140. Ненавижу, когда ты прав

Дженсен нашла хостел в двух кварталах от площади, взяла койку на две ночи, но уже чувствовала, как отработанный паттерн — новый город, туристический маршрут, побег в закоулки — начинает трещать по швам. В Мадриде и Париже это работало как буфер, как способ не думать. Маршрут по Мюнхену казался обязательным экзаменом. Утром она дождалась своей очереди в общую ванную, долго стояла под душем, привела себя в порядок — собрала все еще непривычно длинные волосы в тугой хвост, надела самую простую из купленных футболок. Дженсен забрала из комнаты рюкзак со всеми вещами, оставила ключ-карту на стойке администратора, не решаясь окончательно сказать, вернется ли сюда сегодня, и пошла искать что-нибудь съедобное, сознательно пропуская сетевые кафе. После двух кругов по ближайшим улицам она нашла сравнительно недорогое место с простыми столиками и меню на немецком с переводом на английский мелким шрифтом. Немецкий завтрак ее поразил. Когда официантка принесла поднос, Дженсен смотрела на него несколько секунд: два вида колбас, ветчина, несколько кусков сыра, вареное яйцо, две булочки, масло, джем, небольшая тарелка с нарезанными овощами. В старом теле она бы умяла все без раздумий и через час попросила бы добавки — железо после активного использования регулярно требовало свою долю энергии. Теперь ей столько физически было не нужно: может, дело в местных традициях, а может, тело просто другое — менее прожорливое, более... человеческое. Дженсен съела булочку с сыром, яйцо, пару кусочков ветчины, выпила большой капучино и отодвинула поднос. Официантка, убирая его, бросила на почти полные тарелки краткий, ничего не выражающий взгляд. Дженсен попробовала осмотреть достопримечательности, но на этот раз поход ожидаемых результатов не принес. Она прошлась от Мариенплац к Фрауэнкирхе, посмотрела на витрины дорогих магазинов на Кауфингерштрассе, но не вглядывалась в детали и не читала таблички — торопилась, как будто хотела поскорее поставить галочку, завернула в пару боковых улочек возле рынка Виктуалиенмаркт, оценила чистоту, порядок и полное отсутствие хаотичного жизнелюбия, которое видела в Мадриде, и этого оказалось достаточно. В голове стучало одно: до Праги — пять часов на автобусе или поезде. Есть рейсы в час и в три дня. Дженсен забрела в небольшой парк неподалеку от центра, села на скамейку у пруда с утками, достала телефон, проверила расписание. В Праге все может измениться в одночасье. Притчард, если он сохранил хоть каплю здравого смысла, должен был убраться из ее служебной квартиры. Наверняка он уехал из города. А может, и нет. Может, он остался, потому что это последнее место, связанное с ней, или, наоборот, сбежал так далеко, что найти его будет невозможно. И что она вообще ему скажет, если найдет? «Привет, это я, Ада, только в другом теле. Да, я знаю, это бред. Я и сама в это не верю». Она сидела на скамейке почти час, рассматривая уток, деловито переплывающих пруд от одной точки кормежки до другой, и бесплодно перебирая в голове варианты один хуже другого. Вместо внятного плана рождалось желание развернуться и уехать куда угодно, только бы не делать последний шаг. Наконец Дженсен плюнула на сомнения, потому что иначе можно было просто остаться на этой скамейке навсегда, и пошла к вокзалу. Ближайший прямой поезд в Прагу уходил в час дня. Контроль на вокзале в Мюнхене ее волновал постольку-поскольку. Она прошла его на автопилоте: предъявила паспорт, кинула рюкзак на ленту сканера, прошла через рамку. Она даже толком не помнила, как оказалась на платформе и села в свой вагон. Сначала мелькали пригороды Мюнхена — чистые, аккуратные, потом открылись поля и леса Баварии, сменяющиеся холмами. Чем ближе поезд подходил к чешской границе, тем тревожнее становилось внутри. Дженсен узнавала ландшафт — плавные холмы, участки смешанного леса. На пограничном контроле в вагон вошли чешские офицеры, проверили паспорта, бегло осмотрели пассажиров. Один из них презрительно скривился, дотошно проверяя документы Дженсен, но ничего не сказал. Когда поезд тронулся с последней перед Прагой станции, сердце начало биться чаще. Дженсен смотрела в окно, узнавая уже конкретные ориентиры — промзону на окраине, знакомые развязки, знакомые высотки вдали. Прага. Дом. Он теперь был для нее таким же чужим, как Мадрид или Париж, но от этого не менее родным. Тревога росла — к горлу подступил ком, пальцы замерзли. Дженсен сжала руки на коленях, стараясь успокоиться. Ей все еще нужно держать лицо. На перроне главного вокзала было немноголюдно, дежурили полицейские, но в меньшем количестве, чем обычно. Все же Прагу понемногу отпускало — или просто общее напряжение сместилось в другие, более горячие точки планеты. Дженсен вспомнила про пропуск: для аугментированных все еще требовалось специальное разрешение на пребывание. Она нашла указатель и подошла к окошку с надписью «Registrace augmentací — Turisté». За стеклом сидела женщина лет сорока, что-то печатая. — Добрый день. Мне нужна регистрация, — сказала Дженсен по-английски, протягивая паспорт и справку из госпиталя. Женщина взяла документы, бегло просмотрела. — Цель визита? — Туризм. Несколько дней. Женщина кивнула, внесла что-то в систему, распечатала пластиковую карточку с фотографией из паспорта, штрих-кодом и датами. — Срок действия — семь дней. Носите с собой вместе с паспортом. Возможны выборочные проверки. Вход в зоны, отмеченные знаками «A-ограничение», запрещен. Удачи. Дженсен взяла карточку. Вся процедура заняла меньше десяти минут. Раньше на это уходили часы, а то и дни — заметный прогресс. Или просто бюрократическая машина научилась ворочаться шустрее. После всей возни с вокзала Дженсен выбралась уже около семи вечера. Сумерки сгущались, включалась подсветка фасадов. Город встретил ее знакомым, почти домашним шумом. Ее Прага. Огни набережной Влтавы, силуэт Пражского Града на холме, подсвеченные фасады зданий в стиле барокко и готики... Дженсен знала каждый изгиб этих мостов, каждый переулок внизу, и в то же время смотрела на все это глазами абсолютно чужого человека, который видит красивую открытку, а не дом. На ночь глядя искать кого-то не имело смысла. Дженсен пошла вдоль набережной, потом свернула подальше от толпы в поисках очередного места для ночевки, но теперь уже в знакомом городе. Первый хостел, в который она зашла, был переполнен — администратор, даже не посмотрев в ее сторону, покачал головой. Во втором мест тоже не оказалось. В третьем, в узком переулке за церковью Святого Микулаша, ей повезло: небольшое чистое заведение, население — пара студентов с ноутбуками. Администратор предложила ей койку в женской шестиместной спальне на верхнем этаже. Дженсен согласилась, оплатила одну ночь. Несколько часов Дженсен ворочалась на жестком матрасе, прислушиваясь к храпу соседки. Найти Притчарда? Как? У нее нет доступа к инструментам, из всей техники только простой смартфон. Ничего толкового в голову не шло. Каждая идея разбивалась о простой вопрос: «И что ты скажешь?». Попытка представить, как она стоит перед ним и пытается объяснить необъяснимое, вызывала такую волну паники, что Дженсен садилась на кровати, чтобы отдышаться. Она урывками засыпала, и каждый раз просыпалась от ощущения, что вот-вот куда-то рухнет. Поднялась Дженсен в семь утра, еще до того, как в комнате начали шевелиться другие постоялицы. Выходить нужно было сейчас, пока ночная нерешительность снова не сковала по рукам и ногам — последний рывок перед падением в пропасть неизвестности. Летняя утренняя Прага суетилась сильнее, чем зимняя — кто-то спешил на работу, кто-то открывал магазины. Дженсен покрепче сжала ремень рюкзака, привычно отмахиваясь от знакомой красоты, потому что вид почти родного города только усиливал тревогу и ощущение безнадежности. Сама не зная зачем, Дженсен спустилась в метро и села на ветку, ведущую в район, где когда-то работала. Знакомые вагоны — те же сиденья из потертого синего пластика, те же рекламные панели, знакомый маршрут — станции, названия которых она знала наизусть, переходы, по которым бегала на задания. Дженсен смотрела на отражение в темном стекле — женщина с каштановыми волосами и растерянным лицом — и не находила в нем ничего своего. Она вышла на станции «Монумент» и медленно пошла по улице к зданию «Прага Довоз». Подставная контора почтовой службы менее уныло за время ее отсутствия выглядеть не стала: грязные витрины, облупившиеся оконные рамы, потускневшая вывеска, сонный охранник недалеко от входа. Дженсен остановилась напротив и смотрела на дверь несколько минут. Она не знала, зачем пришла сюда — то ли попрощаться, то ли убедиться, что эта часть ее жизни — Интерпол, задания, двойная игра — существовали не только в ее голове. В конце улицы мелькнула знакомая фигура — Джим Миллер. Он шел быстро, отчитывая кого-то по телефону, и даже отсюда было видно, как он хмурится. Дженсен инстинктивно отступила в подворотню, не попадаясь ему на глаза. Когда он скрылся за дверью почтовой службы, она развернулась и быстро ушла в противоположную сторону подальше от этого места, свернув в первый же попавшийся переулок. Видеть бывшего начальника было больно и странно — как часть жизни, которая закончилась. Следующей точкой этого отчаянного, почти мазохистского маршрута стала ее старая квартира. Дженсен снова спустилась в метро и поехала по другой, не менее знакомой линии. Выйдя на своей станции, она медленно прошлась по улицам, которые когда-то были для нее просто фоном для перебежек между работой и короткими часами отдыха. Дженсен намеренно проигнорировала поворот в тупичок, где находился книжный магазин. Ее старый дом-колодец стоял как прежде — массивное унылое здание с темными пятнами вечно сырой штукатурки у водостоков. Дженсен не подходила близко, остановившись у киоска с газетами через дорогу и делая вид, что выбирает журнал. После этих двух точек — штаба и дома — ей стало одновременно и легче, и тяжелее. Легче, потому что ее прошлая жизнь не оказалась фантазией, бредом поврежденного мозга: она все помнила правильно. Тяжелее — потому что та жизнь осталась в прошлом, в другом теле, в другой реальности, и вернуть ее было нельзя. Да и стоило ли возвращать? Дженсен постояла еще минуту, потом пересилила себя и зашла в небольшой продуктовый магазин в соседнем доме, куда часто забегала после работы за сигаретами, кофе или готовой едой. За прилавком стояла та же женщина лет тридцати пяти, с вечно настороженным выражением лица и ярко-рыжими волосами. Дженсен прошлась вдоль стеллажей, рассматривая банки с консервами, пачки печенья, шоколадки. Ничего особо интересного она для себя не нашла, но для вида взяла банку холодного кофе. Пока продавщица пробивала чек, Дженсен, разглядывая полку с сигаретами, осторожно спросила: — Извините, вы не помните, здесь поблизости жила пара? Женщина, сильно аугментированная, и с ней мужчина, высокий, худой, с длинными темными волосами. Продавщица подняла на нее глаза, прищурилась. — Помню таких. Давно, правда. В начале весны, наверное. Потом они куда-то исчезли. Не видела их уже несколько месяцев. — А не знаете, куда они переехали? — спросила Дженсен и сразу же добавила: — Я... мы с той женщиной подруги детства. Давно не общались, я в город приехала, хотела найти, но, кажется, адрес устарел. Она сама понимала, что эта легенда звучит максимально топорно и неубедительно, но на всякий случай скрестила пальцы. Продавщица пожала плечами, отдавая сдачу. — Может, знаю. Но... Дженсен уловила в этом «но» не жажду наживы, а обычную бытовую нужду. Она наклонилась чуть ближе к прилавку и спросила почти шепотом: — Вам нужен нейропозин? Продавщица быстро оглянулась, убедившись, что в магазине кроме них никого нет, и коротко кивнула один раз. — Понимаю, — так же тихо сказала Дженсен. — Я скоро вернусь. Она вышла из магазина с банкой кофе в руке. Шаткий план из самой любимой категории «авось прокатит» постепенно начал складываться во что-то осмысленное. Дженсен помнила, что на втором этаже ее бывшего дома пара ушлых дельцов организовала нелегальную точку по продаже всякой всячины. Если их еще не прикрыли — а в Праге подобные места почему-то жили долго, — у нее был шанс. Точка, к ее удивлению, все еще работала — либо эти ребята прилично платили полиции, либо их крышевал кто-то, кто платил еще больше. Дженсен вошла в маленькую прихожую, заставленную коробками. Из соседней комнаты вышел мужчина в мятом спортивном костюме, а за ним появились еще двое — типичные вооруженные вышибалы. — Тебе чего? — спросил помятый. Дженсен включила ту уверенность, что осталась у нее от прошлой жизни, когда нужно было вести переговоры с неприятными людьми, хоть и прекрасно понимала, что теперь в потенциальной драке с этими тремя шансов у нее примерно ноль. Это не помешало ей вести себя так, будто она здесь своя, знает правила и не боится. — Нейропозин. Один флакон. — Денег хватит? — небрежно поинтересовался помятый. Цену ломили втрое против обычной. Дженсен не стала спорить. Продавец, немного удивленный ее покладистостью, взял деньги, кивнул одному из своих, и тот принес из другой комнаты маленький флакон с голубой этикеткой в прозрачном пластиковом контейнере. Дженсен взяла его, сунула в карман джинсов и, не прощаясь, вышла. Вся операция заняла меньше двух минут. С добычей Дженсен вернулась в магазин. Продавщица за прилавком смотрела на нее с надеждой и опаской. Дженсен молча протянула флакон. Та быстро спрятала его под прилавок. — Я... я многого не знаю, — виновато заговорила она. — И чужая жизнь не мое дело. Но ты... спасибо. — Мужчина, — напомнила Дженсен. — Вы его видели? — Недели две назад. Он ставил мотоцикл на внутреннюю стоянку у дома через три квартала, у телебашни. Где конкретно живет — не знаю. А ту женщину... ту, которую ты ищешь, я давно не видела. Может, они расстались. Может, тот мужчина знает больше. Дженсен кивнула. — Спасибо. И вам всего хорошего. Хоть какая-то информация: как минимум, две недели назад Притчард еще был в Праге, и даже относительно недалеко отсюда. Новые данные не блистали подробностями, но проверить их можно: ей нужна маленькая полукрытая стоянка на несколько машиномест возле дома у телебашни в трех кварталах отсюда. Как выглядел мотоцикл Притчарда, Дженсен помнила очень хорошо. Таких полуприватных стоянок в округе оказалось три. Сам мотоцикл нашелся на второй — стоял под навесом, чуть покрытый пылью, и на нем явно недавно ездили. Дженсен приподнялась на цыпочки, разглядывая детали через забор: на асфальте под машиной еще не до конца стерся номер парковочного места. Под определенным углом угадывались очертания: сначала тройка, потом, возможно, семерка или единица. Дженсен отошла, изучила фасад дома — стандартная многоэтажка. Методом исключения и грубого расчета Дженсен пришла к выводу, что наиболее вероятная квартира — 31, поднялась по лестнице и остановилась на площадке перед нужной дверью, дыша медленно и глубоко. Наконец, собрав остатки воли, потянулась к звонку. Она не стала стучать — прекрасно помнила, что, когда Притчард работает в наушниках, вокруг него может рухнуть вся квартира целиком, и он этого не услышит. Звонок за дверью прозвенел слишком резко и громко. Дженсен ждала. Через минуту, не слыша хоть какой-нибудь реакции внутри, нажала еще раз. За дверью послышались шаги — неспешные, тяжелые. Щелчок замка, и дверь открылась. В проеме появился Притчард — уставший, чуть осунувшийся, скулы выступили резче, в волосах прибавилось седины. Он смотрел на нее с легким раздражением человека, которого оторвали от дела. — Вам кого? — спросил он. Дженсен стояла на пороге, разглядывая его — каждую знакомую морщинку у глаз, знакомый поворот головы. Она собрала весь остаток сил и выдохнула фразу, которая когда-то была частью их старого, почти забытого диалога: — Ненавижу, когда ты прав. Притчард не изменился в лице, но слегка приподнял подбородок, изучая ее. Дженсен, едва справляясь со страхом и неловкостью, инстинктивно шагнула назад к лестничной клетке. Он оказался быстрее — схватил ее за руку выше запястья и резко втянул в квартиру, захлопнув дверь. Дженсен фыркнула от неожиданности и привычно высвободилась — точно так же, как делала это бесчисленное количество раз в штаб-квартире «Шариф», когда он пытался задержать ее для разговора, который ей был не нужен. Притчард выпустил ее и сам отступил на шаг назад в узкую прихожую, уже начиная что-то соображать, но еще запрещая себе верить. Дженсен все еще стояла в тесном пространстве между вешалкой и дверью, не зная, что сказать дальше, какие слова могли бы пробить эту двойную стену. В отчаянии, почти сдуру, она выпалила вторую фразу из глубины их общего прошлого: — Согласна на короткий поводок. Притчард тяжело выдохнул. Реальность трещала по швам — эти две фразы знала только одна женщина. Выворачивалась из его хватки именно так все та же одна женщина, но она была мертва. Он сам все видел и прожил с этим знанием четыре месяца. — Как? — выдавил он, вкладывая в единственный вопрос, который имел значение, абсолютно все. Дженсен отвела глаза. — Очень глупо и быстро. Притчард резко развернулся и ушел в совмещенную кухню-гостиную. Дженсен медленно опустила рюкзак на пол у двери и тихо прошла за ним, но остановилась в проеме, не решаясь войти: после эмоциональных ударов ему требовалось несколько минут, чтобы собрать себя в кучу, начать мыслить здраво, перевести шок в анализ. Он попытался сварить кофе — достал турку, банку, но руки не слушались. Банка соскользнула со стола, он попытался поймать ее и задел кружку. Кружка полетела на пол и разбилась вдребезги. Притчард замер, непонимающе глядя на осколки, разлетевшиеся по полу. Дженсен молча отобрала у него и турку, и банку, насыпала кофе, залила водой из фильтра, поставила на конфорку. Пока плита разогревалась, она нашла под раковиной щетку и совок, собрала осколки, высыпала в ведро. Притчард стоял неподвижно, опираясь ладонями о стойку, и дышал — глубоко, с усилием. Когда кофе был готов, Дженсен разлила его по двум простым керамическим чашкам, одну поставила перед Притчардом. Она уже намеревалась тихо уйти обратно в прихожую, а оттуда — на лестницу, в город, в небытие, когда он почти рявкнул, не оборачиваясь: — Куда собралась? Дженсен замерла на месте. Притчард взял свою чашку, прошел в гостиную и рухнул в глубокое кресло у низкого стола, заваленного проводами, переходниками и разобранными гаджетами, нашел среди хлама пачку сигарет, выбил одну, закурил. — Садись, — предельно сдержанно приказал он. Дженсен вернулась, села на край дивана напротив, положив руки на колени. Он фыркнул, стряхнул пепел. — Ты говорить вообще начнешь, нет? Она посмотрела на свои пальцы — длинные, чужие. С чего начать? Вместо истории Дженсен могла предложить ему только безумную калейдоскопическую версию из обрывков. — Я не знаю, что сказать, Фрэнсис. Я не знаю, что произошло, — честно призналась она. Его имя прозвучало как еще один удар ниже пояса. Притчард ничего не понимал, но отчаянно пытался сложить хоть какую-то картинку. Две эти дурацких фразы были известны только ему и Дженсен. Никто, кроме них двоих, не знал про «короткий поводок». Неуместная шутка, родившаяся в сеансе связи Детройт — Сингапур, жила до сих пор. — И ты ждешь, что я в это поверю. На основании... чего? Пары фраз? — Я не жду, что ты поверишь, — огрызнулась она. Нервы сдали. Дженсен потянулась к его пачке сигарет на столе, достала одну, нашла зажигалку, чиркнула, затянулась — и сразу же закашлялась: легкие, непривычные к дыму, взбунтовались. Она потушила сигарету в переполненной пепельнице и отодвинула ее подальше от себя. Притчард следил за каждым движением: как она взяла пачку, как чиркнула зажигалкой — большим пальцем, резко, одним движением, как затушила — не раздавив, а прижав к пепельнице. Все эти микрожесты были ему до боли знакомы, но отражались как в кривом зеркале: образ тот же, но все линии смещены. Логика вступала в непримиримый конфликт с тем, что он видел. Притчард почти верил и не верил одновременно, продолжая давить дальше. — Что ты помнишь? Последнее, что было реальным, — глухо спросил он. Дженсен закрыла глаза на секунду, чтобы выстроить события в линию, которую он сможет проверить. — Я помню платформу — каждый поворот, каждую дверь, которую пришлось выбивать, помню твой голос в канале. Ты говорил, что нашел слабое место в их сети — узел для датчиков давления в отсеке G-7. Я перезагрузила его по твоим инструкциям. Она замолчала, считая, что этого достаточно — эти детали не мог знать никто, кроме них двоих. И он все равно не поверит, а ей самой уже, кажется, абсолютно безразлично, что будет дальше. Притчард ничем не выдал внутреннюю бурю, слыша в ее голосе знакомую усталость от необходимости доказывать очевидное. — Мало, — сказал он, требуя продолжения. — Канал могли взломать. Дженсен сменила тактику, переходя с оперативных деталей на личные, не имеющие никакого отношения к миссиям и взломам. — Я помню, что ты дважды менял код от моей квартиры, и оба раза забывал мне сказать. Как ты всегда ставил кружку с кофе на край стола, я ее постоянно задевала, и ты ворчал, что я делаю это нарочно. Мелочи. Идиотские бытовые мелочи. — Это все можно узнать, — пробормотал он. — Что было дальше? Как ты здесь оказалась? Дженсен вздохнула. Уверенность в своей памяти превращалась в зыбкий песок. — Я очнулась в какой-то криокапсуле, не знаю, где, и мне удалось сбежать. Я попыталась уехать подальше, но не справилась с управлением, и меня отвезли в госпиталь в Ричмонде. Месяц вопросов, бумаг, тестов... Все, что у меня теперь есть — это документы на имя Мии Коллинз и ощущение, что я занимаю чужое место. Притчард слушал ее рассказ о путешествии по Европе, не перебивая. — Зачем пришла? — спросил он, когда она замолчала. — Я тебя похоронил, собрал все, что осталось. Мы все тебя похоронили. Зачем сейчас приходить с этим... с этим цирком? — Потому что я не знала, куда мне идти. И... я обещала тебе вернуться. Притчард перебирал факты, сопоставлял, искал изъян в этой чудовищной картине: личные детали, которые невозможно вытянуть из архивов, нюансы, известные лишь оперативнику на связи. Логика кричала о невозможном, а реальность складывалась из обрывков технических деталей, бытовых мелочей и ее последней нелепой фразы. И этот тон, проклятый узнаваемый тон, пробивавшийся сквозь чужой тембр голоса. Она констатировала факт: обещала — и пришла, пусть и таким необъяснимым образом. Внутренняя борьба длилась, может быть, минуту. — Собирайся, — сказал он наконец. Дженсен смотрела на него, не понимая. — Куда? — К механику твоему. Пусть посмотрит, что с тобой. Это либо гениальная провокация, либо самый идиотский способ выжить, какой я только видел. И так как вариант с твоей смертью я уже прошел, придется разбираться с оставшимися. Дженсен лишь устало пожала плечами — к Коллеру, так к Коллеру. Притчард быстро собрался — натянул куртку, сунул в карман связку ключей, пачку сигарет, проверил, выключена ли плитка. Дженсен, не говоря ни слова, пошла впереди. Он сохранял дистанцию в пару шагов, оценивая ее: не та, что раньше — походка той была уверенной, почти небрежной, пусть и чуть прихрамывающей, а эта женщина двигалась иначе — легче, и в то же время... точно так же берегла правое колено. Они шли по знакомым ему улицам, но через два квартала Дженсен свернула в неприметный проход между домами, подошла к технической двери с потускшей табличкой «Электросеть» и старым кодовым замком, быстро набрала код, толкнула дверь и скрылась внутри. Притчард, нахмурившись, сунулся следом. Дженсен уверенно шла по полутемному техническому коридору, свернула в боковой отсек, казавшийся тупиковым, отодвинула тяжелую металлическую панель и спустилась по узкой железной лестнице вниз. Притчард, стиснув зубы, полез за ней. Они спустились в пражскую канализацию: влажный бетон под ногами, низкие своды, тусклые лампы аварийного освещения через каждые двадцать метров. На первой же развилке Дженсен свернула налево, потом прошла мимо запертой технической двери и спустилась еще ниже, сворачивая в нужных местах и обходя заблокированные ответвления. После пятого или шестого поворота Притчард понял, что заблудился — он знал город по цифровым картам, но эти подземные лабиринты были для него чем-то новеньким. Когда она пролезла через полуразбитую решетку в боковой тоннель, он начал думать, что сейчас эта женщина, кем бы она ни была, сейчас заведет его в какую-нибудь ловушку, но все равно протиснулся следом. Она остановилась у, казалось бы, глухой стены из потускневшего кирпича, ощупала шов между двумя блоками, надавила в нужном месте. Раздался щелчок спрятанного механизма, и часть стены бесшумно отъехала в сторону. Черный ход в мастерскую Коллера. Саму мастерскую Притчард знал, но об этом входе ему никто никогда не говорил. Дженсен привычно перепрыгнула через лужу стоячей воды перед низкой металлической лесенкой. Притчард, все еще не веря своим глазам, шагнул за ней.