Раздел 2. Часть 8. Цена обещания.

***

Запах гари, оставшийся в волосах, выдернул из сна, заставив сесть с криком: — Ши, ты где?! Я обвела глазами покои мужа и своё обнажённое тело. «Жива… Жива. А Ши? Сын? Наложницы?» Во рту стояла горечь, да и самочувствие… Ужасное? Нет, такого слова ещё не придумали. Несмотря на слабость, натянув рубаху и штаны, оставленные кем-то на подставке у кровати, я, накинув халат, распахнула двери. На улице уже было темно… Или ещё темно? Стражи, завидев хозяйку, поклонились не давая выйти. На мои гневные требования они ответили лишь: — Князь приказал никого не впускать и не выпускать из покоев. С молодым господином и остальными всё в порядке. — Я сама хочу в этом убедиться! — Простите, принцесса, у нас приказ. — Значит, меня вы не собираетесь слушаться… — сделав вывод, я захлопнула двери и направилась к окнам, проверяя, есть ли возможность вылезти через них. — Госпожа, князь скоро вернётся, наберитесь терпения, — донёсся голос неподалёку. Лишь хмыкнув, вновь улеглась на кровать, убеждая себя: «Самое главное — все живы». Через время в комнату принесли кашу и тёплую воду. Есть совершенно не хотелось, но ради ребёнка пришлось заставить себя проглотить хоть немного. Запах гари, въевшийся в волосы, раздражал, напоминая о пожаре, и это сказывалось на моём состоянии. Я никак не могла понять: какой был смысл причинять мне вред? «Нужно всё обдумать и проанализировать... потом», — решила я, чувствуя, что голова всё ещё тяжёлая, а мысли путаются. Последнее, что всплыло в памяти — как мы с Ши затыкали дыры, не давая дыму проникать внутрь, и... вино. Слишком много вина, чтобы заглушить страх. «Вот и результат: память будто отключилась. Как теперь всё восстановить?» Оставалось только догадываться, что сейчас происходит в поместье. Служанок по какой-то причине ко мне не пускали, а значит, приходилось рассчитывать только на себя. Опустив волосы в таз с водой, долго их мыла не понимая, почему такая слабость по всему телу. Ожидая Сюина, забралась на кровать и свернулась калачиком, поджав колени к груди. Так, погружённая в неясные мысли, я незаметно уснула. * Мой резкий панический крик разорвал утренний туман, пока руки сжимали одеяло, а сердце бешено колотилось. Тепло знакомых объятий привело в чувство. — Тише… Просто дурной сон. Уже всё хорошо, — шептал муж, нежно поглаживая по спине. Удобно умостившись у него на груди, я тихо лежала, слушая его успокаивающий голос, пока он объяснял происходящее: — Это всего-навсего были грабители. Вы с Ши их спугнули, крадучись ночью за продуктами. Сам думая совсем другое: «Какая-то невидимая сила не дала в тот злосчастный день ни пить, ни есть принесённого из кухни. Во всей еде и напитках были подсыпаны дурманящие средства, кроме готовых сладостей, которыми объедался сладкоежка Вэнь, забегая к тебе с сыном. А потом, эта же сила подтолкнула ребёнка разбудить тебя и выгнать на улицу, иначе…» — Сюин опять побледнел, представляя, что его должно было ждать, ведь постель Лин была исколота кинжалом. Прижал к себе с силой, он продолжил: — Как же я тебя люблю, если бы ты только знала. — Ага, любишь… как же. — Помолчав, сказала с невинным оттенком в голосе. — Я соскучилась по родным. Разреши мне уехать в деревню с сыном… Хорошо, любовь моя? Водя пальцами по моему лицу, князь усмехнулся. — Нет… я не могу без тебя. А вот молодой господин вместе с Вэнем отправятся туда завтра. Скоро зима, ему там будет лучше. Прильнув к нему, мурлыкнула ласково: — А я? Можно хотя бы чуть позже? Если ты меня действительно любишь. — Подлизываешься, хитрая лисица? — Отодвигаясь и удерживая мои шаловливые руки. В его голосе звучала лёгкая насмешка, скрывающая бурю эмоций. «Знаю, чего ты такая покладистая стала. Посмотрим, как долго сможешь притворяться. Хорошо научилась врать. Не случись такого горя, быть может, так бы и не узнал ничего», — эти мысли застыли у него в голове. Боль от осознания проглотила его целиком, и, не сдержавшись, он резко укусил Лин за плечо. После этого с хрустом встал с кровати. Любовь и злость, сплетённые в одно целое, поднимались в груди, как буря, которую он с трудом сдерживал. Не понимая за что, я заслужила такое наказание, лишь потирала место укуса. Позвав Джена, который уже подошёл к нему с одеждой, князь тихо бормотал себе под нос: — Противная девчонка… Когда ты успела стать такой умной? Это мы с тобой не доглядели, мой верный друг, сами такую вырастили. Евнух непонимающе смотрел на своего Господина, но, к счастью, не смел ничего спрашивать. Подавая украшения всё ещё бубнящему мужу, я, заметив вопросительный взгляд Джена, ответила, как бы между прочим: — Не обращай внимание на Господина. В свои годы он ведёт себя, как старик. Только и знает, что ворчит и ругается. Сюин пытаясь меня схватить, только столкнулся с евнухом. Я прыснула от смеха, потому что тот не знал в какую сторону отойти, чтобы не попасть ему под руку, в то время как я продолжала весело бегать вокруг, стараясь не дать мужу поймать меня. Джен, видя, что ситуация выходит из-под контроля, обернувшись, схватил меня за плечи и передал в руки князя. — Я знала, что ты предатель, но не до такой же степени, — произнесла с полуулыбкой и весёлым оттенком в голосе. В миг утонув в крепких объятиях, мои губы оказались пленены поцелуем, однако нежный момент был прерван — послышался приглушённый кашель евнуха. — Да что ещё? — Не выдержал Сюин, отрываясь от меня. Его взгляд тут же встретился с Менгьяо, стоявшим у двери и внимательно наблюдавшим за происходящим. Ему, ещё слишком юному, любовные сцены родителей казались чем-то далеким и непонятным, но он явно остался доволен тем, что в семье царит гармония. — Я пришёл поприветствовать вас и узнать, как здоровье матушки. Вижу… всё хорошо, — произнёс сын с лёгким поклоном, скользнув взглядом по нашей позе. Уткнувшись в плечо мужа, не знала, как реагировать. Сюин же улыбнулся, глядя на мальчика, сдерживая смешок от собственной мысли: «Когда-нибудь, привлекая барышень в свои объятия, ты сам будешь прятаться от родителей». — Молодой господин, почему вы не на занятиях? — начал он строго. Уловив, как я закатила глаза, смягчил тон. — Да, пожалуй, действительно, ещё рано. Ладно, идёмте тогда в мой кабинет. Завтра вы отправляетесь в поместье Фан, и нам нужно обсудить кое-что важное. — Подождите, мой Господин, — вмешалась я, воспользовавшись моментом, чтобы вернуть разговор к интересующему меня вопросу. — Почему я нахожусь в Ваших покоях, и меня не выпускают? Я сейчас же иду к себе. Где Ши? Как чувствуют себя наложницы? Разрешите готовить им снадобье. Последнее было сказано особенно твёрдо, и не просто так. Мне необходимо было начать принимать нужное лекарство, не привлекая лишнего внимания, а возможность готовить снадобья для наложниц позволила бы мне беспрепятственно заказывать необходимые травы. — Вот, смотри, сын, — с хитрой ухмылкой произнёс Сюин, скользнув взглядом в мою сторону. — Чем больше женщинам позволяешь, тем больше они становятся требовательны. — Матушка, будьте скромны и добродетельны, — сразу же произнёс Менгьяо серьёзно. — Ха... — только и смогла вымолвить я, в изумлении уставившись на мужа, который явно наслаждался этим представлением. — Молодец! Мой наследник. — Одобрительно похвалил его князь и, повернувшись ко мне, продолжил с притворной строгостью: — А вы, Ваше Высочество, прислушайтесь к мудрым словам сына. Заметив, как в моих глазах вспыхнул гнев, он смягчился и, улыбнувшись, добавил: — Хорошо, хорошо, не злись. Можешь выходить куда захочешь. Что касается Ши… Сами виноваты. Видать надышалась винными парами в подвале и отравилась, до сих пор приходит в себя. Теперь вы будете спать в этих покоях, а я временно переберусь в кабинет. И да, можешь заваривать свои травы, — заключил, не скрывая довольной улыбки, словно это была его личная победа. Менгьяо всё это время явно хотел что-то сказать, то и дело поглядывая на отца. Наконец, Сюин заметил его колебания и вздохнул: — Ладно, говори. Матушка всё равно узнает, нечего скрывать. — Матушка, — Мальчик опустил расстроенный взгляд. — Ваш конь… Облако украли прошлой ночью. Услышав известие, я невольно погрустнела. Он слишком приметный, и, если его быстро не отыщут, от него наверняка избавятся, чтобы не попасться. Внутри зажглась искра надежды: «Может, это действительно всего лишь ограбление, а всё остальное я надумала?» ** Облако так и не найдут… пока. В ближайшее время всё будет идти своим чередом: я займусь поместьем и собой, стараясь скрывать правду, хотя делать это становилось всё тяжелее. Всегда находились непредвиденные обстоятельства. Князь, напротив, дома оставался всё реже. Иногда возвращаясь с наступлением темноты и ночуя вместе со мной, что утром приводило в оцепенение. Несколько раз я порывалась рассказать правду, не выдерживая нести всё в себе. Он внимательно слушал, а я под конец начинала заниматься безобразием, от которых Сюин не отказывался ни разу. Близость случалась крайне редко, в основном, целую спящую красавицу, он уезжал с рассветом. Все его женщины прибывали на пятом месяце и начинали выглядеть заметно округлившимися, напоминая мне, что дальше так продолжаться не может. * Солнце стояло высоко, поблёскивая и играя своими лучами на белоснежных дорожках. Князь отсутствовал дома целую неделю и сердце не радовала, даже зимняя сказка, царившая вокруг. В своих покоях я стояла у стола, помахивая веером над раскалёнными углями, поддерживая небольшое пламя. На них тихо кипел глиняный горшочек с травами, источая густой, терпкий аромат. Осторожно разлив приготовленное снадобье на три равные части, первую выпивала сама. Остаток уносила наложницам, расспрашивая их о самочувствии и незаметно следя за их состоянием. Временами, входя к ним, я заставала там мужа, спокойно сидящего рядом. Его рука лежала на округлившихся животах женщин, а голос ласково шептал что-то ещё не родившимся малышам. Не решаясь нарушить это тихое мгновение, лишь прикусив губу, я молча выходила, а потом подолгу стояла, прислонившись к дверям, уговаривая себя. Наложницы в такие минуты расцветали, словно пышные розы. Они были счастливы, такая жизнь им нравилась или мне так казалось. Вот и сейчас, разнеся снадобья, я вновь оказалась в кабинете мужа — это место стало моим убежищем от переживаний. Здесь, за большим столом, укутываясь в мягкие меха, я погружалась в свои мысли, превращая их в рисунки. На этот раз идея была особенной: я решила создать наряды для всей семьи. Не одинаковые, но такие, чтобы дополняли друг друга, отражая гармонию, к которой мы все стремились. Малыш толкнулся впервые, будто подтверждая мои замыслы: вскочив с кресла, схватилась за живот, не ощущая слёз, котящихся по моему лицу. — Что вас так встревожило, моя госпожа? — раздался знакомый голос. Резко обернувшись, я встретила взгляд Сюина, который стоял у дверей, будто намеренно стараясь не потревожить меня своим появлением. Растерянная, не находя слов, застыла на месте, не в силах отвести от него глаз. Муж медленно подошёл ближе, тёплыми пальцами осторожно убирая с моих щёк влажные следы. — Лин, это слёзы печали или счастья? — В глазах мужа светилась лёгкая усмешка, словно он уже знал ответ. Всё, что так долго держала в себе, нахлынуло в одночасье, сметая любые попытки сдержаться. Я прижалась к нему, обвив руками, и сквозь рыдания, захлёбываясь в своих эмоциях, прошептала: — Я так соскучилась, любовь моя. Ребёнок снова задвигался, и я, отпрянув, посмотрела в глаза Сюина. В них не было ни капли удивления или злости — только пылающая, всепоглощающая любовь. «Ты знал?» — едва не сорвалось с моих губ, но прежде, чем успела произнести хоть слово, двери распахнулись, и, нарушив тишину, влетела Ши. Её крик разрывал пространство, вначале я не могла разобрать, пока не услышала: — У наложницы Тин кровотечение! Помню, как, оттолкнув князя, бросилась к её покоям, громко приказывая: — Несите воду, тряпки и мой сундук с лекарствами! Дальше всё происходило, как в тумане. Руки и глаза выполняли чёткие, отточенные действия, словно сами знали, что делать. Завершив, я произнесла, не узнав собственного голоса: — Всё хорошо. С ними будет всё хорошо. Пусть отдыхает. Сюин всё это время был рядом. Его взгляд не отрывался от движений жены, от её уверенных приказов, и, казалось, он заново открывал для себя ту Лин, которая когда-то сражалась до последнего, не замечая ни преград, ни страха, ни усталости. Вымыв руки, я бессильно опустилась на пол, не понимая, как такое могло случиться. Кровотечение было несильным, но ведь его и вовсе не должно было быть. — Утром она чувствовала себя отлично, — произнесла, обращаясь к девушкам, прислуживающим Тин. — Пока не выпила ваш отвар, моя госпожа. Мне повезло, что я не успела, иначе нас с ребёнком ждала бы таже участь. Мой Господин, как хорошо, что Вы прибыли вовремя. Голос прозвучал откуда-то из угла. Вздрогнув, я обернулась и увидела перепуганную наложницу Сон, всё это время тихо стоявшую в тени. В это же мгновение заметила, как Джен, склонив голову, ожидает приказа Господина. Не раздумывая, я решительно схватила пиалу с остатками питья, стоявшую на столе. — Оно безвредно! Смотрите, — выкрикнула, поднося пиалу ко рту. Сюин резким движением выбил чашу из моих рук прежде, чем я успела сделать хотя бы глоток. Посуда с грохотом разбилась о пол, коричневая жидкость разлилась тёмным пятном на деревянных досках. — Мои женщины пусть останутся, — голос князя прозвучал твёрдо, как удар хлыста. — Джен, ты тоже. Все остальные — вон! Комната мгновенно опустела, оставив нас в окружении напряжённой тишины. Лицо мужа изменилось, становясь мрачнее с каждой секундой. Я, пытаясь удержать остатки самообладания, тихо запричитала: — Ваше Высочество, кроме моих рук никто не прикасался к напитку, а я бы никогда не навредила малышу. — Почему же? — Зло прищурившись, подходя ко мне в плотную, и с силой прижимая к себе за талию. — Идём. Наконец-то проясним всё. — Вы что, не накажете её, князь?! — наложница Сон сорвалась в истерику, её голос дрожал от гнева и страха. — Мы могли потерять Ваших наследников! Принцессу следует наказать со всей строгостью, иначе я расскажу всем, что здесь происходит. Она не может подарить Вам детей и из зависти хочет погубить наших! Сюин выдержал её яростные обвинения с ледяным спокойствием. Затем, обернувшись к евнуху, коротко бросил: — Уведи госпожу в мои покои. — Нет, Сюин! — в отчаянии выкрикнула я, чувствуя, как голос срывается. — Ты же знаешь, это не я! Не я! Джен, спаси меня! Евнух сейчас не был тем человеком, которого я знала, которому верила. Его посеревшее лицо и безумный взгляд говорил всё: он больше не верит, считает меня одной из тех завистливых и ревнивых женщин, которых он и Сюин, похоже, уже давно научились распознавать. Джен подчинился приказу Сюина безоговорочно, словно меня здесь и не было. С трудом передвигая ноги, чувствуя, как они становятся ватными, я направилась в сторону покоев мужа. — Джен, значит вы с Господином меня совсем не знаете, если поверили в такое. — Слова срывались с губ, не сдерживая боли. Он молча шагал рядом, не отвечая, а его молчание было тяжелее любых упрёков. — Люди меняются, без исключения, — наконец, тихо произнёс. — Да… К сожалению, ты уже решил, в какую сторону изменилась я. Мне жаль, что ты не видишь во мне прежнюю, несносную Лин. Жаль… — Я произнесла эти слова с горечью, понимая, как быстро и безвозвратно теряю доверие, даже у тех, кто был мне близок. * Оставшись втроём в комнате, где тихое завывание ветра под крышей сплеталось с едва слышным потрескиванием углей в жаровне, князь, неспешно ступая, и держа руки скрещенными на груди, подошёл к наложнице Сон, чьи пальцы нервно теребили край платья, словно она пыталась укрыться от чужих пристальных глаз. Холодный и цепкий, взгляд мужчины скользнул по её лицу, остановившись на дрожащих губах, а затем перетёк на наложницу Тин, чьё беспомощное тело лежало на окровавленных простынях, напоминая бесцветную бабочку с изломанными крыльями. В комнате витал металлический запах крови, смешанный с терпкими ароматами трав. Князь приподнял уголки губ, подобно усмешке, и произнёс низким, обволакивающим голосом: — Я вас слушаю, женщины мои. Почему же вы последние месяцы молчали, не жалуясь на госпожу? И чем вы так её разозлили, что довели до убийства? Вопросы звучали приторно мягко, пока его взгляд, гипнотизирующий и властный, притягивал, подчинял, заставляя хотеть говорить, оправдываться, искать спасения в его благосклонности. Улыбка на лице князя выглядела обманчиво тёплой, как солнце, что светит над зимним лесом, но в глубине глаз таился хищный блеск — хладнокровная опасность. Наложница Сон, не выдержав паузы, подняла на него широко распахнутые, блестящие от слёз глаза. Она тянула слова, словно вешала гирлянды, украшая ими свою речь: — О мой Господин, Вы бы знали, как это тяжело… Она алчная, всегда завидовала… Запинаясь, голос девушки то спадал, то поднимался, едва справляясь с эмоциями. Непосвящённый мог бы принять её за искреннюю и несчастную жертву, но Сюин уже давно перестал быть наивным наблюдателем. Он всё так же улыбался, кивал ей в такт, почти лениво повторяя: — Да, конечно, алчная… Жадная и ненасытная. В его подтверждении звучала такая лёгкость, что Сон, вдохновлённая мнимым сочувствием, продолжала всё горячее изливать свои обвинения. Только сам князь, улыбаясь всё шире, думал про себя: «В любви… Именно такой я знаю Лин». — А ещё госпожа развратная, — послышался слабый голос с кровати. Тин, едва слышно, но с горечью, продолжила: — Учили нас всяким непристойностям, заставляла носить неподобающие одежды. — О, ещё какая, распутная и бесстыдная… — «В постели», — добавил он мысленно, сдерживая усмешку. — Вы её любите больше, чем нас! — выкрикнула Сон, осознав, наконец, что Господин просто играет с ними, не воспринимая всерьёз. Сюин, замолчав, прищурился, и только поправил заколку в волосах Сон, с подчеркнутой небрежностью пожав плечами, словно разговор его вовсе не занимал, произнося с нарочитым равнодушием: — Она подарила мне наследника. Вы же, покамест, всего лишь сосуды. — За девять лет она так и не смогла больше! У Вас единственный сын! — голос наложницы задрожал, но в нём ещё оставалась попытка защищать себя. Игра наскучила князю, его терпение иссякало. Эти женщины не были достойными соперниками, а их упрёки казались мелкими и жалкими. — Вы так зациклились на моей жене, совсем забыв, кто здесь хозяин! — голос его, будто раскат грома, пронзил тишину комнаты. — Вы признаётесь в любви, однако любите не меня, а моё богатство, власть и положение. Сделав шаг назад, он обвёл взглядом их побледневшие лица, наслаждаясь каждым мгновением молчаливого ужаса девушек. — Ну что же, вернёмся к тому, с чего начали. Так кто же пытался навредить наложнице Тин? — прозвучали властный вопрос, словно на суде. Сейчас князь предстал истинным Господином, каким его описывал брат наложницы Сон — старший сын левого министра. Она никогда не верила этим рассказам, считая их преувеличением. Когда сестра Чен Ки, питая зависть, поделилась с ней своими тайнами, всё прозвучало иначе. Чен Ки упивалась своими словами: «Его Высочество любил меня страстно, неудержимо, жаль, что нас разлучил Император. Теперь, глядя на тебя, он увидит во мне своё прошлое, и в тебе возродится его пылкая любовь». Поэтому Сон, стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля, вскинула голову, подняв выше подбородок, и с натянутой уверенностью произнесла: — Конечно, тот, кто варил снадобье. Принцесса сама призналась, что принесла его. Её взгляд, исполненный напряжённой дерзости, метнулся к князю, словно она пыталась убедить не только его, но и себя в правильности сказанного. — А где делись твои служанки, которых ты привезла с собой? Почему их не оказалось в поместье после пожара? И почему именно твоё питьё не было отравлено, наложница Сон? Она побледнела, осознав, какой сделала промах. Уж больно прытко обвиняя госпожу, навлекла на себя подозрение. — Возможно... Возможно, она вначале хотела испытать его на одной из нас… — начала оправдываться. Лишь спустя время князь узнает, что исчезнувшие служанки, сбили с правильного направления в расследовании. Именно они переключили внимание от наложницы Тин к Сон. А Тин, даже будучи отравлена своей, казалось бы «подругой по несчастью», вздохнёт с облегчением. Ведь теперь никто не подумает, что именно она подкупила служанок наложницы Сон, и те подлили во всю еду и питьё дурманящую жижу. Этот тщательно продуманный акт возмездия был направлен не на него, а на Лин. Сейчас же, стоя в комнате, Сюин не удостаивал взглядом дрожащую на кровати девушку, чьё лицо выдавало страх перед возможным разоблачением. Вместо этого он, чуть усмехнувшись, перевёл внимательный взгляд на Сон, и холодная мысль пронеслась в его мозгу: «Зачем начинать то, в чём совсем не смыслишь», потому что её слова становились всё запутаннее, как паутина, сплетённая в панике. — А я ведь точно не знал, наложница Сон, что в твоём напитке нет яда. А ты откуда узнала? Ты же сказала: не успела выпить, — вкрадчиво повторил он, словно намеренно подталкивая её к пропасти, из которой она уже не могла выбраться. Тин, забыв о своей роли беспомощной жертвы, поднялась с кровати, лицо её отразило недоумение и нарастающий страх. Будто из далека прозвучал её тихий и дрожащий голос: — Это правда?! Мы же договаривались вредить исключительно госпоже… — Замолчи дура, — не выдержала Сон, повернувшись к Тин с гневным взглядом. — Это пустое обвинение! Сказать можно всё что угодно. Подумай хорошенько: в твоё снадобье могли что-то подлить и твои собственные служанки. Госпожа намного богаче нас, она могла их подкупить. Сюин зло хмыкнул: «А ведь я мог и первый раз жениться на такой же, как они». В слух добавляя: — Покои госпожи и наложницы Сон обыскали, ничего подозрительного не нашли. — Вы думаете, я хотела убить саму себя? — Голос Тин задрожал, по щеке скатилась крупная слеза, оставляя блестящий след. — Мой Господин, да я каждый день восхваляю небеса за то, что они даровали возможность стать Вашей наложницей. — Я тебя и не обвиняю, — мягко, почти ласково произнёс князь. В тот момент наложницам было невдомёк, что за его словами скрывалась угроза. — Однако виновник этой драмы дождался именно моего приезда, а значит, находился близко около тебя, боясь упустить момент. Остальных допрошу позже, в начале хочу убедиться в одной детали… После сказанного сделав шаг ближе к Сон, которая продолжала держаться с натянутой уверенностью, пытаясь скрыть внутреннюю дрожь. Её глаза расширились, когда Сюин протянул руку, сначала неспешно провёл пальцами по её груди, даже не касаясь края декольте, затем его движения стали медленнее, поднимая подол платья наложницы, запуская руку под ткань, легко скользя по округлившемуся животу всё ниже. Сон застыла, а её лицо потеряло весь цвет, только взгляд метался между лицом князя и распростёртой на кровати Тин. — Что Вы хотите сделать, Господин? — едва выдохнула. — Это недопустимо… я беременна, да и здесь… при ней… это неприлично. Сюин тихо рассмеялся, но в этом смехе не было веселья, только горечь и усталость. — Неприлично, беременна? — Улыбка превратилась в холодную гримасу. — Я твой муж, наложница Сон. Вы принадлежите мне. Всегда. По моему желанию. Слова прозвучали как приговор, не оставляющий места для возражений. Так воспитывали девочек с самого детства, внушая в голову подобные правила. Сюин знал это, видел, как все слепо следуют этому: мужчины не задумывались о другом, а женщины безропотно подчинялись. Вот только он ненавидел такую несправедливость, которая становилась частью их судеб. Когда-то, в юности, пообещав себе не причинять боль женщине, тем более не принуждать. Так оно и было, до момента пока его не зажали в угол, поставив перед фактом, а он не смог справиться с ситуацией. Все предыдущие женщины трепетали в его руках, под его ласками. Даже Лин, дерзкая и независимая, отдалась, не задумываясь о будущем, но с ними… Многое, если не всё, зависит от мужчины. Его старания и умение могут принести незабываемое наслаждение обоим, особенно в первые разы. Ведь в мужчине содержится власть, приводящая женщину к экстазу, когда она под ласками умоляет пощадить её. В наложницах же князь видел, как смеясь, его «имеют» министры. Сейчас, прикасаясь к Сон, наблюдал страх, недоверие и ненависть, тщательно скрытые под маской почтения. — Боишься, — произнёс он, обводя её взглядом, изучая каждый жест девушки. — Потому что в тебе нет силы. А сила… Это то, что отличает женщину, которая принадлежит мне — не только телом, но и душой — от всех остальных. Остановившись, Сюин чуть склонил голову, подводя свою жертву к неизбежному ответу. — Не бойся. Я просто хотел показать, что в самом сокровенном женщины могут прятать невероятные вещи. Одни делают это для услады своего тела, другие — чтобы скрыть преступления. Так мне проверить? — Его там Вы точно не найдёте, — Сон попыталась сохранить самообладание, хотя голос дрогнул, выдавая внутреннее напряжение. — Я что, ненормальная, туда что-то засовывать? Молча опустив руку, князь позволил подолу платья упасть на место, а девушке облегчённо выдохнуть, надеясь на миновавшую бурю. Сделав шаг назад, он посмотрел на неё с презрением, затем развернулся к наложнице Тин, лежавшей неподвижно, и всё же наблюдавшей за каждым его движением. В её глазах страх причудливо переплетался с радостью — злорадной, почти торжествующей, словно унижение соперницы приносило ей нездоровое удовольствие. — Итак, всё, как всегда, просто. И почему ты сказала «его»? — сухо произнёс князь, тут же устремив взгляд на уже было расслабившуюся Сон, которая, несмотря на видимую уверенность, начала терять самообладание. — Я так полагаю, это пузырёк… Отдашь сама или мне продолжить искать? Впрочем, если подумать… изначально я был прав: он ведь у тебя, между налившимися грудями? Не давит? Это явно не твой размер. Последнее сказанное им, прозвучало с язвительной насмешкой, заставив лицо девушки побледнеть ещё сильнее. Сон пыталась что-то возразить, но слова застревали в горле, а руки едва заметно дрожали, выдавая охвативший её страх. Голос Сюина вдруг изменился, став резким и властным: — Дай сюда. Немедленно. Порывшись лихорадочно под испепеляющим взглядом князя, Сон, дрожащими руками, вытянула крошечный флакон, спрятанный среди складок одежды, и протянула ему. — Стража! — громко отдал приказ Сюин, не глядя на застывшую от ужаса девушку. — Отведите её в покои. Не спускать глаз — ни днём, ни ночью. Она упала на колени, перед ним, цепляясь за край его одеяния, рыдая и моля о прощении, с мокрым от слёз и искажённым отчаянием лицом. — Господин! Простите меня! Умоляю! Я была не в себе! Любовь к Вам затмила мой разум! Князь, взирая презренным взглядом, сверху вниз, произнёс с ледяным спокойствием: — Любовь... Ты даже представления не имеешь, что это за чувство. Я вас не выбирал. Одну подсунула жена, вторую навязали шантажом. И так… мне от вас нужны лишь наследники. Ничего больше. В будущем вы будете жить далеко отсюда, со своим притворством. Оттолкнув её, выдёргивая край одеяния из рук девушки, с холодным спокойствием добавил: — В мире достаточно женщин, и я могу иметь любую из них по своему выбору. Вы забыли об этом. Даже ваши сёстры умели хоть чем-то зацепить меня. Если уж связалась со мной, наложница Сон, то нужно было научиться лицемерить гораздо искуснее. Его удаляющиеся твёрдые шаги звучали в коридорах, словно последние удары колокола, возвещающие об окончании суда. У двери своих покоев он ненадолго задержался, глядя куда-то вдаль, и, едва заметно усмехнувшись, подумал: «Теперь ты, Лин. Ну что же… Я и так слишком долго ждал твоего признания». * Спину нестерпимо ломило от усталости, но, боясь присесть хоть на минуту, я продолжала стоять у окна, ожидая наказания. Ши набросила на меня шаль, подвинула поближе жаровни, не осмеливаясь выйти, зная — ничего не закончилось. Впереди ждал ураган, сметающий всё на своём пути. Князь вошёл, небрежно скинув тёплый плащ — тот упал прямо в руки евнуху. Он остановился передо мной, скрестив руки на груди, и молча ждал, когда я заговорю первой. Моя усталость и грязное платье смягчило его взгляд. Сюин не ожидал, что я стану так изводить себя, не будучи виновной. — Я приму любое наказание за что угодно, но только не за это, — выдавила из себя обессилено. Он продолжал молчать, а я не знала, что ещё сказать. Признание сейчас выглядело бы нелепо… да и нужно ли оно ему? Он так долго находился у наложниц. Их дети будут осыпаны любовью и привилегиями, а этот малыш… «Что тебя ждёт?» Защищая его, я непроизвольно погладила живот. Ужас, мелькнувший на моём лице, вызвал у мужа лёгкую улыбку. — Раздевайся, — приказал он. Слуги молча поклонились и поспешили удалиться. — Джен, Ши, останьтесь, вас это тоже касается. Ведь если бы не случившаяся пьянка в подвале во время пожара, то я бы так и не узнал правды. Впрочем, как и вы. А так… бурное, чистосердечное признание нашей госпожи наконец открыло мне глаза. Нет! Глаза открылись у меня. Я лишь сильнее закуталась в шаль, не веря — он знал… столько месяцев… и молчал. Подождав немного и убеждаясь в который раз, что его драгоценная супруга упрямее осла, не отводя глаз, велел Ши помочь. — Иначе я разорву одежду прямо на тебе, — пригрозил Сюин. — Я сама… Пусть евнух Ю выйдет. — Ну уж нет. Хочу, чтобы он уяснил, насколько лисица повзрослела, если сумела обвести его и свою служанку вокруг пальца. Ну… я жду, любовь моя. Слуги переглядывались, явно не понимая происходящего. Ожидание расплаты, которая мне предстояла, давило на них сильнее, чем можно было предположить. «При такой ситуации Господин смеет шутить?» Джен перестал понимать своих хозяев. Когда я сбросила верхний наряд, оставшись в одной рубахе и брюках, глаза мужа вспыхнули, а на губах появилась та самая — его фирменная, блуждающая улыбка. Ши, не веря, подошла ближе, едва слышно попросив прикоснуться к животу, а Джен хмыкнул, негромко выругавшись. — Но ведь… — начала было Ши. — Я тебя защищала от Господина, — устало прошептала, опускаясь на пол. — Хватит этого спектакля. Принесите побольше воды и еды, у меня накопилось много вопросов к госпоже. Служанка шла, оглядываясь, всё ещё не веря увиденному. Сюин осторожно помог мне подняться. Развязав оставшиеся одежды, он склонился и поцеловал живот, тихо заговорив: — Ты умница. Папа попросил хорошо себя вести, пока его не будет, и ты справился. — Сюин… Потоки слёз хлынули из глаз. Я рыдала, не в силах остановиться, а он лишь прижимал к себе крепче, шепча слова любви. — Любовь… да кому она нужна?! — голос дрожал от боли. — Она приносит разве что страдания. Это ты виноват во всём! Теперь дитя будет без рода, приёмышем у дяди. За что ему такая судьба? Родители не смогли вовремя остановиться? Поставив обнажённую в большой таз с тёплой водой и, не дав опомниться, Сюин вылил ведро ледяной прямо на моё тело, дабы прекратить истерию. Я встрепенулась, судорожно вцепившись в его плечи. Замолчала. Осознала… Изменить ничего нельзя. «Лишь бы ты жил, малыш. У дяди тебе будет хорошо». Забившись в угол кровати, я не желала ни слов, ни прикосновений. А ведь в тот момент князь, как никогда, нуждался в близости родного, любимого человека. Перед его взором до сих пор стояло лицо наложницы Сон. Только взглянув на отвернувшуюся жену, он сжал кулаки покрепче и вышел. Лежа, ругая себя за гордость, всё ждала, что Сюин вернётся. «Действительно дура. Вначале гнала прочь, а теперь не могу дождаться». Женское сердце — непостоянное, изменчивое. Уже готова была броситься к нему сама, но… двери оказались заперты снаружи. «Опять? Когда это я стала пленницей? Ну хорошо». Спесь взыграла вновь. Упрямо поужинав, улеглась спать, продолжая бурчать себе под нос. За окнами разыгралась вьюга, заметая улицы столицы. Свет нескольких фонарей не справлялся с темнотой, царившей в покоях. Меня разбудил тихий стук… нет, не снаружи — изнутри. Заворочавшись, я попыталась улечься удобнее, однако замерла, увидев рядом Сюина, который поглаживал свой живот и что-то бормотал во сне. — Неплохо было бы, если бы мужчины испытали весь процесс — от начала и до конца, а не только наслаждение. Кстати, о наслаждении… Пора подумать и о своей жене, Господин, — пробормотала тихонько, лениво развязывая свою рубаху и перекладывая его ладонь на себя, ощущая, как внизу разгорается жгучее пламя. Никакие попытки поглаживания моего тела его рукой, не провоцировали ни мужа, ни его нижнюю часть, даже чуть-чуть. Он крепко спал не реагируя, зато у меня сон исчез безвозвратно, оставив только неудовлетворённое желание, становившееся всё сильнее. — Если не ублажите свою жену, князь, — протянула я, ведя кончиком носа по его обнажённой груди, спускаясь вниз, — придётся воспользоваться Вашим подарком. Добравшись до мирно спящего мужского достоинства, я захныкала в него от безысходности. — Ну, что же, будем спасать положение своими руками. Сердито нахмурившись, я поднялась и, покопавшись в сундуках, принялась искать нужный предмет. «И куда Вы его дели? Это моя вещь, он точно должен быть здесь!» Припоминая, как разрумяненная Ши принесла коробку с вырезанным членом, именно сюда. Подсвечивая фонарём и осматривая полки, наконец заметила нужный предмет — на самом видном месте. Возвратившись назад в кровать и умостившись рядом с мужем, я, подвинув свет поближе, стала с интересом рассматривать произведение искусства. Поражало сходство с оригиналом, а касаясь мягко пальцами, ощущались все плавные линии и выпуклости. Так увлеклась изучением, что не заметила, как проснулся Сюин, без понимания глазеющий на стоящий член в руках жены. Прищурившись, он медленно поднял голову, хрипло спрашивая: — …Ты что, оторвала его?! — Ха! Хотела бы, вот только он не поддавался ни на какие уговоры. Ты уже не желаешь меня, как прежде… Придётся перебиваться тем, что под рукой, — хныкнула притворно. — Я знал, Лин, что ты необузданная, но не до такой же степени. Не хватало перепугать ребёнка непонятными предметами. Дай сюда и иди ко мне. Оригинал лучше копии, а за это забудь… Ты невыносима, душа моя. Швырнув подарок подальше, который с грохотом разбился об пол, Сюин привлёк к себе. Его взгляд, лукавый и пронзительный, был прикован ко мне, наблюдая, как часто вздымается моя грудь, как губы, чуть приоткрытые в ожидании, зовут его. В глубине тёмных глаз вспыхнул опасный жар. Больше немедля, я припала к губам в решительном поцелуе. От предвкушения, сжигающего изнутри, вырвался протяжный стон, когда его руки охватили налившуюся грудь, которая уже не умещалась в ладонях. Пальцы сжались, поочерёдно лаская и изучая, а сам он то приникал губами к ним, то отстранялся, любуясь. — Сюин, это же не картины, — прошептала, следя из-под опущенных ресниц за ним, за тем, как его завороженный взгляд, скользил по моей обнажённой коже, а кончики пальцев неспешно поглаживали чувствительные соски. — Это лучше. Их создала сама природа, и меняет их она тоже, — голос, низкий и тягучий, отдавался вибрацией где-то внутри, заставляя дыхание сбиваться, а мысли путаться. — Ты слишком много уделяешь им внимания… — тихо выдохнула, пытаясь унять нетерпение, растущее с каждым его прикосновением. Лишь хмыкнув в ответ, он продолжил начатое — теперь медленнее, нарочито неспешно, склонился ниже, едва коснувшись губами дрогнувшего живота, не забыв дать наставление ребёнку, чтобы он закрыл глаза, пока родители немного пошалят, чем заставил меня подавить смешок. А затем, будто испытывая терпение, оставил лёгкий укус на нежной коже бедра. — Люблю, когда ты сидишь, да ещё и с широко раздвинутыми ногами, — приглушённо-хрипло произнёс, одаривая ухмыляющимся взглядом снизу и вновь опускаясь, обхватывая ягодицы с двух сторон, притягивая к своему лицу ближе, касаясь раскалённым дыханием моей промежности. С жадностью Сюин следил, как я истекала, раскрываясь всё больше для него, затаив дыхание. Всё тело вздрогнуло, едва мокрый кончик языка скользнул по коже. Я не смогла сдержать тихий, нетерпеливый звук, а когда Сюин провёл им по складочкам, с губ сорвался уже протяжный, полный предвкушения стон. Он явно наслаждался этим — дразняще-медленным движением, нежной пыткой кончика языка, вытягивая из меня всё новые отклики. Мысли путались, дыхание сбилось, а в горле пересохло от жара, разливающегося по телу. И когда его шаловливые пальцы смело проникли внутрь лона, двигаясь в плавном, почти невыносимом ритме, я дёрнулась, приглушая крик. В тот же миг губы ловко захватили вершину, оставляя горячие, будоражащие касания, и тут же язык задвигался в безумном ритме, усиливая накал до предела… — Ты совсем не жалеешь меня, Сюин… — с трудом выдохнула, едва удерживая нити рассудка, в то время как его уверенные, умелые движения безжалостно стирали остатки контроля, заставляя тело предательски дрожать от нарастающего жара. Он не отвечал — лишь продолжал терзать самые чувствительные точки, провоцируя разные стоны, рвущиеся с губ, заставляя изгибаться навстречу, теряться в вихре ощущений. Веки дрогнули, дыхание сбилось окончательно, а последние крохи воли рассыпались… Его пальцы двигались, играя с лепестками, иногда они проникали в горячее лоно жены, а он припадал, посасывая и слизывая все её соки с вершины, наслаждаясь её вкусом. Его член стоял колом, разрываясь от желания, принося ему сладкие муки, когда Сюин ласкал в неторопливом ритме её клитор. Приходилось потираться о поверхность постели и ему, не сдерживаясь, ведь Лин так восхитительно мычала, а её бёдра ритмично двигались на встречу. — Кончи для меня, Лин, — потребовал он, надавливая и терзая её бугорок, вонзаясь языком в уже пульсирующее и сокращающееся лоно. Из глубины его груди вырывалось сдавленное рычание, смешиваясь с её прерывистыми всхлипами, пока пальцы уверенно вели к неизбежному пику, безжалостно играя на грани. Он чувствовал, как она теряется в буре ощущений, как тело, податливое и трепещущее, отвечает на каждое движение, а горячая дрожь прокатывается волнами, становясь всё сильнее, всё стремительнее. Самому сдерживаться становилось невыносимо. Напряжение пульсировало в жилах, жажда кипела в нём, клокотала, словно просыпающийся вулкан, который тщетно пытаются укротить водой — не затушить, не усмирить, лишь создать иллюзию контроля. Как же хотелось сорваться, раствориться в этом безумном, исступлённом желании, слиться с ней полностью, без остатка, забыв обо всём, кроме ощущения безраздельной близости…вбиваться вновь и вновь в податливое тело. Лин сорвалась громким стоном, всё ещё пытаясь себя контролировать, крепче сжав его волосы, она прижала его к себе, в себя. Он жадно припал к ней, чувствуя собственный триумф, испытывая невыносимую потребность оказаться внутри неё… Эта тяга пульсировала в жилах, обжигала кожу, требуя выхода. Страстная, губительная, она затопляла сознание, захватывая его в плен, стирая границы между разумом и инстинктами. И она полностью подчинилась, когда князь приблизился, обхватив её сзади руками, притягивая, проникая неспешными толчками, вот только изо всех сил сдерживая себя, потому что там была ещё одна жизнь, их жизнь — одна на двоих. Обещая себе, что после рождения малыша, он не будет её выпускать из своих объятий, удовлетворив все похотливые мечты. — Я буду иметь тебя каждый день, слышишь Лин, — прохрипел Сюин над ухом жены, прикусывая мочку, перенеся свои желания на её тело. Он сминал грудь, слыша протестующие вскрики, но не мог ничего с этим поделать, лишь впился сильнее в шею, оставляя багровый болезненный след, вдыхая запах, принадлежащий исключительно ей. — Ты наказана за нашу любовь, но только ты умеешь усмирять меня, — хрипло прошептал, погружаясь в сладкое безумие их близости. Даже в последнем порыве, его движения оставались размеренными, неспешными. Губы нашли её затылок, а затем зубы впились в нежную кожу — не больно, но властно, настойчиво, с неприкрытой собственнической жаждой. Этот укус был печатью, признанием, утверждением того, что в этот миг она принадлежала лишь ему. Всё ещё подрагивающее тело Сюина, излившееся внутрь лона, его горячее дыхание, и её приглушённый стон, сорвавшийся с губ — всё это было частью их безумной любви, где он правил, но она управляла его сердцем. * Долго лежали, утопая в тепле друг друга: я наслаждалась близостью мужа, а он лениво скользил ладонями по моей коже, оставляя лёгкие поцелуи на местах недавних меток. Его дыхание было ровным, тёплым, едва касалось тела, словно он пытался продлить этот миг. Чуть сдвинувшись, сильнее прижал к себе, позволяя моей ладони скользнуть по его лицу. Подушечки пальцев осторожно прошлись по щеке, едва ощутимо колючей от лёгкой щетины, задержались на резком изгибе скулы, спустились ниже — к губам, что ещё недавно дарили блаженство. — Лин… — выдохнул он едва слышно. Сердце сжалось от боли и от счастья. Я не ответила. Только глубже спряталась в его объятиях, ловя кожей стук сердца, которое билось в унисон с моим. * Наш сон длился недолго. Я очнулась от движения, приоткрывая глаза, увидела, как Сюин, полуобернувшись, застёгивает пояс. Вынырнув из-под тёплого покрывала, потянулась к нему, но он перехватил мои пальцы, склонившись, обнял, шепча на ухо: — Будь умницей, моя госпожа. В тот момент не хотелось знать, что он имеет в виду — было хорошо, и только это имело значение. Сюин ушёл в кабинет, а я, едва справившись с внезапной пустотой, окутанной утренней тишиной, поспешила проведать наложницу. Беда миновала, но её состояние по-прежнему внушало тревогу, и, глядя на осунувшееся лицо девушки, поймала себя на мысли, что сегодняшняя ночь принесла облегчение только мне одной. — Теперь это не ваша забота, госпожа. Когда позволит погода, вы отбудете в поместье Фан, — сухо произнёс евнух Ю, всем видом показывая своё негодование. Ши, исправно выполнявшая мои распоряжения, не произнесла ни слова. Лишь поджав губы, поклонилась и вышла. «Видать, сильно их обидела…» Я тяжело вздохнула. Мы давно уже стали одной семьёй, несмотря на разницу в статусе. Радость отъезда померкла, перед предстоящей разлукой с мужем. А когда позже мне сообщили, что он уехал надолго, не соизволив даже попрощаться, сердце сжалось от боли. Оправдывая в душе, всё равно не могла ни понять, ни простить бегства. — Джен, передай князю — он трус. Ненавижу его, — накипевшая злость несильно помогала от душевных ран, поэтому добавила: — И тебя тоже. Не хочу видеть вас обоих. Сидя в повозке, я прикрыла глаза, молча прокручивая на пальце обручальное кольцо. Тем временем Сюин со своей охраной пробирался по снежному лесу, пытаясь убежать — от тоски, проблем и обречённости —порываясь несколько раз возвратиться назад и не дать уехать своей единственной любви. Опять чувствуя, как разорвали его сердце, и немного затянувшаяся рана с новой болью начала кровоточить, принося неисцелимые муки. Но всякий раз лишь крепче сжимал поводья, зная, что иного выхода нет.

***

Звуки «Сяо» разлетались над хмурым, неприветливым лесом, наполняя застывший в снегах мир протяжной, тоскливой мелодией. В первые дорога к поместью Фан вызывала уныние и печаль, в первые за всё время поездки я не выглянула в окно, не желая видеть ни заснеженные ветви, ни молчаливые силуэты елей, ни серое, безрадостное небо. Ши сидела напротив, безмолвная, словно призрак — ни одного слова, ни единого движения, даже дыхание казалось приглушённым. Колёса со скрипом замерли у входа, но мы всё так же оставались погружёнными в свои мысли, пока не раздался звонкий детский голосок, моментально разорвавший эту удушающую тишину. — Матушка, мы вас заждались! Я так скучал по вам и по отцу! Вот оно — счастье, которое никогда не предаст, единственная любовь, в которой не может быть лжи. Чистые, ясные глаза Менгьяо, полные восторга и нетерпения, смотрели на меня с нежностью, с той самой искренностью, что бывает лишь в детстве. Только оно дарит нам такую беззаботность, такую светлую, ни с чем не сравнимую радость. Кашлянув, дядя напомнил строгим голосом, не терпящим возражений: — Вы, молодой господин, старший сын князя. Ведите себя подобающе. Менгьяо мигом замер, вытянулся и, как полагается, склонил голову, чётко произнося: — Приветствую, Ваше Высочество. Надеюсь, дорога вас не утомила. Мне не нужно было слов — ребёнок стремится обнять меня, прижаться, ощутить тепло, но долг и строгие правила удерживают его, заставляя замереть в нерешительности. Я не колебалась, присела, расправив руки, так, чтобы сын не почувствовал моего увеличившегося живота, и в тот же миг он бросился в объятия, задыхаясь от эмоций и зарываясь лицом в плечо. Дядя только покачал головой, явно не собираясь пускать ко мне больше никого. Джи и Зиан, стоявшие чуть поодаль, расстроенно переглянулись — мы так давно не виделись, так долго ждали этой встречи, а теперь эти дурацкие условности не позволяли даже короткого прикосновения, даже простого дружеского поцелуя. Несмотря на всё это, было самое прекрасное ощущение в мире — знать, что есть те, кто тебя любит, кто любил и будет любить, и есть место, куда ты всегда можешь вернуться. Сухая, покрытая морщинами мужская ладонь, мягко накрыла мою. — Я рад тебя видеть, дочка. * Когда улеглись первые бурные эмоции, и я осталась наедине со старшими из семейства Фан, дядя, не спеша, присел на край кровати, наблюдая за тем, как тётя хлопочет вокруг, пичкая меня различными снадобьями, пытаясь успокоить мои нервы. — Лин, не стоит знать никому о твоём положении, — произнёс господин Фан, осторожно передавая очередную баночку с настоем. — Чем меньше людей в это посвящены, тем лучше. И князь настаивал… Они не догадывались о наших натянутых отношениях с мужем, и последняя фраза всколыхнула успокоившиеся нервы с новой силой. — Князь остался в столице, и не ему решать, с кем мне общаться и что говорить, — ответила, чувствуя, как в груди встаёт жар. — И Джи, и Зиан — для меня самые близкие люди. Я не хочу от них скрывать. Мой малыш будет здесь расти, и они заменят ему родителей. Не смей на меня так смотреть. Той наивной дурочки уже давно нет… я немаленькая. И ты прав, теперь я принцесса. Так ведите себя подобающе и вы тоже, господин Фан, а не только мой сын. Впервые он увидел в ней другую Лин, совсем не ту, которую с такой любовью растил, мечтая подарить наилучшую жизнь, оберегая от тревог и страданий. Теперь перед ним стояла женщина, в глазах которой отражались переживания, разочарования и тяжесть принятых решений. «Сколько же боли в тебе, моё драгоценное дитя…» — думал с горечью, не нуждаясь в словах, чтобы понять, какие бури разрывают душу племянницы. Всё читалось в её взгляде, в застывшей на губах горькой усмешке, в сжатых пальцах, которыми она словно пыталась удержать своё самообладание. Я поднялась, ни на кого не глядя, и, не сказав больше ни слова, вышла. С каждым шагом всё сильнее корила себя за сказанные в запальчивости слова, за то, что снова не смогла сдержать накопившееся в душе, обрушивая свои проблемы потоком на самых близких. Направляясь к Зиану, пыталась убедить себя, что встреча с ним принесёт облегчение, что в его присутствии, наполненном теплом и спокойствием, удастся найти хотя бы каплю утешения. Но, замерев у порога, вдруг ощутила, как всё мужество, собранное в кулак, стремительно тает, словно тонкая сосулька под первыми весенними лучами солнца. Из-за двери доносился детский смех — звонкий, счастливый, чистый. Второй брат, окружённый этой шумной, радостной компанией, беззаветно отдавал им свою любовь и заботу. И мне подумалось: «Он полностью схож с дядей, даже характером». Не хотелось нарушать счастливые минуты своим появлением и взваливать свою грусть на их плечи. Зачем лишний раз напоминать о боли, если можно хотя бы на мгновение оставить её за дверью? Повернув обратно, я тихо побрела в сторону кухни. Найдя там старших, выждала, пока слуги покинут помещение, и, не смея на них смотреть, с трудом заговорила: — Простите за моё неподобающее поведение, — голос прозвучал тише, чем хотелось бы, но твёрже, чем ожидала. — Ты, как всегда прав, отец. И, полагаю, не собираешься оставить меня здесь. Они ведь не слепые… Скоро заметят моё положение. Встав, дядя подошёл ближе, обнял, нежно провёл рукой по голове, словно пытался загладить невидимые раны, оставленные жизнью. Всё-таки я всегда останусь для него той самой маленькой девочкой Лин — его малышкой со стриженными, торчащими во все стороны волосами, похожей на проворного, озорного юнца, который вечно сбивал с ног слуг и с мальчишеским задором бросался в омут любых приключений. — Мы хотели, чтобы ты осталась подольше, побыла с сыном. У тебя ещё есть время. — Нет, — произнесла твёрдо, без колебаний. — Завтра же отправляй меня дальше. * Тяжело было объяснить всем, почему я так быстро уезжаю… Опять «подлечиться». Во мне эти слова вызывали лишь истерический смех. Какой же жалкой я казалась в глазах окружающих — поблёкшая, больная моль, неспособная больше подарить наследников Великому князю Ли. Возле Джи стояли трое её детей, а четвёртого, самого маленького, Зиан держал на руках, покачивая в такт своим неспешным словам. Брат наклонился, мягко коснулся моих щёк губами, прощаясь, понимая… всё не так просто, как кажется. Но задавать лишние вопросы у нас не было принято с детства — если больно, держи внутри, сцепив зубы; если трудно, молчи и борись; если хочешь помочь, просто будь рядом. Позади стояли приёмыши — девочка Зэн, из нескладного ребёнка превращавшаяся в настоящую красавицу, и Вэнь, высокий, сдержанный юноша, в свои шестнадцать лет уже взявший на себя роль защитника моего сына, став для него и стражем, и верным другом. Обводя взглядом всех, я улыбнулась. Больше всего успокаивало личико Менгьяо. Он, увидев ненадолго мать, не задавал вопросов, не подозревал ни о чём — просто светился радостью, счастливый остаться в шумной, тёплой компании. Когда повозка тронулась, махнула рукой, стараясь запомнить их лица, пока они не скрылись в пелене морозного воздуха. Ещё долго слышались звонкие голоса детей, их смех, перекрикивания. «И опять одна», но теперь мне не было так тяжело, ведь там царила любовь и кипела жизнь, и я знала — у Менгьяо всегда будет дом, наполненный теплом и заботой. **    В часе езды, на холме, окружённом красивым бамбуковым забором, виднелись небольшие дома. За ними, ещё дремлющий под пушистым покровом, возвышался сад, укутанный в тонкую изморозь. Дальше, насколько хватало взгляда, простирались луга и поля, покрытые белым инеем, будто сама зима ласково провела по ним своей холодной кистью. Зайдя во двор с завитыми, аккуратно вымощенными дорожками, не могла не отметить, что постройки совсем новые: свежий запах дерева, отсутствие следов времени на стенах и крыше — всё это говорило о недавнем возведении. Внутри комнат ощущался тот же дух новизны: продуманное убранство, мебель, расставленная с явной тщательностью, отсутствие лишних деталей, но в то же время — уют, будто кто-то позаботился о том, чтобы место не выглядело слишком безжизненным. Гоня от себя тепло, которое, несмотря на всё, начинало прокрадываться в сердце, повернулась к стражам, вопросительно вскинув бровь: — Кто здесь раньше жил? — Всё построено по приказу князя, моя госпожа, — ответил один из охранников, по-военному чётко. — Вам придётся обходиться нашей помощью. Кроме вашей служанки и господина Фана никто не смеет входить сюда. Юноши, стоявшие передо мной, были молоды, скорее всего, отобранные Джэном специально для охраны. Они же, по сути, становились не только моей защитой, но и слугами, а возможно, и надзирателями до родов. Все домашние хлопоты теперь ложились лишь на наши плечи с Ши, и, судя по её растерянному взгляду, она не представляла, как мы справимся со всем предстоящим. Меня же больше раздражало близкое соседство с мужчинами. Не осознавая до конца грозящей опасности, совсем не придавала значения, что может случиться, если кто-то из заинтересованных людей прознает о моём пребывании здесь, последствия могут оказаться непредсказуемыми. Мне не была известна правда о том, что произошло в нашем столичном поместье, и я не догадывалась, скольким людям не даёт покоя само моё существование. * Наложнице Сон, с её амбициями. Рождённая от случайной похотливой связи своего отца к одной из женщин, лишь на короткое время ставшей его утехой, она никогда не знала родительской любви. Позже, уже взрослея, узнала правду: её мать, будучи на сносях, шантажом вынудила левого министра взять её в наложницы. Была ли Сон действительно его дочерью — оставалось тайной, о которой предпочитали не говорить вслух. Законная супруга министра не признавала девочку, а вместе с ней и её мать, обрекая обеих на жалкое существование в тени. Отец вспомнил о ней лишь тогда, когда появилась необходимость породниться с князем. Его любимую дочь, Чен Ки, по приказу Императора выдали замуж, разрушив надежды на блестящее будущее при дворе. Сестра, которая прежде презирала Сон, вдруг стала приветливой, зазывала в гости, расщедрилась на дорогие наряды и щедрые дары. Но за всей этой показной заботой крылась лишь месть. В далёкой провинции Чен Ки, не скрывая досады, с упоением вливала в уши сестры свои обиды, затаенные горести и неутихающий гнев. Она до сих пор не простила Сюину унижения, ведь делала всё, даже больше, чтобы стать его законной супругой. В пылу злости, забыв, кому жалуется, проговорилась о сокровенном, однако, спохватившись, замолкала, а лицо её вспыхивало — то ли от гнева, то ли от стыда, что давало повод для размышления: какие же услады дарила Ки будучи девственницей? И наконец, сама Сон произвела на всех этих напыщенных родственников впечатление. Именно её выбрали в наложницы, а не Чен Ки, и пусть не великое, но всё же место при князе она заняла. Она, мечтающая о славе и богатстве, о том, как все преклонятся перед ней, теперь терпела крах и унижение в любви. Не будучи дурой, Сон мгновенно уловила различие между отношением князя к ней и главной госпожой. Ревность и зависть раздирала душу. Наложница была согласна на всё, лишь бы занять место в сердце хозяина. «Красива, молода, умна и хитра, он не устоит перед моими чарами». Наложнице Тин, играющей роль бесцветной бабочки. Она не стремилась привлекать лишнего внимания, хотя помнила, кто её дядя, и потому знала: у неё есть козыри. Не стала слушать наставление двоюродной сестры Цуй Бию, видя, что та однажды «примеряв себе корону», надумав стать женой князя, да так и забыла её снять. Нет, Тин надеялась на свой ум и на ум дяди — министра наказаний. Он коротко и чётко изложил ей всё, что нужно знать и делать. «Главное — избавиться от госпожи. Она наше препятствие», — внушал тот, а она слушала, внимая и учась. Так впервые девушка увидела пятого принца, — того самого, что с нескрываемым восхищением смотрел на супругу князя. Уже тогда, не зная эту женщину, Тин ненавидела её. Ведь не князя она хотела бы назвать своим мужем, а Вэя, который был моложе, тоже богат, красив, и, что важнее всего, рядом с ним ей не пришлось бы терпеть присутствие ненавистной незнакомки. В один из дней пятый принц грубо прервал иллюзию Тин, приказав сосредоточиться на князе. Так, после заключения брака, в столичное поместье она отправилась не одна: вместе с ней были надёжные служанки, которым было велено служить не столько ей, сколько тем, кто стоял за её спиной. Более того, в доме уже находились люди, преданные Вэю. Понимая, что её попросту используют, Тин подчинялась своему холодному расчёту. Порой, чтобы не вызывать подозрений у союзников, оставляя записки в условленном месте.   Императрице — завистливой женщине. Предательство чистых чувств в далёкой юности принесло ей свои плоды. Теперь у неё было почти всё. Именно это «почти» не давало наслаждаться остальным, ведь единственный мужчина её мечтаний дарил свою любовь другой. Пейжи, оставаясь неудовлетворённой ни в интимной, ни в духовной близости, с нескрываемым раздражением слушала слухи, вспыхивающие то тут, то там, о семейной жизни Сюина. Перед глазами вставала отчётливая картина… Усыпанный лепестками пол, на котором, склоняясь, стоят две фигуры: одна — хрупкая, словно цветок, другая — несгибаемая скала, притягивающая взоры всех женщин. Никогда и ничего князь не просил у Императора, кроме неё — своей нынешней супруги. С какой же несносной болью Императрице приходилось приветствовать их каждый раз, когда взгляды её любимых мужчин — и Шиминя, и Сюина — были обращены к этой низкопробной мерзавке. Она мечтала задушить жену князя собственными руками, лишь бы увидеть страдание этих двух влюблённых дураков. Всеми правдами и неправдами выуживая нужную информацию, в конце концов, Пейжи нашла нужного человека для осуществления своей мечты. И кто бы мог подумать… им оказался глупый, влюблённый мальчик. «Ах, пятый принц, тебя тоже околдовали. Бедное, бедное дитя… Разве ты не знал? Она опоила князя приворотным зельем и пыталась провернуть такое же самое с Императором», — мурлыкала она Вэю за чаепитием, даже не подозревая, что сама угодила в хитро сплетённые сети. Но паук здесь точно не она. И главное — пятому принцу, брату князя по отцовской крови. Воспылав когда-то, в юности, казалось бы, искренними чувствами, сейчас Вэй ненавидел всем сердцем и Сюина, и ту, что стала объектом его невообразимой похоти. Он не мог ни забыть, ни тем более простить предательства второго брата. Был уверен: князь воспользовался его наивностью, отобрав единственную любовь всей жизни. А она? Та, кем принц восхищался, кого боготворил, выбрала не его, а Сюина. Вэй одним лишь взглядом мог определить заинтересованность мужчин в ней. Он видел и осознавал ту магическую силу притяжения, таящуюся в этой женщине. Даже евнух Го, кого боялись и уважали все во дворце, казался заворожен ею. А бедный Чен Тао упустивший её из своих рук, и сколько ещё тех, о ком он не знает? «Искусительница и обольстительница, ты виновна в моих муках», — шептал, погружаясь в лихорадочные фантазии, вырисовывая в голове непристойные картины. В конце концов Вэй хотел овладеть ею. Однако и это не удалось, лишь поставило пятого принца в ещё больше ужасающее положение, осрамив и нанеся «членовредительство» в самом буквальном смысле. О, именно тогда в его воспалённом мозгу и зародился безумный план: она не должна жить. Любя, он сохранит лишь прекрасные воспоминания — те, где её нежная рука проводила по набухшему мужскому желанию. Позже, содрогаясь в агонии и проклиная её, ощущая, как пах охвачен адским огнём боли, он поклялся отомстить всем, кто стал причиной его унижения. А когда узнал, что из-за неё его подстроенное отравление Императора провалилось, пришёл в неистовство. Завыл, в бешенстве едва не убил собственных евнухов. Тогда-то и пришлось выдумывать нелепую историю про пчелу, залетевшую в расстёгнутые штаны. Апогеем всех неудач стало сорвавшееся убийство Лин, женщины, которую он одновременно ненавидел и боготворил. «Неужели она действительно необыкновенное существо — фея, явившаяся под сводом леса? Или, быть может, хитрая лисица с девятью хвостами?» Доводя такими мыслями себя до исступления Вэй, врывался в покои своих наложниц, предаваясь разврату — лишь бы заглушить преследующие его день и ночь образы. Заметая следы, чтобы никто не смог обвинить его в причастности к пожару, он без колебаний приказал убить всех, кто принимал в этом участие. Никаких свидетелей, никаких улик. Но, увидев породистого жеребца, украденного из дома той, кого желал всей душой, вдруг замер. Рука дрогнула. «Я тебе завидую. На тебе она скакала, касаясь самыми потаёнными местами. Как прекрасна она в седле — с гордой осанкой. А когда несётся на встречу ветру, смеясь…» Вэй стоял, поглаживая спину Облака, подолгу разговаривая с жеребцом. Оставив скакуна в своей конюшне, он понимал, что это служит доказательством его вины. Обещая лишить бедное, неповинное животное жизни… завтра. * Наверное, среди тех, кто желал моей погибели, были и другие, о ком я даже не подозревала. Кто-то мечтает узнать, что о нём думают; кто-то — о своём будущем, при этом не постигая трагизма своих желаний. Меня же волновали вещи куда более приземлённые: чем накормить всех, где достать всё необходимое и хватит ли запасов до следующего привоза. С удивлением мы с Ши обнаружили всё нужное. Раз в неделю дядя, сопровождаемый госпожой Фан, привозил припасы. Ей, всегда окружённой бесконечной суетой, было приятно провести время в тишине, подальше от гомона детей и повседневных хлопот. Теперь она с радостью проводила время со мной, а не с Джи, увлечённо возясь на кухне и с ностальгией вспоминая прошлые годы. — Если Зиан попробует ещё раз оплодотворить мою дочь, я собственноручно сделаю из него евнуха, — заявила она, энергично перемешивая что-то в глиняной миске. — Ладно уж она дура, но он-то, вменяемый мужчина! Зачем им столько детей? Дядя, обнимая её за плечи, мягко вздохнул и, не скрывая улыбки, принялся распыляться в комплиментах, твердя, что у каждого своё представление о счастье. Тем временем тётя не унималась: — Самый умный здесь, конечно, вы, мой господин… Да ещё князь! Она взглянула на меня, многозначительно прищурившись. — Да-да, не смотри так, Лан-Лин. Если бы не обстоятельства, вы с ним были бы идеальной парой. — В твоих глазах, — спокойно добавил дядя, отставляя пиалу с чаем. — Ведь все считают принцессу бесплодной, не понимая, что усладу женщине приносит тот же процесс, что и мужчине, а не дети. — Вот и расскажи об этом твоему наследнику, — подытожила тётя, стряхнув муку с ладоней. Я с улыбкой наблюдала за их добродушной перепалкой, неторопливо очищая овощи. Лёгкое тепло разлилось в груди — спокойствие, уют, чувство защищённости. «Моя жизнь действительно прекрасна», — подумала я, вдруг ощутив шевеленье малыша. Они тут же заметили, как изменилось моё выражение, и настороженно переглянулись. — Уже скоро, — тихо, с уверенностью сказала тётя, кладя тёплую ладонь мне на живот. — Всё пройдёт хорошо, я в этом уверена. Она ласково погладила округлившийся живот, потом, улыбнувшись, добавила: — Ты уж постарайся, малыш, а то дед больше всех переживает. Не доводи его до облысения, хоть у него уже седина, при всём при этом он остаётся красавцем. Довольный похвалой дядя лишь прокашлялся, любовно поглядывая на свою жену. *   Всё давно было приготовлено к появлению ребёнка. Я почему-то не переживала, в душе воцарилась странная пустота. За эти долгие месяцы Сюин ни разу не навестил нас, поэтому я тоже запретила себе думать о нём, вычеркнув на время из жизни. Иногда, глаза Ши не могли скрыть правды, таящейся у меня внутри. В такие моменты я не выдерживала, прогоняла её из комнаты, чтобы остаться наедине с мыслями. Растирала душистые травы, изучала новые рецепты, тихо разговаривала с малышом — точнее, с малышкой, в этом я не сомневалась. Это было не столько предчувствие, сколько результат наблюдений: беременность протекала иначе, чем первая. Рисовать я не могла, причём даже смотреть на кисть и бумагу — одно только осознание, что рука может дрогнуть и вывести несколько строк мужу, пугало до озноба. * Снаружи тем временем пробуждалась весна. Птицы, разогретые солнцем, весело выводили свои трели, принявшись вить гнёзда. Деревья, стряхнув оцепенение, расцветали в нежной зелени. Я, прислушиваясь к этим звукам жизни, слабо улыбалась.   — Ты появишься в хорошее время, — шепнула малышу, ощущая лёгкое движение под сердцем. Весна принесла долгожданное облегчение после тянувшейся, как для меня, бесконечной зимы. Убираясь после ужина, я бормотала себе под нос, вытирая столешницу: — Завтра день рождение Сюина. Давай сделаем папе подарок и родимся. Тоскливый, чуть сдавленный вздох сорвался с губ Ши. Она тут же отвела взгляд, но сожаление уже отразилось в её лице. — Простите, моя госпожа… — Всё нормально, — пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Думаю, он редко вспоминает о нас. У него ближайшее время должны появиться законные наследники. Завтра будет праздник и веселье. — Кто же его приготовит, вас же нет… — понимая, ляпнула совсем лишние, служанка закрыла рот руками. Меня тоже интересовала данная, не малозначительная деталь: кто занял моё место? Снаружи быстро сгущались сумерки, и вскоре в темноте раздались возбужденные мужские голоса, смех, стук копыт. Я нахмурилась. — Ши, разве дядя должен приехать? Уже поздно… Набросив на плечи тёплую шаль, поспешно вышла во двор, плохо понимая в происходящем. Ворота уже распахнулись, впуская гостей: дядя с тётей шагали первыми, за ними следовало несколько незнакомых вооружённых людей. И ещё кто-то… Казалось, будто опустившаяся темнота играет со мной в злую шутку. Фигура в доспехах, знакомый силуэт… Сюин. Он остановился, заметив меня, а я застыла, не в силах сделать ни шага. Мы смотрели друг на друга сквозь струи моросящего дождя, который, становился всё сильнее. Мир вокруг размывался, превращаясь в неясные тени — существовали только мы двое. Одним своим появлением он будто сгустил воздух вокруг меня, и в груди мгновенно стало тесно — сотни невидимых цепей сдавили лёгкие, не позволяя сделать вдох. Сердце сбилось с ритма, а в горле застрял комок, не давая нормально дышать. Лёгкая дрожь пробежала по телу, в голове воцарился хаос — мысли метались, сталкиваясь друг с другом, пока одно-единственное осознание не впилось в разум: его взгляд разрывал меня на части, оживляя всё ту же никуда не исчезнувшую любовь. Но сквозь этот безумный вихрь воспоминаний ясно проступали мои слёзы в одиночестве, невыносимая боль и долгие ночи, проведённые в пустоте. — Дочка, поприветствуй мужа. Ну же, Лин, — раздался голос дяди, и его лёгкий, настойчивый толчок вывел меня из оцепенения. Склониться в поклоне оказалось непросто: выпирающий живот делал движения неуклюжими. Князь шагнул вперёд, намереваясь остановить меня, касаясь ледяных, огрубевших рук своими. Одёрнув их, будто бы меня обожгло огнём, я спрятала за спину, но тут разошедшаяся шаль открыла мой живот. Сюин не сводил глаз с растерянного лица, затем, едва заметно сжав губы, протянул руку и положил её на мой живот. Под его теплом ребёнок зашевелился, вызвав улыбку отца. — Ты не забыл, малыш… Ты так вырос, — выдохнул он едва слышно. Отбросив его руку, я резко отвернулась, торопясь скрыться в доме. Дядя, встретив меня укоризненным взглядом, лишь вздохнул, ничего не сказав. За мной же последовал и Сюин. Хоть и не могла полностью успокоиться, всё же твёрдым, немного дрожащим голосом воспитанной принцессы произнесла: — Что привело Вас сюда, князь? Мой вопрос, холодный и нерасполагающий к нежностям, на мгновение исказил его лицо. Лишь краткий миг — и вот уже передо мной вновь стоял человек, научившийся скрывать чувства за непроницаемой маской. Он понял: причинённую боль невозможно исцелить за один короткий час. Любое необдуманное слово только усилит страдания, а значит, лучше говорить прямо. — Принесите отвар, приготовленный госпожой Фан, и оставьте нас, господин Фан, мне необходимо поговорить с Её Высочеством, — произнёс Сюин ровно, будто отдавая военный приказ. Я не сдержала короткий, язвительный смешок, потому что все чувства, моего горячо любимого мужа, были вложены в титул. Не — Лин, не — жена, не — мать его ребёнка, а «Её Высочество». Это означало одно: предстоял серьёзный, неприятный разговор. За все годы я, улавливая малейшее колебания его настроения, сейчас же передо мной стоял чужой человек. Загнанные в пыльный угол памяти черты лица всплывали в сознании, сравнивая с оригиналом. За эти четыре месяца Сюин изменился, став более зрелым, более властным, всё больше схожим на Шиминя — того, чья воля была несгибаемой, а взгляд непроницаемым. Как же я желала, чтобы он, раскрыв свои объятия, прижал к себе, прогнал этот гнетущий холод. Столько хотелось сказать, ещё больше — спросить. Но губы не слушались, ноги будто приросли к полу. Ши вошла бесшумно, неслышно всунув в мои руки пиалу с отваром. Под пристальным взглядом мужа машинально поднесла её к губам, осушив до дна. И в тот же миг почувствовала что-то… незнакомое. Горло сжалось. Во рту остался привкус, которого быть не должно. — Что ты мне дала?! — голос сорвался на крик, пока я с ужасом смотрела на опустевшую посуду. Ши замерла, бледнея, и тихо ответила: — То, что приказала госпожа Фан… Я рванулась к дверям, однако сильные пальцы сомкнулись на запястье, перехватывая движение. Сюин, не говоря ни слова, подтолкнул меня обратно, вынуждая опуститься на край кровати. — Сядь, мне нужно тебе всё рассказать. Что-то в его голосе — глухом, серьёзном, решительном — заставило меня замереть. Не знаю почему, приготовилась к худшему. Произнесённые им слова сливались в глухой шум: наложницы, дети, долг, обязанности… В каком-то забытьи я вслушивалась в них, не совсем понимая смысл, и всё же отчаянно чего-то ожидая. Чего — даже сама не знала. — Лин, почему ты молчишь? Едва уловимая дрожь прошла по моей спине. Имя, произнесённое мужем, выдернуло меня из ступора. Я медленно подняла глаза, чувствуя, как их наполняет пустота, и тихо ответила: — Нет нужды говорить… и так ясно. Нужно быстрее родить. Хорошо. — Повтори услышанное, — в его голосе скользнул приказ. Взгляд тёмных глаз не отпускал, изучая меня, словно что-то проверяя. Моргнув, понимая, что не могу вспомнить ни единого его слова. Вместо этого губы повторили вопрос, который с самого начала сидел в моей голове: — Зачем Вы сюда приехали, князь? Ведь завтра у Вас праздник. Я не желала слышать о наложницах, о детях, которые не мои. — Раздевайся. — Что? — оторопело посмотрела на него, не в силах уловить смысл. У меня возникло ощущение разговора двух иностранцев, совсем не понимающих друг друга. Сюин не отвечал на мои вопросы, а я не слышала его. — Ты так быстрее родишь. Проверенный способ. — И на ком Вы его уже проверили? — Не удержалась я. — На тебе, в прошлый раз, — спокойно ответив, начиная осторожно освобождать от простой одежды. Он двигался неспешно, почти бережно, будто держал в ладонях хрупкую фарфоровую вазу. Эти прикосновения были еле ощутимыми, лёгкими, как ветерок в знойный день, и оттого пугающими. Я не могла отвести взгляда от его лица, словно зачарованная. Вся воля растворилась в этом дурмане, в смутном, тягучем ощущении близости. И только всплеск ноющей боли внизу живота прорвал наваждение. Тёплая ладонь на коже заставила очнуться. — Не смейте ко мне касаться, князь! — дрожащим голосом бросила я, с трудом подавляя нарастающую панику. — У нас с малышкой достаточно времени для рождения. Он замер, а в глубине глаз промелькнуло что-то неуловимое — насмешка или сожаление? Тонкие губы дрогнули, но в улыбке было больше горечи, чем иронии. — Я так и понял… Ты совсем не слышала моего разговора, — сдержанно произнёс Сюин, по-прежнему глядя на меня с той самой отстранённой, холодной нежностью, от которой когда-то замирало сердце. — Я очень рад, если это дочь, однако она нужна сегодня, максимум завтра. Я заберу дитя с собой в столицу. Он или она будет родившимся близнецом — ребёнком одной из наложниц и получит мою фамилию, титулы, став наследником на ровне с другими. В поместье начались роды, уверен, что уже у обеих наложниц. В груди что-то сжалось так сильно, что не хватило воздуха, хотя на лице вспыхнула широкая, почти истерическая улыбка. Сидя на кровати, я разразилась смехом, чувствуя, как от напряжения скручивает живот, но остановиться не могла. Сюин, зная меня лучше всех, понимал — это только первая реакция, дальше будет хуже. — Ваше Высочество, — начала говорить через смех, набежавшие слёзы, чувствуя, как в голосе рождается глухая, обречённая ярость, — это маленький человечек, а не рисовые пирожки, которые можно испечь по первому требованию! А я-то, дура, считала, муж, соскучившись, приехал отпраздновать с нами свой день рождения. Мечтала подарить тебе ребёнка в этот день, оказывается, ты сам забираешь своё, наплевав на меня. Так возьми его сейчас! Давай! Разрежь этот живот, ведь он треснет, словно спелый арбуз, если поторопить события. Тебе ведь не нужна жена, правда? Ведь я выполнила свой долг, а дома ещё куча таких. Ну же… смелее, и он станет Вашем, Господин, и одной из наложниц. Ещё мгновение, и воздух вокруг сгустился до предела. До того, как успела отшатнуться, Сюин схватил меня за шею, крепко удерживая дрожащими пальцами, и прежде, чем вырвался очередной гневный выкрик, накрыл губы поцелуем — жёстким, требовательным, пронизанным той самой силой, которую я любила и ненавидела одновременно. Я перестала сопротивляться почти сразу, не отвечая, не желая чувствовать его прикосновений, просто позволяя этому мгновению пройти. Впрочем, он сам отпустил меня первым, отстраняясь медленно, словно давая возможность осознать сказанное. Взглядом скользнул по моему лицу, а затем задержался на глазах, в которых сейчас отражалось безумие — безумие любви, ненависти, отчаяния, предательства, боли. — Лин, пойми, — голос прозвучал удивительно мягко, почти умоляюще, — это лучший выход. В сложившейся ситуации так будет правильно. Он не будет безродным, получит имя, титул, все права моей семьи. Он будет моим законным ребёнком. — Но не моим, — прошептала я, стиснув зубы, чувствуя, как в горле распускается горький комок. — Ребёнок наложницы! Но не мой! — Оставь ты его здесь, — Сюин не отступал, сверкая глазами. — Он окажется одиноким подкидышем. — Я сама его воспитаю. — Сама?! Ну уж нет. Он резко повернулся к двери, его рука сжалась в кулак, а затем разжалась, будто сдерживал ярость. — Госпожа Фан! — выкрикнул, и тётя зашла почти мгновенно, словно уже стояла за порогом, ожидая этого зова. Всё так же не сводя с меня пристального взгляда, он приказал, чеканя каждое слово, как окончательный приговор: — Делайте всё, чтобы ребёнок родился к утру. — Это не от моей воли зависит, Ваше Высочество, — сдержанно ответила она, с едва уловимой сталью в голосе. — Значит… от моей, — проговорил глухо, а в глазах мелькнула тень решимости. — Тогда я сам ей помогу. Сжавшись, я ощущала, как внутри поднимается ледяной ужас, мешая дышать, заставляя сердце колотиться так сильно, что, казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Его пальцы, удерживающие меня, сомкнулись ещё крепче, не давая вырваться, а свободная рука потянулась к застёжке одежды. — Подождите, князь! — встрепенулась тётя, наблюдая за разыгравшейся перед её глазами драмой и заметив, как я, сгорбившись от пронзительной боли, схватилась за живот. — Уверена, в этом не будет необходимости… У неё отошли воды, начинаются схватки. На миг в глазах Сюина промелькнуло облегчение, и, с тяжестью выдохнув, он бросился из комнаты прочь. Дождь хлестал по земле, крупными каплями стекая по крышам, несмотря на это, он шагнул во двор, подставляя лицо непогоде, холодные струи тут же облепили его. Стража, стоявшая неподалёку, напряжённо переглянулась. Эти десять парней, видевшие князя при любых обстоятельствах — в битвах, на военных советах, в часы гнева и триумфа — сейчас молча наблюдали за тем, как их Господин в одиночестве стоял под дождём, вцепившись пальцами в виски, будто пытаясь удержать разрывающее голову чувство. Они догадывались о том, что происходит, но не им было судить, не им было поддерживать или осуждать. Их долг — защищать, их долг — подчиняться. И всё же… в глазах каждого читалось молчаливое сожаление, оттенок горечи от той несправедливости, что разворачивалась у них на глазах. Оставшись с тётей, которая вместе с Ши суетилась, приготавливая всё необходимое, я расхаживала из угла в угол, злясь, теряя последние крупицы терпения, чувствуя, как всё внутри клокочет от ярости, беспомощности и боли, которая нарастала с каждой минутой. — Тебе следует лечь, собраться с силами и подарить новую жизнь — тётя спокойно, и в то же время твёрдо положила руку мне на плечо, пытаясь усадить на постель. — Кому? — злобно усмехнулась, не глядя ей в глаза. — Одной из наложниц? Нет, пусть я умру вместе с ребёнком. Так точно он останется моим. — С ума совсем выжила?! — прогремел вдруг знакомый голос, заставляя вздрогнуть. Я резко повернулась. В дверях стоял дядя. Лицо было суровым, в складках бровей затаилась тень раздражения, однако в глубине глаз плескалась тревога. — Все говорили, что тебя мало пороли, — продолжил он с холодной прямотой. — Вот сейчас я с ними согласен. Дочка, это действительно лучший выход, а ты… собственница, эгоистка, думаешь только за себя. Боль в животе пока не была нестерпимой, схватки длились недолго, и у меня оставались силы на скандал — последнее, что я могла сделать в этой битве за своё дитя… Хотя нет, ещё одну глупость мне всё-таки удалось совершить. — Вы все меня предали! Ты знал о планах князя и молчал, боясь моей реакции. Ты, тётя, напоила какой-то гадостью, вызвав преждевременные роды. А ты, Ши… Ненавижу всех вас! — Я кинулась к открытому окну, выставляя руки перед собой, будто собиралась прыгнуть в воду, как когда-то со скалы. Служанка бросилась наперерез, заслоняя собой проём, и, столкнувшись с ней, я отлетела к стене. Ши, потеряв равновесие, выпадала в окно, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Князь, услышавший крик и вбежавший в комнату в последний момент, успел схватить её за ноги. Жизнь Ши была вне опасности, в отличие от малыша, но падение наверняка обернулось бы увечьями. Притихнув на полу, наблюдала, чем закончились мои сцены. Посеревший от ужаса, Сюин поставил перепуганную до смерти девушку на ноги, затем шагнул ко мне, поднял и отнёс на кровать. Тётя, с дрожащими руками ощупывала меня, приходя к выводу, что кроме удара, пришедшегося на плечо, я не пострадала. Дядя, не проронив ни слова, вышел на улицу. Ничего теперь не нарушало нависшую тишину, едва было слышно шуршащий дождь за окном, да мои стоны от боли. Муж, сидящий рядом, нежно проводил ладонью по моему плечу. — Сделайте одолжение, уйдите, князь, — прошипела я сквозь зубы. — Скоро Вы получите желаемое… Как же я вас всех ненавижу. * Малышка родилась с рассветом, оглашая поместье звонким криком. Дождь прекратился, и первые лучи солнца скользнули по её крошечной, волосатой головке. Держа в руках этот кряхтящий комочек, Сюин прошептал: — Ну здравствуй, красотка… Прости, что тебе достались такие ненормальные родители. Казалось, будто бы она, смирившись с неминуемым, закрыв глазки, уснула, посасывая кулачок. Никто ещё не мог поверить, что после столь бурного вечера девочка так быстро появилась на свет. Пока меня приводили в порядок, я пристально смотрела на тётю. — Дай мне сонные порошок, пока я не натворила большей беды. Не пускай их сюда, покуда не усну. — Лин, если господин, да и князь узнают… Она осеклась, и помедлив долю секунды, высыпала содержимое прямо мне в рот. Закрыв глаза, даже не ощутила, как моё усталое тело мгновенно погрузилось в сон. *      Когда Сюин зашёл в комнату, жена мирно спала. Дядя же, встретившись взглядом с госпожой Фан, отвёл глаза и тихо сказал: — Лин так и не посмотрела на дочь. — Это к лучшему. Я заберу с собой Ши, через время она вернётся ухаживать за госпожой. Как только жене станет лучше, отправьте её домой. Стражи уедут со мной, как и договаривались. Теперь принцессу будут охранять ваши люди. Если что-нибудь понадобится… — Не переживайте, Ваше Высочество. Её молодое тело быстро восстановится, а вот душа… — Дядя на миг задумался, а затем, помедлив, добавил: — Примите мои извинения за грубость, причинённую моей племянницей. Видимо, я плохо её воспитал. И… поздравляю Вас с рождением дочери и с днём рождения, Господин. — Лин подарила мне дочь. Лучшего подарка я и представить не мог.    Передав ребёнка служанке, Сюин подошёл к бледной, неподвижной супруге. Поправив одеяло, склонился и еле коснулся её губ лёгким поцелуем. Взгляд его задержался на тонком запястье, где темнел след от его пальцев. Легонько проведя по нему, он прошептал: — Прости, Лин. Тут же выпрямившись, князь развернулся и вышел из комнаты. О чём просил прощения Ли Сюин? Несгибаемый, непреклонный, закалённый боями мужчина. За прошлое? За настоящее? Или за будущее?.. Грядущее неведомо никому. И каждый, будь он рабом или императором, надеется на лучшее.

***

_______________________________________________________________________________________________________________

Часть далась тяжело и оставила на сердце тень грусти. Но без падений не бывает взлётов, а испытания лишь учат нас ценить самое дорогое.💕

✨ Спасибо, что проживаете эту историю вместе со мной — Ваша поддержка важна! Если Вам нравится, не забудьте поставить лайк — это вдохновляет создавать дальше. 💫