142. Долгая ночь

Притчард нагнал Дженсен через полквартала, подстроился под ее темп, и теперь они шли рядом как два случайных прохожих, которым просто по пути. Дженсен, услышав его шаги, лишь чуть опустила голову, но не обернулась. Она свернула с главной улицы в лабиринт переулков, потом вышла к набережной у заброшенного участка с полуразрушенными причалами и ржавыми каркасами старых ангаров — шла быстро, почти бегом, пока не начала задыхаться. Дженсен сбавила шаг, потом снова ускорилась, когда увидела впереди узкий пешеходный мостик, переброшенный через один из каналов, отведенных от главного русла. Она остановилась у начала пролета, положила ладонь на холодный шершавый металл и, ведя рукой по перилам, пошла медленнее, пока не остановилась на середине, уставившись на воду — темную, почти черную, с маслянистой пленкой у берегов. Притчард остановился в полуметре, оперся спиной о перила и смотрел не на воду, а на ее профиль — знакомый и незнакомый одновременно: как она поджимала губы, как чуть прищуривалась, оценивая течение. Он не верил в чудеса, верил в данные, а данные указывали на абсурд, в котором ему не по своей воле пришлось участвовать. Коллер, самый странный и искренний техник на свете, поверил. Значит, верить можно. Значит, надо. Но как перестать видеть в этой женщине чужую? Пока Притчард думал, Дженсен шагнула к нему. Он инстинктивно отклонился, но она уже успела ухватить цепочку на его шее. Хрупкое звено лопнуло, Притчард ахнул от неожиданности. Дженсен посмотрела на жетон, оставшийся у нее в руке — крошечный кусочек металла, свидетельство всей ее прошлой жизни, того, кем она была, и того, что она отрицала теперь, запертая в этой хрупкой оболочке. Металлическая пластинка полетела по дуге и с едва слышным плеском исчезла в черной воде Влтавы, там, где в иле ржавели велосипеды, тускнели обручальные кольца несчастливых браков и лежали осколки разбитых надежд — в общей могиле всего ненужного, потерянного, сброшенного с пражских мостов. Дженсен хмуро, почти с досадой посмотрела на то место, где скрылся жетон, резко развернулась и пошла дальше, уже не петляя. Притчард, все еще не веря, что она только что отняла и бросила в реку самый дорогой для него символ их связи, пошел за ней следом как приговоренный, следующий за своим палачом, и как человек, который выбрал быть рядом, даже когда единственный символ его верности лежит на дне реки среди ржавого хлама. До квартиры они дошли молча. Дженсен скинула кроссовки, не развязывая шнурков, и прошла в гостиную, не зная, куда себя деть. Притчард запер дверь на все замки, повернулся к ней, прислонился к притолоке и скрестил руки на груди, собираясь с мыслями. Через две минуты метаний Дженсен подняла с пола свой рюкзак и перекинула его через плечо. — Я ухожу, — сказала она. — Куда? — автоматически взвился Притчард. — Не твое дело. — Сейчас это именно что мое дело, — он перегородил ей дорогу, встав между ней и дверью. — У тебя есть план? Деньги? Надежные документы, кроме потенциальной туристической бумажки? Крыша над головой? Дженсен попыталась обойти его, но он не отступил. — Я разберусь, — упрямо повторила она. — Как? Ты месяц назад вышла из больницы, Ада. Ты даже от меня увернуться не смогла как следует. — Я не Ада, — резко парировала она. — Ада Дженсен мертва. Есть Мия Коллинз с криповым чипом в голове. И это не твоя проблема. Притчард едва сдержался, чтобы не наговорить сейчас лишнего. — Теперь именно что моя! Ты приперлась сюда, ко мне. Значит, ты таки решила, что это моя проблема, и пришла за... я даже не знаю, за чем, но уж точно не для того, чтобы взять рюкзак и снова слинять в закат. — Я не просила тебя меня искать. — Я и не искал! Я похоронил тебя! А теперь ты здесь, в этом... вот такая, и опять говоришь, что уходишь. Сколько раз я должен через это проходить? Хватит с меня этих внезапных исчезновений и героических самопожертвований. Дженсен упрямо стояла на своем. — Я не просила тебя меня ждать. — Боже мой, да я и не ждал! — Притчард с огромным трудом взял себя в руки. — Слушай. Просто послушай. Останься, хоть на время. Отоспись, приди в себя, мы решим, что делать дальше, вместе. А не так, чтобы ты опять неслась в неизвестность с одним рюкзаком. Она еще раз попыталась его обойти, снова безуспешно — он сильнее. И очень злой. — Мне не нужна нянька, Фрэнсис. — А мне надоело таскать за тобой твой скарб. Притчард махнул рукой в угол комнаты, где стояла картонная коробка, аккуратно заклеенная скотчем. — Вот, — язвительно сказал он. — Музей Ады Дженсен. Все, что от тебя осталось. Шкатулка со старыми фотографиями, которые ты никому не показывала, твоя допотопная медицинская карта, гравер, которым ты когда-то пейзажи выцарапывала, чтобы не сойти с ума. Я их берег как идиот. Теперь можешь забрать, раз новая жизнь начинается. Или оставить — все равно это уже не твое, да? Дженсен сжала лямку рюкзака, посмотрела на коробку. Спор выматывал, а ответить нечем — Притчард целенаправленно бил по больным местам, и бил точно. — Ты не понимаешь, — тихо сказала она. — Я... я не могу здесь сидеть, смотреть на тебя и видеть, как ты смотришь на меня и видишь... не меня. — Я вижу тебя, — возразил он. — Коллер подтвердил. Она услышала в его словах не уверенность, а всего лишь жалкую попытку поверить, пойти на уступки с самим собой. — Коллер подтвердил наличие импланта с моей нейронной картой, — холодно поправила Дженсен. — Это не то же самое. — А что еще нужно? — Притчард старался говорить спокойно. — Какие еще доказательства? Ты знаешь вещи, которые не знает никто. Ты говоришь как она. Двигаешься... в некоторые моменты... Боже, да я даже не знаю! Ладно. Хорошо. А что он тебе там сказал, а? Коллер. Из-за чего ты ему морду разбила? — Не твое дело. — Он сказал, что заслужил. — Значит, заслужил. Притчард скептично покачал головой. — Опять? — горько усмехнулся он. — У вас там какой-то свой клуб, в который мне, дураку, путь заказан? — Это только между нами. И заткнись уже. Притчард стиснул зубы, сдержал ответный выпад. Он выудил из кармана пачку сигарет, прошелся по комнате — руки дрожали, и он не стал это скрывать. — Прекрасно. Замечательно. Значит, так. Я устал, у меня горит заказ, я бросил все, когда ты позвонила в дверь, и теперь мне надо его доделать, иначе мне не заплатят, а платят мне за то, что я делаю все вовремя. Я не могу сейчас с тобой спорить. Я не могу... обрабатывать все это. Я прекрасно знаю, что я тебя не удержу, если ты что-то решила, но останься хотя бы на одну ночь. Завтра поговорим нормально. Дженсен сдалась окончательно, медленно сняла рюкзак и опустила его на пол у дивана. — Как хочешь, — выдохнула она. — Я останусь на пару дней, пока не придумаю, что делать. — Вот и славно, — прошипел Притчард. — Делай что хочешь, только, ради всего святого, не пропадай. Сил на новые поиски у меня нет. Он тяжело плюхнулся в кресло, потянулся к клавиатуре: ему нужно работать, нужно думать о коде, о брешах в защите, а не о том, что происходит в голове у него и у той женщины, которая одновременно была и не была Дженсен. Она за его спиной снова зашевелилась. — Я пойду погуляю, — сказала Дженсен. — Мне нужно... побыть одной. — Честное слово? — он повернулся, глядя на нее исподлобья. — Честное слово. — Врешь, но ладно, — отмахнулся Притчард. — Возвращайся до темноты. После девяти здесь начинают патрулировать, а у тебя только туристическая карточка. Не уверен, что она действует в этом районе. И... будь осторожна. Ты теперь не та, кого все обходят за три квартала. — Я разберусь, — автоматически повторила она. Дженсен постояла секунду у двери, будто что-то хотела сказать, но передумала и ушла. Притчард остался один среди знакомого беспорядка с тлеющей сигаретой в руке и коробкой в углу, которая вдруг стала казаться ему надгробным камнем — он так и не вернул ей жетон. Теперь он лежал на дне канала, и это, возможно, было правильно, но остальное — фотографии, карта, глупые гравировки — все еще оставалось здесь, как и она сама, вернувшаяся в самой невероятной и неудобной упаковке. Он потушил сигарету и заставил себя сфокусироваться на работе. В процессе обхода блокировки на предпоследнем рубеже Притчард автоматически набрал не то — старый отточенный алгоритм, который вот с этой конкретной системой не дружил. Он заметил это за миллисекунду до отправки, отменил, ввел заново — неточность могла стоить не только денег, но и свободы. Глупая ошибка на нервах. Еще через двадцать минут Притчард разобрался с последним протоколом. Заказчик, довольный скоростью и чистотой работы, уже перевел оплату, сопроводив транзакцию стандартным «спасибо». Все. Рабочий день, если его можно было так назвать, закончился. С момента ухода Дженсен прошло три часа. Притчард легко нашел номер ее телефона в американских базах, но не стал звонить: если она сказала, что вернется — значит, вернется. Он потянулся за очередной сигаретой, но пачка оказалась пуста — смял ее и отправил в сторону мусорного ведра, не попал, прошелся до окна, отдернул плотную штору: улица внизу жила своей жизнью — редкие машины, пара прохожих, витрина магазина через дорогу уже погасла. В дверь постучали неожиданно тихо. Притчард открыл дверь, даже не спросив «кто», и вздрогнул. Дженсен (или Мия — он пока еще не определился) стояла на площадке, держа в руках два бумажных пакета с темными пятнами от жира по бокам. Она выглядела измотанной: не так, как после перелета или боя, а иначе — будто ее долго трясли в коробке, а потом выкинули на пустырь. Она заметила, что ему не по себе, но не прокомментировала. — Ключи не взяла, — сказала она, не объясняя, почему так долго, и не извиняясь. Притчард отступил, пропуская ее внутрь. Дженсен прошмыгнула мимо него, поставила пакеты на узкую консоль у зеркала. — Принесла еды из вьетнамского на углу, — монотонно сказала она, снимая ветровку и вешая ее на первый попавшийся крючок. — Не знаю, будешь ли ты это. Он прокашлялся перед тем, как ответить. — Буду. Спасибо. Дженсен кивнула, прошла в гостиную, остановилась посреди комнаты, оглядываясь так, будто здесь впервые: разобранные компоненты на столе, мерцающие стойки серверов, его кресло с вытертой обивкой. Она стояла, опустив руки, и Притчард видел в этой позе абсолютную безразличную покорность, и это пугало его сильнее любой истерики. — Ты... будешь ужинать? — невпопад спросил он. Дженсен медленно покачала головой. — Не хочу. Устала. Она повернулась к нему, все еще пряча глаза. — Где мне... — начала она и оборвала сама себя. — Ладно. Неважно. Это «неважно» прозвучало как приговор. Притчард заставил себя бегло осмотреть квартиру, оценивая ее с инженерной точки зрения: куда здесь деть женщину, принять которую он не был готов, но и отпустить — тоже. Свою комнату он занял прочно — там стояла большая кровать, которую он купил на второй неделе, стол, пара полок, уже доверху забитых очень важными, пусть и полуразобранными, техническими вещами. Вторая комната, поменьше, служила временной свалкой: там громоздились коробки от оборудования, валялись ненужные провода, один сгоревший монитор, а у стены стоял жесткий диван, заваленный тем же хламом. Разбирать барахло сейчас, под вечер, когда голова гудела от кода и адреналина, не было никаких сил. — Слушай, — начал он, выбирая слова. — Комната вторая... она вроде как под склад, там черт ногу сломит. Я... я могу ее освободить завтра. А сегодня... переночуешь в моей, а я здесь, на диване или в кресле. Он ждал возражений, спора, хотя бы ледяного «не надо», но Дженсен лишь безразлично кивнула, как будто он предложил ей стакан воды, а не свою постель. — Как скажешь. Ее безропотное согласие обожгло сильнее отказа — три часа назад она спорила с ним, пыталась уйти, сопротивлялась, отстаивала что-то... Теперь же она словно выключилась. — Хорошо, — глухо сказал Притчард. — Белье чистое в шкафу, в ванной... разберешься. Дженсен снова кивнула, забрала свой рюкзак, взвалила его на плечо и пошла в спальню. Притчард остался стоять посреди гостиной, слушая, как открывается дверь в его комнату, как шуршит капрон рюкзака о косяк, как щелкает выключатель. Он вернулся в коридор, открыл пакеты, нашел два контейнера из пенопласта. В одном — лапша с овощами и тофу, в другом — что-то острое, с курицей и арахисом. Рис отдельно. Вилки и салфетки. Притчард отнес еду на кухню, поставил контейнеры на стол, но садиться не стал — аппетита не было. Из глубины квартиры донеслись негромкие шаги по коридору — стук босых пяток по ламинату, непохожий на тот твердый отрывистый цокот, к которому он привык, потом щелчок замка ванной, ровный шум душа. Он представил, как она стоит под струями, возможно, просто смотрит в стену, и эта воображаемая картина вызвала тошнотворное чувство тревоги: все было не так — звуки, ее молчание, ее покорность. Вода выключилась. Через некоторое время дверь ванной открылась, и легкие шаги вернулись из коридора в спальню. Дверь прикрылась, но не захлопнулась. Замок не щелкнул, но и выходить из спальни Дженсен не собиралась. Притчард не стал ее тревожить. Он все же сел за стол, открыл контейнер с лапшой, поковырял ее вилкой, отправил в рот пару кусков. Еда казалась безвкусной. Он ел механически, потому что нужно было занять себя чем-то, кроме жалких попыток услышать еще хоть что-нибудь. Через двадцать минут Притчард убрал остатки в холодильник, помыл вилку, вытер стол, подошел к двери в спальню, постоял, прислушиваясь, и легонько постучал по косяку. — Дженсен? — назвал он ее прежним именем, надеясь на хоть какую-нибудь реакцию. Пауза. — Да? — раздался безразличный голос из-за двери. — Все нормально? — Нормально. — Не хочешь... поговорить? Еще пауза, чуть длиннее. — Нет. Спасибо. — Хорошо. Спокойной ночи. — Спокойной. Притчард отошел от двери, потушил свет в гостиной, оставив только тусклую настольную лампу, рухнул в кресло, нашел на полу забытую полупустую пачку, снова закурил. Дым вился в луче света, медленно растворяясь в темноте комнаты. Он сидел и смотрел на тонкую полоску света под дверью в спальню. Свет горел. Потом щелкнул выключатель, и полоска погасла. Сигарета обожгла пальцы. Притчард вздрогнул, затушил огонек и взял следующую. Ему казалось, что он сходит с ума. Губы болели — он закусывал их, не замечая, что делает. Физическая боль не могла заглушить воспоминания. Развалина. Ядовитое слово. Шариф попросил его быть на собеседовании отставной военной с документами, которые кричали о боевых заслугах и молчали о сломанном колене и рубцах под формой. Она сидела прямо, оценивающе смотрела на него и даже не думала огрызаться. После того, как она ушла, он высказал Шарифу все, что думал: горькое презрение казалось ему максимально объективным. Та «развалина» оказалась живой, настоящей, пусть и давящейся болью, с вызовом в глазах и четкостью в каждом движении. Он ненавидел ее тогда и не понимал, что уже вляпался. Споры. Бесконечные яростные споры. Он — за чистоту данных, за дистанцию, она — за инстинкт, за риск, за прыжок в неизвестность. Его раздражали ее упертость, способность смотреть сквозь его барьеры из кода и сарказма, а молчаливое «Я сделаю по-своему» бесило больше всего. Откуда в этой развалине столько жизни? Сейчас он бы отдал все, чтобы вернуть то время, еще раз поспорить с ней о какой-то ерунде, еще раз услышать, как она дерзит. Чтобы она снова посмотрела на него с вызовом. Тот вечер. В ту ночь он привычно бросил ей в лицо обидные слова, а через час чуть не рехнулся, когда увидел, что вынесли спасатели из горящей лаборатории. Ужас, вина и тихая истерика в пустом кабинете. Он ненавидел себя за слова, за страх, за слабость, за то, что не был рядом, и за то, что ему было не все равно. Больничный. Каждый день — пытка. Он ждал, просыпался с мыслью: «Как она сегодня?», проверял камеры наблюдения возле ее пустой квартиры, взламывал больничные базы, читал отчеты и переписку врачей, набирал ей сообщения, стирал и снова ненавидел себя за это бессилие, за этот стыдный подлый интерес. Возвращение. Она вернулась — железная, холодная, еще более закрытая, и он снова не удержался: «Надеюсь, в этот раз тебе удастся кого-нибудь спасти». Зачем он это сказал? Чтобы проверить, жива ли она еще? Чтобы оттолкнуть первым? Чтобы защитить себя от боли ее возможной потери? Первый ад. Он был ее глазами, ее ушами в хаосе, когда вел ее сквозь завалы заговора, цифровые ловушки и живых врагов, когда она горела, ломалась, но шла вперед, и когда разбитая, окровавленная, но живая, вернулась. Его рука на ее спине, ее вес, доверенный ему на миг. Победа. Момент, когда он думал — теперь все будет иначе. А это оказался всего лишь антракт. Потеря. Ожидание. Полтора года пустоты, надежда, гаснущая, как угольки, и упрямая глупая вера: она вернется. Она всегда возвращается. И она вернулась. Все той же. Расставание. Его попытка уберечь ее... от себя? От мира? От боли, которую он неосознанно причинял? Нелепая попытка — она была его болезнью и его воздухом. Он не смог забыть ни на день, ни на час. Второй ад. Он снова вел ее сквозь новый хаос, сквозь ее старые и новые кошмары, но на этот раз... он не вытащил. Не смог. Она ушла в свой крестовый поход и не вернулась той. Она вернулась такой — чужой, замолчавшей, отрицающей саму себя. Если, конечно, то, что к нему вернулось — действительно она. Притчард упрямо вспоминал каждую деталь, каждую свою ошибку и каждую ее боль, в которую он вносил свой вклад — словом, действием, бездействием. Он не знал, как и зачем любить это новое тело, не понимал, как разговаривать с куском кода, залитым в чужой череп, не был уверен, что ему вообще стоит это делать, и уж тем более понятия не имел о том, простит ли она его когда-нибудь за то, что он сейчас — немой свидетель ее новой агонии. Он, Фрэнсис Притчард, не знал ничего, кроме того, как взламывать системы и хранить чужой скарб в коробках. Ночь тянулась слишком долго. Утро началось с глухого шороха и мягкого стука картона о дверной косяк. Притчард, заснувший в кресле, открыл глаза и увидел, как Дженсен выносит из маленькой комнаты первую коробку, аккуратно прижимая ее к груди. Она прошла мимо него, поставила ношу у стены рядом с другими и развернулась за следующей. Притчард провел ладонью по лицу, сгоняя остатки дремы, и поднялся, поймав мельком ее взгляд — виноватый и глубокий как пропасть: взгляд человека, который чувствует себя незваным гостем в собственной жизни, вором, укравшим место у кого-то другого. Уже в следующее мгновение она спрятала глаза. — Дженсен... — Я... подумала, что так будет лучше, — сказала она. — Тебе же... спокойнее. Она соврала — прекрасно знала, что ему не «спокойнее». Ему больно, непонятно и пусто. Но она хотя бы осталась, не сбежала в ночь, не растворилась в пражских переулках, а всего лишь затеяла уборку с утра пораньше — возможно, где-то в глубине этого чужого тела за баррикадами молчания еще теплилась искра его Дженсен, которая не хотела причинить ему последнюю, непоправимую боль исчезновения. Пусть будет комната. Пусть лучше так, чем вообще никак. Притчард отступил, не став давить, и еще слабо понимая, что вообще происходит. — Ты могла бы дождаться, пока я проснусь, — пробурчал он. — Ты проснулся, — констатировала Дженсен, появляясь в дверном проеме с очередной коробкой, на боковой стороне которой криво значилось «Кабели/разное». — Имелось в виду — пока я приду в сознание. — Ты в сознании, — она поставила коробку поверх первой. — Кофе сваришь? Вопрос, заданный таким ровным бытовым тоном, на мгновение поставил его в тупик. — Да. Сейчас. Пока Притчард приводил себя в порядок и возился с плитой, Дженсен продолжала методично очищать комнату. Она не тащила все подряд, а сортировала: коробки с явно важным оборудованием ставила в одну стопку, пустые картонные упаковки и мусор — в другую. Притчард, краем глаза наблюдая за внеплановой суетой, отметил про себя эту системность — не ее привычка. Когда он принес две чашки во вторую комнату, Дженсен как раз стаскивала с дивана груду старых журналов и пустых коробок от пиццы. — Вот, — он протянул ей чашку. — Спасибо. Дженсен приняла ее, сделала глоток, поставила на пол у стены и продолжила уборку. Притчард потоптался на пороге, не придумал, что сказать и зачем, и ушел к ноутбуку. Он слышал, как Дженсен таскает коробки, как дергает диван, чтобы помыть пол у стены. Через полчаса вторая комната почти опустела, но уборка там только начиналась. Пока в квартире шла война с многомесячной пылью, Притчард заставил себя сосредоточиться на ближайшей важной задаче, о которой женщина за его спиной, скорее всего, даже думать не станет: открыл базу данных легальных миграционных служб Праги, поверх нее — несколько взломанных сервисов для проверки документов, и в отдельном окне начал собирать запрос для полуофициального контакта, который когда-то помогал ему с легализацией. Нужно было понять, что можно сделать с ее документами. Примерно через час Дженсен вышла из своей комнаты, неся в руках свернутый в рулон старый коврик, который нашла под диваном. — Готово, — сообщила она. — Можно выбросить? — Выброси, — кивнул он, изучая требования к продлению туристического пропуска для аугментированных. Она вышла в коридор, вернулась без коврика и закрылась в своем новом убежище. Притчард выдохнул, потом посмотрел на коробку с ее старыми вещами: Дженсен обошла ее стороной, будто там лежала мина. Он отогнал навязчивую мысль и снова ушел в работу. Через десять минут дверь в ее комнату снова открылась. Дженсен вышла, села на край дивана в гостиной, сложив руки на коленях. Вспышка активности резко закончилась, и эти полная пассивность с молчаливым ожиданием вывели Притчарда из себя сильнее, чем любое сопротивление. — Ладно, — сказал он, откатываясь от стола. — Давай по делу. Документы. Дженсен повернула голову, не выражая ни капли интереса. — Какие документы? — Твои. Вернее, Мии Коллинз, — поправился он, заметив, как она чуть сморщилась. — Пропуск туристический на семь дней, американский паспорт. Что еще есть? — Медкарта из госпиталя, — монотонно ответила она. — Банковская карта и загранпаспорт. — Дай сюда. Она встала, принесла из комнаты тонкую синюю папку и пластиковую карту. Притчард взял их, пролистал бумаги. Все выглядело на удивление легитимно: штампы, подписи, даже голограмма. Карта привязана к небольшому счету в европейском банке. — Хорошо, — сказал он. — Туристический пропуск нужно или продлевать каждую неделю, что вызовет вопросы, или менять на временный вид на жительство. Основание... Основания нет. Ты не студент, не высококвалифицированный специалист и не беженец с официальным статусом. — Значит, нельзя, — заключила она. Дженсен отнеслась к серьезной бюрократической проблеме не с разочарованием, а, скорее, с облегчением, будто сам факт невозможности снимал с нее необходимость что-то решать. — Нельзя легально, — поправил Притчард. — Полулегально — можно. Часть проверок я могу обойти, подправить запросы в базах, чтобы они видели чуть больше положительных оснований и чуть меньше отсутствующих справок. Часть записей придется делать по-настоящему, но медленнее, через бюрократическую карусель, которая может крутиться месяцами. Пока она крутится, у тебя будет временный статус ожидания. Риск в том, что если кто-то начнет копать глубже и сопоставлять данные вручную... — Они найдут несоответствия, — закончила она. — Да. Но если ты не будешь привлекать внимания полиции, не полезешь в закрытые зоны и не устроишь стрельбу на площади, шансы, что кто-то начнет такое делать для рядовой американской туристки, минимальны. Дженсен кивнула, принимая информацию как неизбежное условие задачи. — Хорошо. Делай как знаешь. — Мне понадобятся твои биометрические данные для цифровых форм — отпечатки, снимок сетчатки. Сделаем позже. — Хорошо. Притчард отложил папку, посмотрел на нее — Дженсен сидела, уставившись в окно. Оглушительное безразличие. — Дженсен, — сказал он наконец, нарушая негласное правило не давить. Она медленно перевела на него взгляд. — Что? — Тебе... нужно что-нибудь? Для комнаты, для себя... Одежда, средства гигиены, что угодно. Она задумалась, будто этот вопрос требовал сложных вычислений. — Да. Наверное. — Так сходи, купи, развейся. Я тебя здесь не запер. Дженсен встала, взяла банковскую карту со стола. — Хорошо. Она вышла из квартиры через двадцать минут. Притчард, оставшись один, потянулся за сигаретой, но вспомнил, что пачки пусты, выругался про себя и снова полез в код, пытаясь найти лазейку в алгоритме проверки миграционной службы. Нагруженная покупками Дженсен вернулась через несколько часов. Притчард, выходивший на кухню за очередной чашкой кофе, остановился полюбопытствовать, что она притащила. Первым делом на стол полетел блок сигарет. Хакер удивленно поднял бровь. Потом Дженсен вытащила два комплекта простого постельного белья темного цвета, два банных полотенца и... еще три, поменьше, небольшую подушку, пакет с минимальным набором посуды, немного одежды — все самое необходимое, без излишеств, как будто она собирала тревожный чемоданчик на случай эвакуации. Затем она извлекла еще один пакет — из аптеки или магазина косметики. К простым и понятным вещам неведомым образом затесались несколько флакончиков и тюбиков, которые Притчард с ходу не опознал. — Что это? — не удержался он, кивая на них. Дженсен, расставляя покупки на кухонном столе для сортировки, прищурилась на флаконы. — Средства для волос. Чтобы... они не путались и выглядели нормально. Она сильно запнулась, когда говорила об этом. — Консультант объяснила, что нужно, — виновато пояснила она. — Оказалось, не только шампунь. Притчард кивнул, не зная, что сказать: Ада Дженсен, которая никогда не заморачивалась тем, как выглядит и ее прическа, и сама она в целом, стояла в магазине и выслушивала советы о бессульфатных шампунях и кондиционерах с кератином... Сюрреалистично и в то же время ужасно обыденно. — Понятно, — пробормотал он и вернулся к компьютеру. Дженсен переносила вещи в свою комнату, шуршала упаковкой, открывала и закрывала ящики комода, потом ушла в душ — наверное, решила опробовать новые приобретения. Потом все стихло. Притчард в этот день больше не лез с разговорами. Он закончил предварительные манипуляции с базами, отправил несколько запросов через подставные IP, получил автоматические ответы о принятии документов к рассмотрению. В эту игру он уже играл, когда делал документы для себя, и играть придется вдолгую. Он сказал ей об этом, когда она проходила мимо с чашкой чая в руке. — Первый этап прошел. Ждем ответа по почте, может занять до двух недель. Пока твой статус в системе «на проверке». Теоретически, тебя не должны трогать. — Спасибо, — сказала она. Притчард не услышал в ее голосе ни теплоты, ни даже вежливости. Глухое безразличие. Дженсен постояла рядом секунду — глаза абсолютно ясные, трезые и пустые, без внутреннего огня. — Тебе не нужно... — начал было он, но остановился. Сказать «бежать»? «Скрываться»? От кого? Технически, она мертва. Больше никому от нее ничего не надо. Все закончилось. Дженсен растерянно кивнула и ушла в свою комнату, снова прикрыв за собой дверь. Притчард остался в гостиной. Они вернулись к тому, с чего когда-то начинали — квартира снова разделилась на две четкие зоны: его пространство — провода, экраны и сетевой шум, и ее — тихая, чистая, неестественно стерильная комната, с той поправкой, что в новой реальности не было заданий, погонь и необходимости каждую минуту быть начеку, а пустота обычной жизни, похоже, была для нее таким же непонятным врагом, как и для него.