138. ...только по другим правилам

Шоссе тянулось темной лентой, уходя в никуда. Дженсен ехала, почти не меняя скорости, и не пыталась понять, куда направляется. Цель — не останавливаться, увеличивать дистанцию между собой и тем комплексом. Тело, только что разбуженное после криосна, не было готово к побегу, лазанию по вентиляции, долгой ходьбе. Даже то, что ее бережно вели к выходу, не отменяло огромной нагрузки. Адреналин, который гнал вперед, теперь вымывался, оставляя после себя дрожь в коленях и мутную тяжесть в голове. Даже просто сидеть и держать руки на руле требовало больших усилий. Дженсен старалась не смотреть на себя. Она сознательно отводила взгляд от своего отражения в темных окнах. Ей за глаза хватало и тактильных ощущений — живые незнакомые пальцы сжимали кожаную оплетку руля, ощущая каждую трещинку. Босые ступни чувствовали жесткий резиновый коврик и педали. Этого было достаточно, чтобы подтвердить кошмар, и слишком много, чтобы принять его. Если она начнет думать — о том, что произошло на платформе, о белом шуме, о криокапсуле, о том, кто она сейчас, — она сорвется. Рациональных объяснений не существовало. Реинкарнаций не бывает. Телепортация — фантастика. Никто и никогда не сможет вернуть полностью аугментированное тело к исходному состоянию. Это противоречило законам физики, биологии, логике всего, что она знала. Случилось что-то другое, что-то, о чем она не имела ни малейшего понятия. Дженсен уже дышала поверхностно и часто. Она закусила губу, сосредоточившись на дороге, вернее, на ее иллюзии, потому что внимание рассеивалось. Она не заметила, как скорость выросла, стрелка спидометра доползла до отметки, явно избыточной для ночной незнакомой трассы. Когда из-за поворота вдали выплыли фары встречного автомобиля, Дженсен не придала этому значения — просто еще один источник света в темноте. Дальний свет чужих фар ослепил. Дженсен инстинктивно рванула руль вправо. Шины завизжали, потеряв сцепление с асфальтом. Седан рвануло в сторону, он прошел юзом несколько метров, вылетел на грунтовую обочину, ударился колесом о что-то твердое — бордюр, камень, — и его перевернуло. Мир превратился в карусель из грохота, ломающегося стекла, искрящихся приборов. Дженсен дернуло вперед, ремень врезался в плечо и грудь, и в следующее мгновение ее ударило по лицу раскрывшейся подушкой безопасности — тупой сильный хлопок, от которого потемнело в глазах. Машина перевернулась еще раз, скользнула и наконец остановилась. Каждый вдох отдавался резкой колющей болью в левой стороне груди, в ушах звенело. Дженсен сдержала стон, попробовала расстегнуть ремень. Пальцы плохо слушались, застежка не поддавалась. Сломала ли она что-то? Вероятно. Сколько раз перевернулась машина? Она не знала. Сознание пыталось сказать «ой, все», но еще цеплялось за боль. Снаружи послышались звуки — скрип тормозов, хлопнувшие двери, быстрые шаги по гравию, голоса. Кто-то возился с ее дверью. — Живая? — мужской голос, напряженный, отрывистый. — Дышит. Видно? — другой. — Вытаскивай. Аккуратнее, черт. Дверь с ее стороны не поддавалась. С другой стороны раздался удар, стекло окончательно посыпалось. — Осторожно, поддержи голову. — Ремень не отстегивается, дай нож. — Режь. Кто-то полез внутрь, большие руки в темных перчатках схватили ее за плечи и стали вытягивать. Каждое движение отзывалось новым приступом боли. Дженсен попыталась что-то сказать, но только застонала. — Тихо, лежи. Ее вытащили и уложили на что-то жесткое, может, на носилки. Дженсен пыталась сфокусироваться на лицах, склонившихся над ней, но они расплывались в темные пятна на фоне фар их машины. — ...идиот с дальним! Гасил бы вовремя! — ругался один из них. — Не до разборок. С ней явно нехорошо. Пульс нитевидный. Второй склонился над ней, прикладывая пальцы к ее шее. — Переломалась, возможно, пневмоторакс. Торопиться надо. — Куда? До нашего объекта — сорок минут минимум. Не довезем. — Знаю. Есть тот госпиталь городской, в пятнадцати километрах отсюда. Свернем туда. Пусть разбираются. — Начальство потом... — Потом объясним. Их проблемы. Наша — сдать ее и ехать дальше. Быстро! Они торопились. Кто-то назвал кого-то дебилом — то ли водителя встречной машины, то ли своего напарника. Дженсен уловила смысл: она — непредвиденная помеха, которую нужно быстро убрать с пути, желательно не дав ей сдохнуть. Им было важно куда-то доехать, и ее авария ставила эту важность под угрозу, но эти неизвестные ее тут не бросили. Ее подняли, пронесли несколько шагов и погрузили в заднюю часть автомобиля — просторного, больше похожего на армейский или полицейский внедорожник с откидными сиденьями. Дверь захлопнулась, двигатель заурчал, машина резко тронулась с места. Дженсен лежала на жесткой поверхности, чувствуя всем телом каждую кочку на дороге. Голова раскалывалась. Дорога до госпиталя растворилась в череде полуобморочных состояний и коротких проблесков сознания, когда она слышала обрывки разговора через перегородку. — ...докладываю, везем пострадавшую в гражданский госпиталь по пути... Да, случайная, ДТП... Понял. Передадим и продолжим маршрут. Фразы теряли смысл, превращаясь в фон. Дженсен было все равно — пусть везут, пусть разбираются. Единственное, что она осознавала отчетливо — этот побег провалился самым идиотским образом. Дорога казалась бесконечной, но, судя по замедлению и новым звукам — другим двигателям, гудкам, — они въехали в населенный пункт. Машина резко затормозила, ее снова вынесли. Яркий свет потолочных ламп ударил в глаза, заставив зажмуриться. Ее переложили на каталку. Кругом засуетились другие люди, в другой униформе, более светлой. Послышались новые голоса, более спокойные, профессиональные, но тоже торопливые. — Что с ней? — ДТП на трассе. Потеря управления, несколько переворотов. Жалобы на боль в груди слева. Пульс слабый, дыхание поверхностное. — Документы? — Нет. — Алкоголь? — Не пахнет. В сознании была, сейчас почти нет. Каталку покатили по коридору. Потолочные лампы проплывали над головой ровной чередой. Дженсен пыталась сфокусироваться на чем-то, но не могла. — На рентген. Быстро. И хирурга предупреди. Потом была другая комната, с холодным воздухом и большим аппаратом. Ее переложили на жесткий стол. Кто-то поправлял ее руку, и она сдержала стон. — Девушка, слышите меня? Как вас зовут? Дженсен покачала головой, не открывая глаз. Не могла. Не хотела. — Реакция есть. Делаем снимки. Машина над ней жужжала и двигалась. Потом ее снова куда-то повезли. Время потеряло четкость, распадаясь на фрагменты: яркий свет, приглушенный свет, касания чужих рук, холодный металл инструментов, запах антисептика. Ей что-то кололи. Боль в груди немного отступила. Кто-то говорил о переломе ребер, об ушибе легкого, о множественных гематомах, но без угрозы жизни. Что-то делали с ее левой рукой — промывали, ощупывали, выпрямляли. Потом был холодный влажный материал, облепивший руку от ладони до локтя. Ее перевезли в палату. Процесс перемещения Дженсен запомнила смутно — подъем на лифте, еще один короткий коридор, свет уже не такой яркий. Ее переложили на больничную койку. Рядом стояла вторая, пустая. — Оставляем тут. Наблюдение стандартное. Придет в себя — выясним данные, — сказал кто-то у двери. Дженсен лежала, глядя в потолок одним глазом — второй заплыл от отека. Дышать по-прежнему было больно, тело казалось чужим, тяжелым, бесполезным мешком с костями. Голова кружилась, мысли распадались, едва успев возникнуть. Она слышала, как закрывается дверь, как удаляются шаги — где бы она ни была, сейчас она не встанет. Не было больше сил держаться, бежать, думать, анализировать. Опасность сейчас ощущалась абстрактной. Абсурдность ситуации — слишком огромной, чтобы осмыслить. Дженсен повернула голову и увидела в темном окне отражение — смутный силуэт человека, лежащего на больничной койке. Это отражение не было ей знакомо, но и не вызывало теперь острого ужаса — возможно, от усталости. До рассвета, по ее ощущениям, еще оставалось немного времени. Завтра ей придется импровизировать в полную силу. Лихорадка отложила импровизацию до лучших времен. Несколько дней Дженсен провела в полузабытье, много спала, просыпалась буквально на считанные минуты и снова проваливалась куда-то в темноту. Бредила она или нет — этого она сказать не могла. Когда Дженсен стало полегче, к ней пришел врач. Она к тому времени уже сидела, опираясь на подушки и стараясь дышать неглубоко, чтобы не тревожить перевязанную грудную клетку. Левая рука от ладони до локтя, закованная в легкий полимерный гипс, лежала почти безвольно. — Доброе утро, — сказал врач, подходя к койке. — Сегодня выглядите уже живее. Как самочувствие? — Болит, — ответила Дженсен, не уточняя, где именно. Болело почти все. — Это нормально, — кивнул он. — Сделаем очередное обезболивающее после осмотра. Меня зовут доктор Андерссон. Сейчас мне нужно задать вам несколько вопросов для истории болезни. Можете ответить? Дженсен кивнула. — Вы помните, что произошло? Она медленно покачала головой, следя за его реакцией. — А ваше имя? Дженсен посмотрела на него, стараясь сделать взгляд максимально пустым и потерянным. — Не знаю, — сказала она тихо, но четко. — Полное имя, дата рождения, место жительства? — продолжил врач, как будто не расслышал. — Не помню. Я... я не помню вообще ничего. Даже какой сегодня день. Врач перестал что-то отмечать в бумагах и внимательно посмотрел на нее, оценил положение тела, напряжение в плечах — искал признаки симуляции или психоза. Дженсен просто сидела, глядя на него с легкой долей не совсем притворных растерянности и усталости. — Сложный случай, — наконец заключил он. — И медицинский, и юридический. Я понял. Значит, пойдем другим путем. Мы организуем консультации со штатным юристом и психологом. Вместе попробуем разобраться, что произошло, и как вам помочь. Согласны? Дженсен кивнула, демонстрируя осторожную заинтересованность. — Что касается физического состояния: вам повезло, — продолжил врач, возвращаясь к профессиональному тону. — Два перелома ребер слева, без смещения, ушиб легкого, перелом лучевой кости, множественные гематомы, растяжения. Церебральный имплант, судя по первичным сканам, не поврежден. Изумление Дженсен после его слов было искренним. — Что? — У вас стоит... что-то похожее на хранилище данных или сопроцессор, — поспешил успокоить ее Андерссон, отмечая реальную тревожную реакцию на информацию, которая должна была быть ей известна, если бы она симулировала. — Точнее сказать не могу — нейрохирургия не мой профиль. Главное, что отторжения нет, но вам потребуется нейропозин для профилактики. Никто лезть в вашу голову не будет, не волнуйтесь. Серьезнее всего — общее истощение. Организм ослаблен, будто вы перенесли долгую болезнь или... Он запнулся, не найдя подходящего сравнения. — Прогнозы в целом хорошие. Сначала вам нужен покой. Потом — постепенные тренировки. Недельки через три, если не будет осложнений, будете почти как новенькая. Дженсен кивнула, изобразив на лице смесь облегчения и заинтересованности. — Я понимаю. Спасибо. Я буду сотрудничать. — Отлично. Сейчас медсестра принесет завтрак. Позже, после процедур, к вам зайдет юрист. День прошел по стандартному больничному расписанию. Медсестра, женщина с усталым лицом, помогла ей умыться. Принесли еду — пресную овсянку, тост, йогурт. Потом был рентген для контроля, перевязка, укол обезболивающего, которое лишь притупило боль, но не прогнало полностью. Дженсен выполняла все указания, отвечала односложно, но вежливо, сохраняя образ растерянной неконфликтной пациентки. Ближе к вечеру к ней действительно пришел щуплый юрист с кучей бумаг в руках. Он присел на стул напротив и представился Мартином Соренсеном. — Доктор Андерссон проинформировал меня о вашей ситуации, — начал он. — Мне нужно задать несколько вопросов для установления вашей личности. Вы абсолютно ничего не помните? Имя, дату рождения, место жительства? Откуда вы? Где работали? — Нет, — ответила Дженсен, глядя ему прямо в глаза. — Пусто. Как будто никогда и не было. Соренсен вздохнул, потер переносицу. — Сложная ситуация. Такое бывает. Редко, но бывает. Посттравматическая амнезия. Процедура в таких случаях стандартна: мы подаем запросы в национальный и межрегиональный регистры, проверяем по базам неопознанных пациентов, ищем совпадения по ДНК и отпечаткам, если они есть в системе. Это занимает время. Иногда — недели. Иногда — месяцы. Пока вы будете оставаться здесь, под наблюдением. Вы согласны на эту процедуру? — Конечно, — сказала Дженсен, слегка наклоняясь вперед, чтобы продемонстрировать вовлеченность. — Я хочу узнать, кто я. Буду делать все, что нужно. — Хорошо. Я начну оформление сегодня же. На следующее утро в палату подселили соседку — рыжую девушку лет двадцати с открытой улыбкой, загипсованной правой ногой и синяком под глазом. Медсестра помогла ей перебраться на кровать, пробормотала что-то о правилах и вышла. — Привет, — сказала девушка, как только дверь закрылась. — Меня зовут Инга. Влетела в столб на скутере, дура. А тебя как угораздило? Дженсен осторожно попыталась сесть, чтобы лучше видеть собеседницу. — Не помню, — честно ответила она. — Авария. И я не помню вообще ничего, даже имени. Инга приподняла брови. — Вот это да. Жесть. А как тебя тогда называть? — Пока что никак. — Неудобно же. Ладно, придумаем что-нибудь, — констатировала она, усаживаясь поудобнее и подпирая загипсованную ногу подушкой. — Иногда память — такое себе сокровище. Меня, например, зовут Инга Берг. Работаю курьером на районе. Скутер — мой главный капитал, теперь, видимо, бывший. С этого момента их палата перестала быть просто местом для сна и боли. Инга оказалась говорливой и заводной — она делилась сплетнями, подслушанными в коридоре, комментировала еду, рассказывала бессвязные истории из своей жизни курьера. — Ты, я смотрю, молчунья, — как-то заметила Инга, разворачивая шоколадку. — Это хорошо. Мой бывший такой же был. Пока не открывал рот — казался умным. Дженсен сдавленно фыркнула, опасаясь смеяться даже вполсилы. Почему-то с этим человеком ей не хотелось строить легенду или притворяться кем-то другим. Достаточно было быть собой. Через несколько дней начались сессии с психологом. Доктор Ландер задавала вопросы мягко, но наблюдая за каждой реакцией. — Доктор Андерссон передал мне вашу историю, — начала она. — Расскажите, что вы чувствуете, когда пытаетесь вспомнить что-то до аварии. Дженсен, аккуратно подтянув ногу поудобнее, помолчала, будто прислушиваясь к внутренним ощущениям. — Пустота. И... страх. Страх от этой пустоты. Как будто я есть, но в то же время меня нет. Она говорила медленно, подбирая те слова, которые звучали бы правдоподобно для человека в шоке. И, по большому счету, — она не врала. — Это естественная реакция психики на тяжелую травму, — сказала Ландер, делая заметки. — Мы будем работать с этим, попробуем разные методики: ассоциативные тесты, возможно, гипноз, когда ваше физическое состояние стабилизируется. Но торопиться не стоит. Главное — ваше ощущение безопасности здесь и сейчас. Дженсен кивнула, изобразив слабую, благодарную улыбку. — Я хочу вспомнить. Верю, что с вашей помощью что-то получится. Психолог кивнула. — Попробуйте описать свое самое первое воспоминание после пробуждения здесь. — Яркий свет. Боль. И чувство, что я не знаю, где я. — Никаких образов, звуков, имен до этого? — Нет. Только белый шум. На последующих сессиях Ландер использовала простые тесты: показывала картинки, просила назвать первые ассоциации, предлагала вести дневник ощущений. Дженсен играла роль старательного, но безуспешного пациента. Иногда она «расстраивалась», отводила взгляд, хмурилась, но быстро брала себя в руки, повторяя, что нужно продолжать. — Это нормально, — успокаивала ее Ландер. — Память — сложный механизм. Иногда ей нужно время, чтобы восстановиться. Главное — не форсировать. — Я верю, что все получится, — говорила Дженсен, вкладывая в голос нужную долю надежды. Как только ребра чуть-чуть зажили, и общее состояние позволило шевелиться более уверенно, Дженсен начала заглядывать в больничный спортзал — небольшое помещение с беговой дорожкой, велотренажером, набором легких гантелей и матами. Она приходила туда каждый день, сначала на десять минут, потом на двадцать, отрабатывая самые базовые движения, чтобы вернуть телу хотя бы примитивное чувство координации и силы, утраченные после криосна и аварии. Ее тело, это новое чуждое тело отзывалось на нагрузку слабо, но послушно, и уже через неделю Дженсен могла провести на беговой дорожке десять минут быстрой ходьбы, не задыхаясь. Инга часто составляла ей компанию, больше болтая, чем реально занимаясь чем-то полезным. — Смотри не перетрудись, — подшучивала она, наблюдая, как Дженсен медленно поднимает гантели. — Извини, быстрее не могу, — отвечала Дженсен, стараясь, чтобы дыхание не сбивалось. — Дай мне еще недельки три. Еженедельно медсестра делала ей инъекцию нейропозина — стандартную профилактическую дозу. Укол почти не ощущался в моменте, но провоцировал легкую эйфорию на следующие два-три часа и перманентное тихое удивление от того, что ее до сих пор не выбросили отсюда куда-нибудь на обочину. — Все в порядке, — говорила медсестра, убирая шприц. — Система стабильна. Дженсен лишь кивала. Она не чувствовала этого импланта, не могла получить от него данные или доступ, и о его существовании напоминали только эти уколы. Дженсен предпочитала не думать о нем в принципе, держа в голове только одну цель: пройти через эту бюрократическую машину, получить хоть какие-нибудь документы и исчезнуть. Размышления о том, что случилось на платформе, и о природе своего нового тела она отсекала на корню. Одна проблема за раз. Сейчас проблема — госпиталь. Нужно пережить его и выйти на свободу. Ингa оказалась тем, что делало эти дни терпимыми. Абсолютно непосредственная, она обладала гигантским запасом глупых анекдотов, сплетен, разномастных домыслов и феерично фантазировала на любую тему, переворачивая ее с ног на голову. Дженсен слушала, улыбалась, иногда вставляла что-то свое, грубоватое, но искреннее. Они делились едой — Инге приносили слишком много фруктов, а Дженсен получала стандартные больничные порции. Дженсен помогала ей дотянуться до вещей на тумбочке, поправить подушку, когда та сползала. Мелкие бытовые жесты создавали видимость нормальной жизни, иногда даже слишком нормальной, когда соседке в очередной раз не сиделось на месте. — Черт, опять не дотягиваюсь. Эй, безымянная, выручи. Дженсен, уже способная двигаться относительно свободно, если не делать резких движений, подошла к шкафу и сняла книгу. — Держи. — Спасибо. А то с этой ногой и костылями я как пингвин в балетной пачке. Неудобно все. — Понимаю, — сказала Дженсен, возвращаясь на свою койку. Она действительно понимала: ограничения, зависимость от других, даже в мелочах — это она проходила и после аугментаций, и сейчас, в этом слабом теле. — Эй, а давай так, — оживилась Инга, плюхаясь обратно на кровать. — Пока тебя не опознали, нужно тебя как-то называть. Давай придумаем временное имя. Как тебе... Лина? Или Сара? Дженсен посмотрела на нее, потом в окно, за которым медленно сгущались вечерние сумерки. — Пусть будет Лина, — сказала она после паузы. Нейтральное, ни к чему не обязывающее. — Отлично! Значит, Лина. Приятно познакомиться официально. Я Инга. Она протянула руку через проход между койками. Дженсен, после секундного замешательства, ответила на рукопожатие. — Взаимно. — Вот и хорошо. А то «эй» и «девушка» — как-то безлико. Теперь ты Лина, пока не вспомнишь, кто ты на самом деле. И знаешь что? Мне кажется, у тебя все получится. Ты хоть и не помнишь ничего, а надежная. Это чувствуется. Дженсен грустно усмехнулась, пряча глаза. Спустя месяц ребра окончательно срослись. Гипс с левой руки сняли, обнажив бледную, немного усохшую конечность. Дженсен методично разрабатывала ее, возвращая мышцам хоть какой-то тонус. За это время соседки по палате сменились дважды. Первой выписали Ингу. На прощание та оставила Дженсен книжку по флористике в мягкой обложке. — Мне ее сестра принесла, думала, поможет убить время, — сказала она. — Но меня растения как-то не вдохновляют. Может, тебе пригодится. Удачи, Лина. Дженсен поблагодарила и положила книжку на тумбочку. Когда стало совсем нечем заняться в долгие вечера, она прочитала ее от корки до корки первый раз за два дня, второй — за неделю, просто чтобы чем-то забить голову. Простой текст о композиции, сочетании цветов и уходе за растениями она выучила почти наизусть. На последней сессии Ландер пригласила ее в кабинет, но на этот раз не стала доставать тесты или включать запись. — Садитесь, пожалуйста. Как самочувствие? — Лучше, — ответила Дженсен, занимая привычное место. — Двигаться уже почти не больно. — Это хорошо. Я попросила вас зайти, чтобы обсудить наш... прогресс. Или его отсутствие. Ландер убрала со стола папку и с досадой вздохнула. — За время наших сессий мы испробовали базовые методики работы с травматической амнезией. Ассоциативные тесты, расслабление, попытки вызвать хоть какие-то образы. Реакция нулевая. Вы абсолютно вменяемы, дееспособны, логически мыслите, но доступ к воспоминаниям о жизни до аварии заблокирован. Такие случаи в моей практике встречались. Редко, но встречались. Она словно извинялась за то, что придется сказать дальше. — В рамках госпитальной программы и того уровня помощи, который мы можем предоставить, я больше ничего сделать для вас не могу. Мы уперлись в стену. Это обидно, несправедливо, я понимаю. Но возможно, память вернется сама со временем. Через месяц, год, пять лет. А может, и не вернется. Я могу только посоветовать вам жить дальше. Строить новую жизнь на том фундаменте, который есть. Дженсен слушала, слегка нахмурив брови. Когда психолог закончила, она кивнула. — Я понимаю, — сказала она. — Вы сделали, что могли. Спасибо вам за помощь и время. — Если в будущем появятся симптомы — навязчивые образы, головные боли, провалы в текущей памяти — обязательно обращайтесь к неврологу. Но как психолог я вас более не задерживаю. — Хорошо. — Удачи вам, — тепло улыбнулась Ландер. — И помните — вы всегда можете обратиться, если почувствуете, что нужна поддержка. На этом их общение закончилось. Через три дня после этого разговора в палату зашел юрист и принес с собой тонкую папку из синего картона. — Мисс... э-э... прошу прощения, — начал он, слегка запинаясь. — Процесс установления личности завершен. Результаты есть. Он положил папку на тумбочку и открыл ее, доставая несколько листов. — По данным ДНК-анализа и ответам на наши запросы в национальные и международные базы, вы, с высокой долей вероятности, — Мия Коллинз, — сообщил он. — Тридцать три года. По профессии — журналист. Долгое время работали в Китае, последнее известное место работы — информационное агентство «Синьхуа» в качестве внештатного корреспондента. В январе две тысячи двадцать седьмого года вы пропали без вести после командировки в Гонконг. Ваши родители умерли в две тысячи двадцать пятом. У вас был старший брат, который в две тысячи двадцать шестом году эмигрировал в Австралию на постоянное место жительства и трагически погиб во время Инцидента. Детей нет, в браке не состояли. Соренсен монотонно зачитывал сухие факты и время от времени поглядывал на ее реакцию. Дженсен молчала, впитывая каждое его слово. — Процент совпадения не стопроцентный из-за недостатка исходных данных — многие архивы были утрачены после Инцидента, часть записей не оцифрована, — продолжил он. — Но имеющиеся фотографии из социальных сетей и наличие церебрального импланта-хранилища, что характерно для журналистов, работающих с большими массивами данных, также совпавшего с записью в медкарте Мии Коллинз, сделанной перед ее отъездом в Китай, указывают на то, что это вы. Он выложил перед ней несколько распечатанных фотографий из социальных сетей: женщина с каштановыми волосами, собранными в хвост, на фоне небоскребов; та же женщина в кафе, улыбающаяся в камеру; та же женщина в деловом костюме на какой-то конференции; группа людей за столом. Черты лица были знакомыми — тот же разрез глаз, форма скул, что и у ее отражения, но улыбка на фото казалась чужой, принадлежащей другому человеку. Более мягкой. Обычной. Дженсен взяла одну из фотографий, долго смотрела на нее, затем медленно кивнула. — Ничего не помню. Но если документы говорят, что это я... значит, так оно и есть. Спасибо, что помогли разобраться. Ее слова прозвучали с правильно подобранной ноткой растерянной благодарности. Соренсен собрал распечатки обратно в папку. — Теперь нужно восстановить документы, — кивнул он, довольный тем, что работа окончена. — Это займет около недели. Процедура ускоренная, так как данные в системе есть, а задерживать вас здесь дольше необходимого никто не планирует. В его профессиональном и нейтральном тоне проскользнуло то отношение, которое Дженсен и ожидала: она была аугментированной, а значит, потенциальной проблемой, но минимальные правовые нормы все же соблюдали. Ей выдадут бумаги и поскорее выпроводят. Следующая неделя прошла в ожидании. Медсестры стали относиться к ней чуть отстраненнее — процесс шел к завершению, она больше не была загадочным пациентом без прошлого, а становилась конкретным человеком, и этот человек их не интересовал. Дженсен продолжала ежедневные тренировки, теперь уже увеличивая нагрузку. Она уже могла пробежать два километра на дорожке, поднять более тяжелые гантели. Тело постепенно переставало быть чужим, хотя до прежней силы и выносливости было, конечно, бесконечно далеко. Ровно через семь дней Соренсен снова появился в палате. На этот раз он принес конверт. — Все готово. Ваши документы: восстановленное удостоверение личности, загранпаспорт, медицинская карта, выписка из банка. Счета, принадлежавшие Мии Коллинз, разблокированы, с них автоматически списана сумма, покрывающая стоимость вашего лечения и юридических услуг. Остаток — здесь. Он передал Дженсен пластиковую карту в простом бумажном конверте и лист с распечатанным балансом. Цифра была некрупной, но и не мизерной — хватило бы на аренду скромного жилья и еду на два-три месяца, если экономить. — Это все? — спросила Дженсен, проверяя содержимое конверта. — Все. Вы свободны. Госпиталь больше не несет за вас ответственности. Одежду вам подберут в благотворительном пуле на первом этаже. Все закончилось без вопросов о тех, кто привез ее сюда, и намеков на то, что за ней могут прийти. Те люди, солдаты или охранники, которые спешили по своим делам, либо забыли о ней, либо не сочли нужным вообще упоминать о том, что подобрали кого-то на дороге — она стала для них мимолетным случайным препятствием, которое спихнули с пути, сдав в ближайший госпиталь. Госпиталь, в свою очередь, выполнил свою часть работы и закрыл дело. Через пару часов ей принесли сумку с вещами: темные джинсы, серая футболка, легкая ветровка, кроссовки на шнурках. Дженсен переоделась в своей палате в последний раз. Джинсы сидели чуть свободно, футболка — впору. Она зашнуровала кроссовки, сложила в сумку книгу Инги и папку с документами. Больше здесь у нее ничего не было. Дженсен прошла по знакомому коридору мимо поста медсестер — одна из них кивнула ей на прощание, — спустилась на лифте на первый этаж. В холле у главного выхода она на секунду задержалась, глядя на автоматические стеклянные двери, за которыми виднелся тротуар, полоса асфальта и невысокие здания под белесым небом. Третья часть плана выполнена — пусть не так, как она предполагала, пусть не ее силами, но выполнена. Дженсен перекинула сумку через плечо, толкнула дверь и вышла наружу в теплый летний день. Двадцать девятое августа две тысячи тридцатого года. Солнце стояло высоко, освещая асфальт парковки, приземистые корпуса госпиталя, полосу зелени вдоль забора. Где-то вдалеке слышался гул магистрали, пахло свежеуложенным асфальтом и скошенной газонной травой. Дженсен остановилась на несколько секунд на верхней ступеньке крыльца, привыкая к яркому свету, посмотрела на свои руки — живые, бледные, с едва заметными шрамами, потом на дорогу, уходящую за пределы больничного городка. Ричмонд, штат Вирджиния. До Праги — тысячи километров и океан. До Притчарда, Коллера и Малик — целая жизнь. Но сейчас, в этот момент, она была никому не нужна. Ее не разыскивали как Аду Дженсен, агента-предателя или сбежавший актив. Ее считали Мией Коллинз, журналисткой, которая потеряла память и нашлась. У нее были документы, пусть и не совсем ее, были деньги, пусть и ненадолго. Не было привычных имплантов, чужих ожиданий, миссий, долга и целей, навязанных извне. Первый раз за долгие годы — а может, и впервые в жизни — она была абсолютно свободна, и от этого ощущения стало одновременно светло и горько. Светло — потому что кошмар бюрократической машины позади. Горько — потому что эта свобода досталась ей ценой всего, что составляло ее прежнюю жизнь: ценой ее тела, ее силы, ее связей. И такая свобода значила и полное одиночество. Впереди Дженсен ждал очередной чужой город и последняя, самая сложная и страшная часть шаткого плана: попытаться вернуться домой.