Слушая воспоминания

Встречаться с Маринетт означало вечно находить её в самых странных местах. Прачечная, однако, была в новинку, а нелепая стремянка ситуацию никак не проясняла. Адриан остановился, постоял, моргнул, пытаясь расшифровать акробатические трюки Маринетт. Из его корзины посыпались носки и рубашки. — Миледи? Всё хорошо? — О! Котик! Маринетт слишком резко повернулась, стремянка под её ногами зашаталась, Маринетт замахала руками, как испуганный жучок лапками, и Адриан, бросив корзину, кинулся на помощь. — Всё хорошо? — Он схватил стремянку, удерживая на месте, пока Маринетт приходила в себя. — Если я мешаю, то могу зайти по… — Нет! Точно нет! Она спешно спустилась, поправила венчающие голову светящиеся оленьи рожки. Как и всегда — особенная и завораживающая. — То есть я хотела сказать, нет, ты мне не мешаешь, — уточнила она. — На самом деле ты как раз вовремя. Смотри! Адриан взглянул куда она показывала, но понятнее не стало. — Я ценю твою помощь в украшении дома, букашечка, — он наклонил голову, втянув носом слабый запах омелы. — Но, правда, не стоило. — Вообще-то стоило. Маринетт взяла его за руки, отчего его щёки загорелись нежным румянцем, и с решительной улыбкой притянула ближе к себе, прямо под омелу. — Согласно рождественской традиции, — начала Маринетт, ласково ткнув его в нос, — ты обязан меня поцеловать. Иначе ты попадёшь в список непослушных детей, а мне будет очень и очень грустно. Губы сами собой расплылись в улыбке. — Ну, этого мы никак не можем допустить, миледи. Его охватило каким-то детским предвкушением; он наклонился к ней ближе, ещё ближе… О, это было здорово. Очень, очень здорово; словно тепло Маринетт окутывало его, заполняя трещины. Ему всегда нравился вкус её помады, но в этот раз в знакомые ноты ежевики вплеталось что-то новое — туманящий разум запах корицы и гвоздики от её волос. Когда они наконец оторвались друг от друга, Маринетт обеспокоенно и внимательно посмотрела на него своими пленительными и сияющими голубыми глазами. — Ну как? — взволнованно спросила она. — Чувствуешь себя как-то иначе? — Ну, я определённо чувствую себя очень счастливым котёнком. — Ответ неправильный, — возвестила она с неожиданной серьёзностью. — Давай, ещё разок. Она притянула его к себе за воротник и… ну, Адриан точно не собирался возражать. В этот раз они таки врезались в стремянку, чуть не обрушив её на пол. — Ого, миледи, вы котпределенно полны сегодня страсти! Видимо, этого говорить не стоило. Лицо Маринетт исказилось, она знакомо нахмурилась — как хмурилась всегда, когда её план не срабатывал. — Ладно, возможно, обстановка не самая лучшая, — признала она, недовольно глядя на брошенную корзинку. — Пойдём, котик, времени мало. — Мало? Не обратив внимания на разочарованный стон, Маринетт схватила Адриана за руку и решительно потащила к выходу. — Не переживай. Я ко всему подготовилась. Это заявление совершенно не обнадёживало. Не успел Адриан возразить, как Маринетт ворвалась в первую же незапертую комнату. Когда-то пустующую чайную теперь было не узнать, так она преобразилась под действием магии тёти Амели: всё было во вкусом подобрано и расставлено, создавая волшебную атмосферу. Это касалось и букета омелы, который свисал с лепнины куда изящнее своего собрата в прачечной. — Ага! — воскликнула Маринетт, выдернув Адриана из задумчивости. — Да, здесь намного лучше. — Намного лучше целоваться? — Намного лучше наслаждаться духом Рождества. — Она уселась на стол из красного дерева и уверенно постучала по столешнице. — А теперь иди сюда, котик. В этот раз Адриан шагнул к ней несколько осторожнее. — Перед следующим поцелуем, — Маринетт остановила его, прижав палец к его губам, — я хочу, чтобы мы вместе сделали одно маленькое упражнение. Закрой глаза. Он поворчал, но подчинился. — Итак, я хочу, чтобы ты подумал о своём самом счастливом рождественском воспоминании. — Это точно нужно? — Представь… — перебила его Маринетт тоном, которым обычно рассказывала сказки, — …на улице идёт снег. Ты устал, весь день катался на санках. Прикрыв глаза, ты видишь яркие огни гирлянд на ёлке. В столовой пахнет индейкой и жареными каштанами. Она вдохнула поглубже, с удовольствием принюхиваясь к воображаемому запаху. — Как тебе? — Непривычно, — пробормотал Адриан. — Теперь я могу тебя поцеловать? — Да ладно, котик! — фыркнула она, скрестив руки. — Постарайся! Напряги воображение! Как оно? Адриан прикусил губу, собирая мысли в кривое бредовое оригами, но как бы он ни старался, сложить их в единую картинку не удавалось. Он решил попробовать представить нечто реальное. Его день рождения: первый с тех пор, как умер отец, первый с тех пор, когда он обрёл семью. Тетя Амели под руководством Маринетт постаралась испечь для него торт с маракуйей. Торт вышел мягко говоря неказистый, но всё равно потрясающий. Нино, который ждал этого весь год, составил для Адриана длинный, очень длинный плейлист. Над цветущим садом гремела музыка, а его друзья плескались в новеньком бассейне, наслаждаясь теплом уходящего лета. А потом, после хаоса вечеринки, всё утихло, и это была не оглушающая тишина его детства. Пурпурное небо, голос кузена, холодная крыша, отчего приходилось прижиматься к друг другу ближе. Аргос указывал на созвездия, терпеливо и ласково рассказывая мифы о тех, кто заслужил бессмертие — и остался вечно сиять среди звёзд. — Здорово, — наконец выдохнул Адриан. На глаза навернулись слёзы. — Очень здорово. Маринетт обхватила ладонями его лицо и притянула к себе.

***

— Ита-а-ак, — протянул Адриан, неловко складывая обёрточную бумагу, — это случилось. Амели понимающе кивнула, крепче ухватив ножницы. Она предпочитала считать, что нервы у неё весьма крепкие, но романтические выходки детей всегда… приводили её в замешательство. Даже озадачивали. — Тебе не понравилось? Было неловко? — Нет! — Он вскинул руки, и бумажные крылья расправились обратно. — Нет, конечно нет. Просто… я… Извини, я не хотел тебя волновать. — Дорогой, мы же уже обсуждали, — она говорила ласково, но твёрдо. Поразительно, как быстро она перешла на тон, который обычно берегла для Феликса. — Я твоя тётя и твоя опекунша. Я должна волноваться за тебя. Адриан уткнулся подбородком в ладони, уставившись на яркие обложки. Феликс будет в восторге от подарка, он годами собирал коллекцию пьес Гюго. Адриан вздохнул и снова принялся складывать бумагу. — Кажется… моё детство было даже печальнее, чем я думал, — складки вышли неровными, но он всё равно прижал их поплотнее. — И теперь я не понимаю… почему это не волновало меня раньше. Во всяком случае, не так сильно, как могло бы. Кусочек скотча оказался слишком коротким, чтобы как следует скрепить хрупкую конструкцию, и вместо этого прилип к пальцам. Адриан застонал, безуспешно пытаясь его стряхнуть. — Не знаю. Как я и сказала, мне сложно понять. Бой со скотчем был честным, но враг одержал победу. Амели потянулась к нему, и Адриан, смягчившись, протянул ей руку. — Рождество в твоём детстве, полагаю, тоже было не очень весёлым, — сказал он виновато, почесывая затылок. — Не очень. — Амели отточенным движением отцепила скотч, стараясь не повредить кожу. — Твои бабушка с дедушкой не были образцом веселья. Она ничего не стала говорить о другом, о том, что преследовало её ночами. Адриан не стал спрашивать, снова взявшись за скотч, и на этот раз рассчитал длину получше. — Но ты оставила всё прожитое позади, — одним движением он закрепил обёртку. — Как тебе удалось? — Думаю, ты уже знаешь ответ. Адриан осторожно обвёл края подарка, завёрнутого неровно и грубовато, но с величайшей любовью. — Да, — прошептал он уверенно и нежно. — Спасибо. И прижал подарок к сердцу.