный и впечатленный ее стрельбой, подошел, широко ухмыльнулся, назвал ее ангелом-хранителем их подразделения и легонько шлепнул по заднице. Ответный удар в челюсть был молниеносным и точным. Он даже не успел понять, что произошло: отлетел на пару шагов, потирая щеку, и сквозь звезды в глазах увидел, как она смеется — не злорадно, а по-настоящему, и в ее глазах, только что таких серьезных, пляшут чертики. — В следующий раз, пацан, подумай, прежде чем лезть к незнакомым женщинам, — сказала она, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. Он понял не только то, что с ней такие шутки не проходят, но и ее саму: за броней профессионализма скрывался человек с чувством юмора и четкими границами. Никаких игр, никаких ухаживаний, только уважение, выкованное в тот момент. Так началась их странная дружба — взбалмошного медика, вечно копающегося в каком-то железе, и сдержанного снайпера. Она была для него кем-то вроде старшей сестры и богини одновременно — вспыльчивой и готовой надрать ему уши за очередную выходку, безбашенной, чтобы понять и иногда даже поддержать его безумные идеи, невероятно компетентной и при этом с сумасшедшим, почти мальчишеским чувством юмора. Она могла закатить глаза на его авантюры, а в следующую секунду прикрыть огнем, когда он вытаскивал раненого из-под обстрела. С ней было интересно. Весело. По-настоящему. А потом отряда не стало. Их пути разошлись. Он отправлял ей открытки, подписывая корявым «Жив, здоров, нихрена не поменялось», и всегда получал ответ. Этого хватало. Спустя годы она приехала в Прагу — уже другая, преображенная. Железо и композитный полимер заменили то, что когда-то было теплой кожей и упругими мышцами. Это было и горько — видеть, во что превратили его богиню, — и прекрасно, потому что она все еще жива, и он снова мог быть рядом. Одиночество отступило. Даже когда она ругала его за рискованные связи, за подпольную деятельность, обещала снова надрать ему уши, он знал — его костерит та же самая Ада, просто спрятавшаяся за слоями металла и боли. Он никогда не спрашивал у нее советов, но всегда верил, что может это сделать. Что в любой момент, если станет невыносимо, если все пойдет к черту, он может прийти к ней и просто помолчать рядом. Что у него есть непробиваемый надежный тыл, человек, который поймет если не словами, то суть. Эта вера была его опорой, незримым щитом от ощущения полной потерянности в этом мире. А теперь щита не стало, и если вдруг что случится — а в их мире всегда что-то случалось, — ему будет некуда пойти, не с кем разделить тяжесть принятия решения, кроме самого себя. Не в практическом смысле — у него были связи, знакомства, — а в смысле тихого убежища, где его принимали таким, какой он есть, и со всем его багажом. — Эй, парень. Все в порядке? Голос прозвучал совсем рядом. Коллер поднял голову. Рядом присела невозмутимая, но настороженная женщина в полицейской форме. Фонарь на ее бронежилете слепил глаза. Коллер моргнул, пытаясь вернуться в реальность, почувствовал, как что-то влажное катится по щеке, и смутно удивился. Он не расслышал вопроса, лишь увидел форму и понял суть. — Да. Все в порядке. Просто... устал. Полицейская секунду изучала его — помятая одежда, пустой взгляд, сигарета в руке. Агрессии или признаков опьянения она не увидела. — Тебе не нужна помощь? Вызвать кого-то? — Нет. Спасибо. Я... Патрульная кивнула и поднялась. — Не засиживайся. Ночью тут небезопасно. Иди домой, отоспись, — бросила она и ушла. Ощущение одиночества, нахлынувшего после ее ухода, было куда хуже прежнего. По щекам скатились несколько слезинок, и Коллер с раздражением смахнул их тыльной стороной ладони. Сидя на холодном тротуаре, он понял, что шутки кончились — больше не получится спрятаться за чью-нибудь спину, сделать вид, что ничего серьезного не произошло, зная, что в крайнем случае его вытащит она, его личная богиня-покровительница. Привычно безответственно себя вести тоже теперь нельзя — себя, в общем-то, не жалко, но теперь у него там, в квартире, спит женщина, которая надела кольцо, которое он ей предложил. Женщина, которую он должен защищать, оберегать, быть для нее опорой, а не бегать искать эту опору у других. И это — новая, взрослая ответственность. Не та, что за пациента на столе или за долги перед мафией, а та, что на всю оставшуюся жизнь. Дым щекотал горло, голова кружилась. Коллер смотрел на тлеющий кончик сигареты, и постепенно сквозь хаос и боль начало проступать странное твердое спокойствие. Внутренний ураган понемногу стих. Слезы высохли. Мысли, еще недавно метавшиеся как перепуганные птицы, начали выстраиваться в тяжелую, но четкую линию. Теперь он взрослый. Совсем взрослый. Без скидок, без тылов, без страховки. Завтра. Завтра он все расскажет Фариде. Все — о том, что Дженсен просила его сделать в последний раз, о том, что он согласился, о том, что он знал о ее смерти с самого вечера и молчал. Он знал, что будет больно, будет ссора, возможно, его не захотят видеть. Он примет ее гнев, боль и непонимание. Это его долг. Потом... потом нужно будет найти того хакера, Притчарда. Угрюмого язвительного типа, с которым Дженсен жила. Скорее всего, тот уже все знает — он же почти всегда с ней на связи. Но вдруг нет? Или вдруг тому цинику понадобится помощь? Техническая, медицинская... какая угодно. Коллер позаботится — о Фариде, о Притчарде, если тот позволит. О тех, кто остался. Это теперь его обязанность. И о себе тоже, потому что и он теперь — чья-то ответственность. Коллер поднялся с тротуара — ноги затекли, спина ныла — отряхнул джинсы, смял пустую пачку и побрел обратно. Город вокруг все так же спал. Шаг был тверже, чем час назад, взгляд — четче. Горе никуда не ушло, оно так и лежало огромным холодным камнем где-то в груди, но теперь он знал, что с ним делать. Коллер тихо вернулся в квартиру: Фарида мирно спала, повернувшись на другой бок. Он притулился рядом, стараясь не потревожить ее сон — она что-то пробормотала во сне и прижалась к нему. Коллер закрыл глаза, слушая ее дыхание, и наконец позволил себе уснуть. Завтра.