139. Дорога домой

Первым делом Дженсен нашла магазин электроники на одной из оживленных улиц в центре Ричмонда. Витрины пестрели рекламой новейших моделей, но ей нужна была самая простая и дешевая с доступом в сеть. Она купила недорогой смартфон, потратив на это чуть меньше сотни, но звонить никому не собиралась — избалованная автоматическим инфолинком, который сам определял и запоминал нужные контакты, Дженсен не помнила наизусть ни одного номера. Потом она зашла в первое попавшееся кафе с вывеской о бесплатном Wi-Fi, заняла угловой столик, заказала сэндвич и кофе, и, пока готовили заказ, подключилась к сети. Первое, что сделала Дженсен — открыла новостной агрегатор, пытаясь понять, что произошло в мире за все то время, которое она провела в информационном вакууме больницы. Она пролистала главную ленту, и заголовки обрушились лавиной, крича о том, чего она боялась больше всего. «Катастрофа у побережья Калифорнии: число жертв землетрясения превысило 80 000». «Диверсия, чудовищная халатность или логичная месть планеты за вторжение? Расследование продолжается». «Волна разрушений от Монтерея до Сан-Луис-Обиспо: фотографии с места трагедии». «Президент объявил национальный траур. Силы Нацгвардии мобилизованы для ликвидации последствий». «Эксперты гадают о причинах сдвига литосферных плит. Версия теракта не подтверждена». Дженсен уставилась в экран: ее попытка остановить катастрофу провалилась. Она ничего не успела — умерла там, в центре управления, и проснулась здесь, а потревоженная природа уже сделала свое дело. Восемьдесят тысяч человек. Минимум. Она не отложила телефон, когда официантка принесла заказ. Дженсен на автомате жевала сэндвич и листала дальше, читая о последствиях. Политическая картина в Штатах, и без того хрупкая, теперь рушилась окончательно. Новостные ленты пестрели сообщениями о введении чрезвычайного положения в пострадавших штатах, о новых драконовских законах «по борьбе с терроризмом», которые на деле били по любым оппозиционным группам и особенно по аугментированным. Обвинения летели во всех направлениях: «чистые» радикалы обвиняли аугментированных в саботаже, те, в свою очередь, кричали о провокации. Протесты перерастали в погромы, полиция и Нацгвардия не справлялись. Страна находилась в одном шаге от падения в пропасть, и Иллюминаты, судя по всему, лишь подталкивали ее, используя катастрофу как идеальный рычаг. Гражданская война из вероятности превращалась в неизбежность. Дженсен переключилась на европейские новостные порталы: там тон был иным — шок, соболезнования, предложения помощи, но внутреннее напряжение, хоть и растущее на волне страха, не дотягивалось до американского накала. Жесткие законы о сегрегации действовали, но открытых столкновений было меньше. Оставаться в Штатах надолго — безумие. Мысль о Притчарде возникла сама собой, и Дженсен заставила себя не вздрагивать. Что он думал, когда связь с ней оборвалась, а потом пришли новости о катастрофе? Он вряд ли вернулся бы в Штаты — здесь ему нечего делать. Скорее всего, он затерялся где-то в Европе, возможно, даже остался в Праге. Коллер точно никуда не уехал — он не из тех, кто бежит. Его книжный магазин, его мастерская, его город — он будет сидеть там до последнего. Дженсен допила остывший кофе и снова взялась за телефон. Рейс из Ричмонда в Прагу существовал, с двумя пересадками. Цена кусалась, но бюджета хватало и на билет, и на то, чтобы несколько недель провести в дешевом хостеле. И тут ее накрыло. Идея сесть в самолет и через несколько часов оказаться там, где хотела, вызвала приступ глухого страха. Морально Дженсен не была готова. Да, нужно было дать знать своим, что она, или, вернее, то, что от нее осталось, живо. Но она теперь — это. Нечто, выжившее на обломках чужой катастрофы, в теле, оплаченном десятками тысяч смертей. Ее уже наверняка похоронили, отгоревали, смирились. Появиться сейчас, в чужом теле, с другой внешностью, когда здесь творится настоящий ад... Что это принесет, кроме новой боли, шока и нелепых объяснений? Может, лучше исчезнуть насовсем, затеряться где-нибудь на планете под новым именем, будто Ады Дженсен и вправду больше не существует? Она хотела их увидеть, но до смерти боялась их реакции и еще больше боялась собственной реакции на себя — чудовищного чувства вины, которое она отчаянно давила в себе целый месяц, и которое с каждой открытой новостной сводкой душило все сильнее. Дженсен зажмурилась, пытаясь остановить спираль мыслей, ведущую в тупик. Вопросы, от которых она отчаянно закрывалась все это время, полезли наружу, теперь окрашенные в новые тона: как ее сознание оказалось здесь, в теле другой женщины, когда ее тело должно было быть уничтожено на платформе? Какая технология, какой бог или дьявол способен на такое? Перезапись сознания? Копирование? Эксперимент, вроде того, что Кипра делал над Дарией? Это была награда за провал или наказание? Что случилось с изначальным сознанием Мии Коллинз? И что важнее: почти сотня тысяч мертвых на ее совести или чужое тело, которое она теперь занимает? Дженсен резко открыла глаза, схватила телефон и снова открыла сайт авиакомпаний. Думать сейчас нельзя — одна проблема за раз. Сейчас проблема — убраться из эпицентра хаоса, пока не стало поздно. Она выбрала самый дешевый билет на лоукостер, летящий в Мадрид с пересадкой в Нью-Йорке. Вылет — через шесть часов из международного аэропорта Ричмонда. Дженсен оставила чаевые и вышла на улицу. Времени на подготовку оставалось достаточно. По сути, вещей ей требовался минимум — она всегда путешествовала налегке, даже в прошлой жизни. В ближайшем торговом центре Дженсен прошлась по нескольким магазинам бюджетного сегмента. Первым делом она выбрала рюкзак — черный, с несколькими отделениями, достаточно вместительный, но соответствующий размерам ручной клади. Он и стал отправной точкой — все, что она с собой возьмет, обязано туда поместиться. К списку необходимого добавились пара простых футболок темных цветов, одни запасные джинсы. Привычный размер не подошел — новая Дженсен была чуть выше, и ноги у нее длиннее. Она перебрала несколько вариантов, бесстрастно глядя на себя в зеркало примерочной, пока не нашла подходящий. Потом — белье, минимальный гигиенический набор, расческа и несколько заколок. Длинные и густые волосы было тяжело носить распущенными — они лезли в глаза, цеплялись за воротник, их хотелось или скрутить в тугой узел, или срезать. Идею со стрижкой Дженсен отмела сразу. Чисто по-женски было жалко — такая копна. Но самое главное — эти волосы растила не она. Их растила Мия. Они были частью чужой жизни, которую Дженсен теперь невольно присвоила. Стричь их... все равно, что плюнуть на могилу. Она не имела права. Все с небольшим запасом уместилось в рюкзак. Дженсен взвесила его в руках — достаточно легко, запрещенного к провозу нет, никто ни к чему не придерется. До аэропорта она добралась на автобусе. Международный терминал не пользовался популярностью, но очередь на регистрацию на ее рейс уже выстроилась. Дженсен встала в хвост, наблюдая за происходящим, но, когда подошла ее очередь, офицер, взглянув на ее документы и, вероятно, отметив в базе наличие церебрального импланта, вежливо, но твердо перенаправил ее в сторону пункта досмотра аугментированных. Эта очередь была короче и с привычной атмосферой: люди стояли молча, избегая зрительного контакта, работали сканеры другого типа — более мощные, с дополнительными детекторами. Дженсен попросили снять ветровку и обувь, пройти через арку, анализирующую не только металл, но и энергетическую сигнатуру встроенного железа. Специалист в униформе бегло просмотрел данные, сравнил с документами и медицинской выпиской и кивнул. — Все в порядке. Проходите. Ей вернули вещи. На досмотре ручной клади рюкзак проверили, покрутили в руках, недовольно отдали обратно и пропустили Дженсен в зону вылета. Ее рейс задерживался на двадцать минут. Невзрачный узкофюзеляжный лайнер лоукостера внутри оказался еще непригляднее, чем снаружи — тесный, с узкими проходами и минимальным расстоянием между рядами. Место ей досталось в середине ряда. Слева от нее уже сидел крупный мужчина, занявший и часть ее сиденья. Справа, у прохода, — женщина с ребенком. Колени упирались в спинку кресла спереди. Дженсен запихнула рюкзак в ноги, пристегнулась и поймала себя на мысли, что второй раз улетает из Америки через океан в полную неизвестность. В первый раз она думала, что потеряла все — работу, прошлое, часть себя, Притчарда. Она ошибалась: она потеряла все именно сейчас — старое тело, старую жизнь, старые ориентиры — и добавила к этому груз из восьмидесяти тысяч человек, которых не смогла спасти. Стюардессы провели инструктаж, двери закрылись, двигатели взревели. Самолет медленно отъехал от терминала, вырулил на взлетную, рванул вперед, набирая скорость, и, спустя чуть больше часа, коснулся полосы аэропорта имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. В терминале царила предсказуемая суматоха. Дженсен прошла транзитный контроль — здесь, в крупном хабе, досмотр аугментированных вели более формально и безразлично. Офицер, с неудовольствием поглядывая на очередь из двадцати человек, бегло проверил ее документы и справку и ткнул пальцем в сторону выхода в зал ожидания. Два часа она провела у гейта, наблюдая, как на табло сменяются рейсы. Людей вокруг было непривычно много — семьи с детьми, одинокие люди с тревожными лицами, группы молодежи, стоящие особняком. Долетавшие до Дженсен обрывки разговоров крутились вокруг одних и тех же тем: «…ужас, что там творится», «…брат говорит, в Лос-Анджелесе стрельба на улицах», «…слава богу, успели билеты взять». Идея убраться из страны, пока не стало поздно, пришла в голову не только ей. Второй борт, уже европейского лоукостера, оказался не лучше первого — те же узкие кресла, тот же спертый воздух. Расчетное время полета до Мадрида — семь с половиной часов. Дженсен пыталась вздремнуть, каждые полчаса просыпаясь от ощущения онемевших ног или детских воплей через несколько рядов впереди. В терминале аэропорта Мадрида Барахас народу было еще больше. Поток людей казался бесконечным — смесь туристов с чемоданами на колесиках, деловых людей с кейсами и таких же, как она, беглецов с рюкзаками и усталыми глазами. Много американской речи — громкой, растерянной, иногда раздраженной. Дженсен пробилась через толпу, следуя по указателям выхода на площадки наземного транспорта. Она выбралась из аэропорта на пригородном поезде, потом доехала на метро до центра. Город встретил ее поздним послеобеденным солнцем и сухим горячим воздухом. Первое, что заметила Дженсен — контраст: исторические здания из светлого камня, широкие проспекты с фонтанами, и на этом фоне — более новые функциональные постройки из стекла и бетона, опутанные внешними кабель-каналами и вентиляционными системами. Широкие экраны на фасадах транслировали рекламу телекоммуникационных компаний, банков, лекарств. На крышах многих зданий виднелись поблескивающие на солнце панели солнечных батарей. На уличных фонарях висели компактные камеры видеонаблюдения. Люди спешили по своим делам. Дженсен шла медленно, целенаправленно забивая голову посторонними впечатлениями, чтобы вытеснить давящие мысли о конечной точке маршрута и мрачных вариантах развития событий, которые она себе уже нарисовала. Она разглядывала витрины магазинов, уличных кафе, редких кинотеатров. Дженсен нашла дешевый хостел в боковой улице недалеко от площади Тирсо де Молина — комната на шесть коек, общая ванная. Ей досталась верхняя кровать у стены. Она бросила рюкзак и рухнула спать. На следующий день она действовала как заправская туристка: купила в киоске бумажную карту, игнорируя навигатор в телефоне, и пошла по маршруту — Пласа-Майор с ее аркадами, где под навесами торговали дешевыми сувенирами и тут же, в тени, стояли автоматы по продаже карт памяти, Королевский дворец, перед которым дежурила не только гвардия в парадной форме, но и десяток полицейских в силовой броне. Дженсен пересекла парк Каса-де-Кампо на старой канатной дороге, разглядывая сверху мешанину зелени и крыш промышленных зон на окраинах, провела пару часов в Прадо, больше наблюдая за людьми, чем за полотнами, потом долго шла по бульвару Пасео-дель-Прадо, глядя на струи фонтанов и семьи с детьми, катающимися на роликах. Но больше ее интересовали не туристические тропы. Нагулявшись по официальным достопримечательностям, Дженсен свернула в жилой район к северу от центра. На боковых улочках Ла-Латины белье все еще сушили на веревках, натянутых между балконами, а из открытых окон доносились голоса и запахи еды. На набережной Мансанарес днем не было почти никого, а вечером кипела жизнь, не обращая внимания ни на политические штормы за океаном, ни на технологические тренды. Там, под мостом, три парня с гитарами играли что-то бойкое и страстное — современные песни о горячей любви и потере. Перед ними лежал открытый гитарный кейс с несколькими купюрами и монетами. Дженсен села на невысокий парапет поодаль, достала купленную по дороге бутылку воды и слушала, не понимая слов. Она чувствовала себя не в своей тарелке: на нее не косились, от нее не шарахались, не провожали взглядом, полным подозрения или страха, не перешептывались за спиной, не требовали предъявить документы на каждом повороте. Девушка, продававшая цветы, улыбнулась ей, проходя мимо. Пара подростков, громко споря о чем-то, даже не обернулась в ее сторону. Такая анонимность и принятие были для Дженсен чем-то вроде глотка воздуха после лет удушья — проблемы ждали ее только на официальных контрольно-пропускных пунктах. В миру же ее не считали угрозой, потому что не видели в ней того, кем она была на самом деле. Она выглядела обычным человеком. О нейропозине Дженсен старалась не думать. Раньше он ей был не нужен. Теперь же имплант в ее голове, чужой и незнакомый, требовал регулярных инъекций. В госпитале сказали — раз в неделю. У нее было в запасе дней шесть. За это время многое могло случиться. Комплименты ощущались как пощечины. Продавец в сувенирной лавке помог ей выбрать шелковый платок и сказал, улыбаясь: «Для такой прекрасной сеньориты — особая цена». Молодой парень в баре, где она заказала тапас, попросил передать соль и, встретившись с ней взглядом, улыбнулся: «У вас очень выразительные глаза». Позже, когда она топталась возле открытой веранды кафе, проходящий мимо официант небрежно бросил: «Для такой красивой клиентки у нас всегда найдется свободный столик». Дженсен не подавала вида, автоматически улыбалась в ответ, отвечала нейтральным «спасибо» и давила приступы паники и тошноты. Эти комплименты и просьбы были адресованы не ей, а Мие Коллинз. Сама же Дженсен занимала чужое место в мире, и мир принимал ее за другую. С каждым таким моментом сопротивляться нарастающей волне отвращения к себе, вины и растерянности становилось все труднее. Дженсен ловила себя на том, что внутренний монолог регулярно начинался с «я», а спотыкался о «не-я». Она раз за разом останавливала себя: цель — добраться до Праги, любой ценой, пусть даже на одной только силе воли. Она все еще могла ходить, покупать билеты, есть и спать. Дальше будет видно. Через два дня на автовокзале Эстасьон-Сур ее снова ждал контроль — сканеры на входе, полицейские, дроны, но тщательно проверяли только некоторых. Дженсен пропустили без задержки. Она купила билет на ночной автобус до Парижа. Транспорт оказался современным, с высокими потолками, откидывающимися креслами и большими окнами. Места было значительно больше, чем в самолете-лоукостере. Соседнее кресло занял мужчина лет сорока, и, как только автобус тронулся, он начал говорить почти без остановки: сначала о неэффективности расписания, потом о своих делах в Барселоне, потом о политической ситуации в целом, пересказывая новости, свои домыслы, истории друзей. Дженсен почти ничего не рассказывала о себе, кивала в нужных местах, изредка вставляла «да», «понимаю», «интересно». На прямой вопрос о том, куда и зачем она едет, она ответила уклончиво: «В Париж, посмотреть город». Больше он ее не спрашивал: казалось, ему нужен был только слушатель, и она прекрасно подошла на эту роль, пока за окном мелькали огни испанских, а затем и французских городков, сменяясь темнотой полей. Автобус прибыл на автовокзал Берси на рассвете. Дженсен вышла из терминала и остановилась, глядя на широкую эстакаду, по которой уже текли первые потоки машин. Париж с первого взгляда показался другим: более сдержанным и более... слоистым — знаменитый знакомый по картинкам из школьных учебников бульвар Осман с его кремовыми фасадами и чугунными балконами никуда не делся, но теперь между классическими зданиями втиснулись кубы офисных центров, облицованные темным стеклом, в котором отражались их исторические соседи. Над многими перекрестками висели компактные дисплеи, транслирующие общественные объявления, курсы валют, уровни загрязнения воздуха. Эйфелева башня по-прежнему парила над городом, но теперь ее опоры усыпали сенсорные панели для туристов и мощные сканеры безопасности. Исторический центр резко контрастировал с деловыми кварталами, где стеклянные небоскребы-свечки Ла Дефанс оплетали гирлянды рекламных потоков. На Сене вместе с традиционными баржами покачивались заякоренные платформы с солнечными панелями — плавучие мини-электростанции. Полицейские патрулировали улицы не только пешком, но и на тихих электробайках. Люди спешили на работу. Парижане сохраняли свою знаменитую небрежную элегантность. Раскол между «чистыми» и аугментированными чувствовался и здесь, но приглушенный, основывающийся на законодательных тонкостях и социальных условностях, а не открытой вражде на улицах. Дженсен снова пошла пешком, чтобы отогнать остатки сна и размять ноги: пересекла мост, прошла мимо Лувра, наблюдая, как город просыпается. План оставался таким же — несколько дней в столице, чтобы оттянуть момент истины, и дальше в путь. Она свернула с широких бульваров в сторону менее пафосных районов, в переплетении улиц с азиатскими и африканскими кварталами нашла недорогой хостел, рекомендованный на туристическом форуме — такое же неказистое заведение, как и в Мадриде: комната на восемь человек, каморка дежурного администратора за стеклом. Дженсен зарегистрировалась под именем Мии Коллинз, получила ключ-карту. Из окна в коридоре открывался вид на крыши Парижа — море черепицы, слуховых окон, труб и антенн. Она постояла возле него несколько минут, потом прошла в комнату, бросила рюкзак на нижнюю койку и села на край. Привычный алгоритм действий — найти укрытие, оценить обстановку, спланировать следующий шаг — дал сбой. До Праги оставалось меньше суток пути, несколько сотен километров и одно решение, которое Дженсен все еще не могла принять. Поставленную цель можно было легко закрыть за один шаг, казавшийся сейчас архисложным, потому что за ним начиналось неизвестное — попытка найти своих и объяснить им, что она, вроде как, жива. Но совсем другая. Откуда-то сверху донесся звук включившегося телевизора, чьи-то шаги по коридору. Дженсен даже не повернула головы. В Мадриде она заполняла дни до отказа, чтобы не думать. В Париже, похоже, придется делать то же самое. Следующие три дня она провела ровно по тому же шаблону, что и в Мадриде — сначала наметила маршрут по основным достопримечательностям, а потом свернула с него, устав от блестящей обложки. Париж еще держался за свой имидж. На Монмартре у подножия базилики Сакре-Кер все так же толпились уличные художники с мольбертами, предлагая за двадцатку набросать портрет за пятнадцать минут, вот только декорация трещала по всем швам: один из художников, закончив рисовать девушку, тут же ругался с кем-то по поводу цены на аренду места, другой механически повторял одни и те же фразы на ломаном английском, японском, русском, не глядя в глаза клиентам. Историческая культурная ткань города превращалась в красивый фон, на котором разыгрывался спектакль для туристов, а актеры уже забыли свои роли и думали только о дневной выручке. Дженсен прошлась по Елисейским Полям мимо витрин роскошных брендов, чьи логотипы мерцали даже днем, проехала на метро до Трокадеро, чтобы посмотреть на Эйфелеву башню с традиционного ракурса. Десятки уличных торговцев наперебой предлагали туристам дешевые светящиеся сувениры. На самой башне, особенно у основания, виднелись решетки и вывески, указывающие на отдельные входы для посетителей с «медицинским и технологическим оборудованием». Очередь туда была короче, но люди в ней стояли с выражением усталого ожидания. На второй день Дженсен переключилась на менее парадные кварталы. В узких улочках за площадью Бастилии жизнь текла по своим законам. Граффити на стенах — политические лозунги, зачастую замазанные поверх другими лозунгами. На стене одного из зданий огромными буквами было выведено: «Чистота — не привилегия», а через несколько метров — ответ: «Технологии — не преступление». Дженсен забрела в парк Бют-Шомон на северо-востоке города, пытаясь заткнуть внутренний шум шорохом листьев под ногами и криками играющих детей. На одной из аллей недалеко от искусственного грота сидел мужчина с походным мольбертом, старше тех художников с Монмартра, и рисовал не город, а людей. Когда Дженсен уже почти прошла мимо, он ее окликнул: — Мадемуазель! Прошу, одну минуту! Позвольте вас попросить. Она остановилась, насторожилась. — Вам что-то нужно? — Не могли бы вы мне попозировать? Буквально двадцать минут. Вот здесь, на этой скамье. Видите, свет сейчас... — он жестом показал на просеку между деревьями, где косые лучи пробивались сквозь листву. Дженсен напряглась. Идея ей не нравилась — ее внешность была чужой оболочкой, и позволять кому-то ее зарисовывать казалось обманом, болезненным вторжением, подчеркивающим фальшь ее существования. — Зачем? — спросила она. Художник улыбнулся. — Потому что лицо — это история. А у вас... интересная история в глазах. Не беспокойтесь, это бесплатно. Я не продаю. Просто хочу запечатлеть. Для себя. Он говорил мягко, но с настойчивостью человека, который привык просить и часто получать отказ, но иногда — согласие. Дженсен не могла решить, что делать: отказаться, согласиться, посмотреть, что он увидит. — Ладно, — сказала она наконец, сама не понимая, почему. — Но недолго. Она села на указанную им скамью, откинув волосы за плечо, и повернулась куда-то в сторону пруда. Художник работал молча, лишь изредка поднимая голову, чтобы на нее посмотреть. Уголь шуршал по бумаге. Дженсен сидела неподвижно, чувствуя, как немеет шея, и стараясь не думать о том, какое выражение сейчас у ее лица — лица Мии Коллинз. Через тридцать минут художник отложил уголь и кивнул. — Готово. Хотите посмотреть? Дженсен подошла ближе. На листе бумаги она увидела себя и не себя одновременно — тот же овал лица, те же волосы, собранные в небрежный хвост, но в глазах на рисунке было что-то, чего она в себе не чувствовала — отстраненная грусть, глубокая усталость, граничащая с пустотой. Художник уловил не черты, а состояние человека, который потерялся и пытается это скрыть. — Берите, — сказал художник, протягивая лист. Дженсен отшатнулась, будто он предлагал ей что-то отвратительное. — Нет. Оставьте себе. Как… напоминание. Он пожал плечами, не настаивая. — Как скажете. Спасибо за время. Она кивнула и быстро ушла, не оглядываясь. Дженсен увидела себя чужими глазами — глазами творческого наблюдательного незнакомца, который не знал о ней ровным счетом ничего, но ухватил самую суть, и суть эта выглядела ужасно: на рисунке была не сильная решительная Ада Дженсен, а потерянное существо в красивом футляре, жалкая копия, укравшая чужую жизнь, подделка, недостойная существования. Она стиснула зубы, заставила себя сделать глубоко вдохнуть и сосредоточиться на шагах, на скрипе гравия под ногами: одна проблема за раз. Добраться до Праги. Все остальное подождет. Вечером, бродя по кварталу возле канала Сен-Мартен, Дженсен наткнулась на небольшой бар с тускло горящей неоновой вывеской Le Père Fouettard и заглянула внутрь — помещение битком. На крошечной сцене играла группа — трое парней и девушка. Громко, непонятно, и, судя по реакции зала, весело. То, что нужно. Дженсен протиснулась к стойке, заказала бокал пива и нашла место у стены. Группа играла энергичный рок с текстами на французском, и Дженсен в этой каше не понимала ровным счетом ничего. Музыкантов здесь явно знали и видели не в первый раз — люди у сцены подпевали, кто-то танцевал. После последней песни, когда группа начала собирать аппаратуру, а народ — расходиться, гитарист, рыжеволосый парень в потной футболке, заметил ее у стойки. — Эй, ты с самого начала? — спросил он, улыбаясь. — С середины, — ответила Дженсен. — Ну и как? — Громко, — сказала она, и он рассмеялся. — Спасибо, что осталась до конца. Не часто тут новые лица видят. Я Тома. Он протянул руку. Дженсен, после секундной паузы, пожала ее. — Мия. — Выпьешь с нами? Давай, угощаю за смелость. Дженсен не стала отказываться. К ним подсели остальные — барабанщик Люк, рослый и молчаливый, басистка Эльза с коротким розовым ирокезом и тощий вокалист Феликс. Они заказали еще пива, и разговор завязался сам собой: о музыке — они оказались местной группой Cendres Froides, играли в основном по парижским барам, иногда выезжали в пригород, — о сложностях с арендой репетиционной точки, о планах. — А ты откуда? — спросила Эльза, поправляя кожаный браслет на запястье. — Не местная, по акценту слышно. Дженсен пожала плечами. — Путешествую. Смотрю Европу. — Уже много где была? — Мадрид, теперь Париж. — А дальше куда? — спросил Тома. Дженсен отпила пива, оттягивая время. — Еще не решила. Думаю, может, Франкфурт. Или Мюнхен. Музыканты переглянулись. — Серьезно? — Феликс оживился. — А мы как раз завтра в Мюнхен. У нас первый контракт в другой стране, и сразу на пару выступлений. Машина у нас нормальная, места хватит. Если хочешь — подбросим. Предложение прозвучало неожиданно. Дженсен оценила всю группу: усталые, подвыпившие, но искренние. Риск? Безусловно. Но и альтернатива — снова автобус, снова контроль, снова очереди. — Вы меня не знаете, — осторожно сказала она. — А ты нас, — парировал Тома, широко улыбаясь. — Так честнее. Мы нормальные парни, клянусь гитарным усилителем. И тебе безопаснее, чем одной в каком-нибудь ночном автобусе с сомнительной публикой. Обещаем, не обидим. Мы же не маньяки, мы артисты. Он сказал это с таким театральным пафосом, что Эльза фыркнула, а Феликс тихо усмехнулся. — Послушай их, они и правда не маньяки, — сказала Эльза. — Дебилы те еще, это да, но, может, от твоего присутствия резко поумнеют. Старая привычка не доверять никому подняла голову, но логика подсказывала: это быстрее и дешевле. — Ладно, — согласилась Дженсен. — Если вы серьезно. — Абсолютно! — Тома хлопнул ее по плечу. — Завтра в полдень, площадь Бастилии, юго-восточный угол у фонтана. Там нас не спутаешь с кем-то, фургон фиолетовый, как синяк под глазом. Не опаздывай. Она не опоздала. На следующий день в назначенном месте действительно стоял потрепанный фиолетовый микроавтобус. Ее встретили приветственными криками. — Вот и наша попутчица! Залезай, место сзади, между барабанами и колонками. Путешествие заняло около восьми часов. Дорога была шумной — они слушали музыку, спорили о предстоящем сет-листе, делились бутербродами. На границе их фургон не остановили. Дженсен больше слушала, чем говорила, изредка вставляя реплики. С ней общались легко, по-дружески, принимая ее историю про «туристку, которая просто катается» за чистую монету, и эта простая человеческая нормальность ощущалась практически нереальной. На заправке Тома предложил скинуться на бензин, но Дженсен, попытавшись внести свою часть, встретила единодушный отказ. — Не, не надо, — сказал Феликс. — Попутчикам бесплатно. Ей было неловко, но она не стала настаивать. Мюнхен встретил их вечерними сумерками. Город выглядел иначе — более строгим и упорядоченным, чем Париж, даже уличные музыканты на площади Мариенплац, где высадили Дженсен, играли четко, без парижской разухабистости. Исторический центр с его соборами и ратушей выглядел как идеальная открытка, но и здесь, в Баварии, кибернетический век оставил следы. — Вот, центр. Здесь точно сориентируешься, — сказал Тома, вылезая из фургона, чтобы помочь ей спуститься и достать рюкзак. — По той улице, видишь, иди минут десять — там парочка приличных хостелов. Спроси у любого. — Спасибо, — сказала Дженсен. — За дорогу. И за компанию. — Не за что. Эй, если будешь здесь до субботы — заходи на концерт. Клуб Zum Klaus, недалеко отсюда. — Посмотрю по времени. Эльза обняла ее на прощание. Феликс помахал рукой из окна фургона. Машина тронулась, растворившись в вечернем потоке. Дженсен осталась одна на огромной вымощенной брусчаткой площади. До Праги — несколько часов на поезде. Теперь, когда не нужно было ни с кем поддерживать разговор, а за окном не мелькала дорога, отвлекая от лишних мыслей, тревога стала намного сильнее, напоминая о портрете в парижском парке и о том, что она везет с собой не только скромный рюкзак, но и чужое тело, чужое имя и невозможность ответить на вопрос «кто я».