2. Occultus

Чалис более всех сестер походила на мать, унаследовав от Анирул тонкий рисунок лица и густо-каштановые, тяжелые волосы. Рождение первой и второй принцесс Коррино разделяло всего три года, и после Ирулан появления на свет второго ребенка императрицы ждали, особенно ждал сам падишах-император — и пришел в несказанную ярость, когда ему сообщили о появлении на свет второй дочери. Возможно, следы этой ярости, возможно — то, что Чалис была так похожа на покойную мать, сыграло свою роль в отношении к ней свергнутого императора. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, Ирулан и Чалис никогда не были особенно близки — старшую с раннего возраста занимали многочасовыми тренировками, нескончаемым обучением с самого раннего возраста. В том числе — сама Анирул, Бене Гессерит наивысшего посвящения, желавшая, чтобы Ирулан достигла недоступного никому ранее совершенства — и Ирулан делала успехи. Возможно, наделенная острой чувствительностью, сверхъестественной интуицией императрица предвидела судьбу принцессы Ирулан, стремясь дать ей силы, которые никто не в силах будет отнять. Что же до самой Чалис, то, будучи неразговорчивой от природы, она не стремилась ни к шумным забавам младших сестер, ни к задушевным беседам со старшей. Серия покушений на их жизни — причем, как поговаривали злые языки в Ройял-Крэш, не без участия Падишаха, сделала Чалис Коррино еще более скрытной. Впрочем, Анирул не делала попыток как-либо разрушить стену, которой вторая дочь себя окружила. Молчание — тоже весьма грозное оружие с точки зрения Бене Гессерит. Ирулан подозревала, что даже теперь, в изгнании, отец и сестры не стали ближе. Все четверо более общались с обеими прислужницами или с фрейлиной Фенринг — Марго, также последовавшая в ссылку добровольно, исполняла обязанности гофмейстерины. Поэтому просьбу Алесара — поговорить с Чалис по душам — было проще озвучить, нежели выполнить. Годы, проведенные на Салусе Секундус, не сплотили семейство Коррино, даже под гласным и негласным надзором, даже перед лицом постоянных угроз извне и изнутри этого медленно убивающего своих обитателей мира. Мрачная крепость была не единственной резиденцией — по всей планете таких насчитывалось более десятка, однако эта считалась самой крупной и располагалась ближе остальных к транспортной площадке, именно поэтому Шаддам со свитой занял ее в самом начале салусианской весны — дело с брачными узами Чалис не терпело отлагательств. Его немногочисленные источники информации донесли, что Ландсраад вновь раздирают распри — значит, момент был выбран вполне удачно. Ирулан прикрыла глаза, прислушиваясь к докладу Хамиша. Он говорил о том, как именно готовилась брачная сделка и какие выгоды получат стороны. К удивлению Ирулан, переговоры шли уже более года — однако испросить высочайшего благословения решились только теперь. Разумеется, дело велось в глубочайшей тайне, чем Хамиш выглядел очевидно недовольным, однако, учитывая, что разрешение императора на союз было получено, он милостиво улыбнулся и принялся перечислять лены, которые должны были отойти принцессе Чалис после заключения брачного союза. Волосы Чалис, точно так же, как и у сестер были убраны в простые косы и узлы, без украшений и излишеств. Но, в отличие от других, над высоким гладким лбом они поднимались кокетливой волной, в подражание столичным модницам десятилетней давности. Честолюбива! Вот что отличало ее — по крайней мере, от Венсиции, так как младшие пока не успели никаким образом проявить себя в плане ярких черт характера. Руги капризничала в первое время на Салусе Секундус, еще не способная понять, отчего они теперь вынуждены жить в этом пугающем месте, куда делись няньки, друзья, наряды и игрушки. Однако быстро смирилась с реальностью, восприняв как данность, что можно быть довольной просто потому, что у них есть защита от агрессивной внешней среды и пища на столах. Улучив минутку перед вечерней проповедью квизара тафвида, Ирулан вынула из походных шкафов несколько нарядов. Совсем скромные даже по меркам Арракиса, иные графини являлись на приемы, одетые пышнее, нежели номинальная императрица, не говоря уже о дворе на Кайтейне. Однако, к удивлению Ирулан, сестра отказалась от ее подарка. — Мне ничего не нужно. Убирая платья обратно в шкафы, Ирулан вполглаза изучала Чалис, одетую в темно-коричневую тунику с простыми украшениями, явно самодельными. Белая рубашка до пят чем-то напоминала фременский бурнус, но на Салусе было слишком холодно, даже в помещениях, чтобы не носить верхнего платья. — Ты не желаешь ничего принимать у меня из рук?.. — Нет-нет, — тут же замотала головой Чалис, так интенсивно, что несколько прядей высыпались из прически. — Дело не в этом. Совсем скоро прибудут корабли Иставианов, их посольство доставит все необходимое. Тебе нет нужды… Да и потом, тебе самой пригодятся наряды, если ты будешь принимать участие в празднованиях. Ирулан подумала, не ослышалась ли она. Пока ее миссия состояла только в том, чтобы поставить свою подпись и заверить копией императорской мнемопечати брачный договор, который будет дан в присутствии кади-судьи. Ни о каких праздниках речь не шла. — О, я была бы рада, — впервые за все время пребывания Ирулан на Салусе Секундус, Чалис улыбнулась. — Говорят, у них роскошные владения, главный феод, Газали — рай во вселенной… Ирулан нахмурилась. — А сам принц? Ты… любишь его? — Я думала, ты вспомнишь его, дорогая сестра, когда-то, еще до ссылки госпожи Ромелы, они были частыми гостями в Ройял-Крэш. Напрягая память, Ирулан вспомнила задиристого мальчишку, плотного и темноволосого, не смущавшегося ни присутствия взрослых, ни старших по чину или званию, чтобы затеять драку. — Помню, да. Так ты?.. — О, нет, не люблю, — уголки губ Чалис вновь тронула улыбка, на сей раз — печальная. — Любовь… Разве у нас есть выбор? У нас было только предложение от госпожи Иставиан, матери принца Тарина, отец, когда получил его, расцвел от радости, я впервые его таким видела за все время ссылки. — При том, как он ненавидел семейство нашей матери… — покачала головой Ирулан, чувствуя, как замерзает — на жарком Арракисе к нее не было потребности в теплой домашней одежде. — Дело прошлое, — Чалис пожала плечами, подбирая выпашие пряди и вправляя их обратно в прическу. — Теперь у нас есть шанс… Выбраться отсюда. У Дома Оссиан, их союзников, подрастают два принца. Быть может, Джосифа и Руги… Сама видишь, сколько мы теперь стоим. — Мной выкупили ваши жизни, — оборвала ее Ирулан, как только почувствовала, что Чалис близка к тому, чтобы начать жалеть себя. Нельзя было этого допустить. Новый император не препятствовал посещениям своего ссыльного предшественника многочисленными родичами и сочувствующими. Дальнее расположение и суровые условия оставили желание навестить Шаддама в его новой резиденции только у некоторых, самых стойких, поэтому изоляция сохранялась довольно строгая. Однако за прошедший год регент Иставиан посетила племянниц несколько раз, и дважды или трижды ее сопровождал наследный герцог, молодой принц Тарин. Стало быть, Чалис полностью отдавала себе отчет в том, на что решается. — Брак без любви… — Брак без любви, госпожа старшая сестра, такое же средство выбраться отсюда, как и любое другое, — грубовато оборвала Ирулан Чалис. — Мой будет не хуже, чем твой. Быть может, даже лучше, — у Тарина нет других жен и наложниц. *** Квисатц Хадерах, Сокращающий путь… Корба, в свете многочисленных лампад, окутанный дымом благовоний, возносил молитвы — о благодати. О скорых победах, о новых мирах, которых коснется рука Мессии. Коснется — и приведет под знамена грядущего. Обитаемые миры, скорбная юдоль горестей и страданий, управляемая многоголовым и многоголосым монстром, Ландсраадом, Советом Земель, были так же пожираемы своими создателями и охранителями, как и внешними угрозами. И никто, кроме Мессии не мог привести их на путь к процветанию. Он читал каноны, нараспев, покачиваясь из стороны в сторону, и ему вторили голоса, множество голосов, и реальных, и тех, которые звучали только в сердце Верховного Квизара Тафвид. Все земли — его, и Царство его наступит во всех ленах и землях, все феоды покорятся. Пол тоже слышал его — и перед внутренним взором, охватывавшим больше, чем было подвластно осознать смертному, представали все эти покоренные миры, сожженные города, разоренные станции и корабли, дрейфующие без экипажей по Вселенной. Корба не осознавал, а Пол не разубеждал, что, когда иссякнут слышащие — некому будет слушать, когда иссякнут способные передвигаться — некому будет пасть ниц перед величием духовного авторитета Махди верных. Корба — всего лишь оружие, его каноны, литании и хоралы — оружие. И Ирулан — оружие. Книги, каждая строка их, способны были разить наповал, без промаха. Слова засевали пашни юных умов, и нужные всходы, сменяющие павшие растения, рано или поздно охватят если не все, то большинство из обитаемых миров. Бронсо Иксианский, ересиарх, поверженный в тлен, тоже знал это. И тоже стал оружием, с умением истинного фремена Пол Атрейдес обращал в свое оружие все, что было обращено или могло обратиться против него. Каждое слово. Он обвел взглядом темные своды высокого потолка, высеченного из песчаника много лет назад, ставшего свидетелем стольких исторических событий и личных драм, происходивших в этих покоях. Посмотрел на длинные полки, заставленные книгами, книгофильмами, трофеями и дарами, которые не представляли иного интереса, кроме как напоминать о визите какого-нибудь сановника. Отдельная стопа, совсем недавно изготовленная серия, которая всего несколько недель назад прибыла на Арракис, чтобы пополнить имперское хранилище. Биография Пола Муад’Диба, написанная Ирулан, как и всегда — приличествующим слогом и с отменным вкусом. Каждое слово. Пророк Муад’Диб мог повергнуть миры в огонь, но слово способно было сделать из него милостивейшего из государей, очистившего обитаемую часть вселенной от скверны. Ирулан напишет, Корба прославит. Будущее, как и для всех смертных, все еще было окутано для Пола тайной, но полог ее он мог приподнять, и тем отличался от абсолютного большинства живущих вокруг него. Он видел Ирулан в грядущем, смутно — и держался за этот облик, быть может, это и поддерживало в нем уверенность, что она не предаст его. Каждое слово — оружие. Попытался настичь ее в настоящем, преодолевая световые годы. Ткань реальности истончалась, пропуская его — к неприступным твердыням Салусы Секундус, к черным скалам, окруженным ядовитыми облаками. Он старался редко прибегать к такому способу познать истину, памятуя о том, что вмешательство несет за собой разрушение физического тела, провоцируя появление недуга, пусть временного, однако же вполне ощутимого. Он не мог видеть ее саму, как не мог физически присутствовать в двух точках пространства одновременно. Мог видеть ее глазами и ощущать ее руками — таков был предел Пути. Ограничение наблюдателя. Высокая женщина в черном платье, должно быть, Чалис. Прислушавшись к тому, что говорило сердце Ирулан, он ощутил печаль и обреченность. Безысходность — но такова была жизнь семейства свергнутого Императора, его приговор, быть может, Ирулан тосковала оттого, что не в силах помочь им. «Так нужно», — коснулся он незримо ее руки. «Так нужно, чтобы…» Чтобы свершилось грядущее, чтобы не размотались тропы, распадаясь на части. Чтобы не рассыпалось на атомы бытие, измененное слишком грубо. Быть может, она и согласилась бы с этим — сама, но Пол Атрейдес не щадил сопротивлявшиеся феоды и мятежников, не вел переговоры с противниками. Так почему же он вдруг посчитал нужным высказать это, нечто сродни извинению? В этом была разница. Корба его ненавидел — не осознавая этого, ужасаясь внутренне, приносил себя в жертву этому ужасу — перед узурпатором и разрушителем миллиона миров. Возносил хвалу и молитвы — ненавидя. Ирулан ненавидела его — втоптавшего ее род в грязь, сбившего корону с ее золотых волос. Но она осмеливалась делать это открыто, не пряча взгляд. Не лицемеря. Гордая принцесса Коррино, усмехнулся про себя он. Она заслуживала снисхождения. Не нежности, не любви. Не сострадания. Ничего из того, что целиком и полностью принадлежало его Чани. Кровная вражда, связь другого свойства, Ирулан принадлежала к тем противникам, которых следует держать ближе, чем врагов. Есть связи, более надежные, чем оковы и наказания более тяжкие, чем темницы. Пение Корбы понемногу стихало, читали литании о душах павших. Мириады их — в тысячах уничтоженных мирах. Муад’Диб провел рукой по лицу, и она показалась ему сухой, обожженной ветром пустыни. Запах металла поплыл по комнате. Тропы будущего сплетались вновь, Ирулан смотрела прямо на него — в зеркало, и ее глаза, уже подернувшиеся синевой, безучастно приговаривали его к проклятиям, которые не могли заставить замолчать самые лучшие книги и самые красноречивые проповедники. *** Миссия Иставиан прибыла на следующий день в час местного полудня. Тусклое светило разогнало к низинам тяжелые испарения болот, осветив крутые стены и свинцовые крыши резиденции Шаддама Коррино. Он сам и все пятеро его дочерей встречали высокое посольство — хайлайнер завис на орбите, он маячил на темно-лиловом небе бледной светящейся точкой. От него крохотной вспышкой оторвался маленький транспорт и устремился к земле, оставляя после себя яркую белую полосу. Ирулан украдкой пожала руку Чалис, но та осталась по-прежнему неподвижна. Сама судьба готовилась вновь повернуть колесо — Чалис, хоть и не получившая такую основательную подготовку, как Ирулан, превосходно контролировала эмоции и поступки. Она была готова к испытаниям. Сделав несколько кругов в атмосфере, транспорт, бело-серебристая стрела, начал постепенно снижаться. Принцессы, подняв лица вверх, следили за ним, завороженно наблюдая, как ловко он маневрирует меж тяжелых багровых туч, спускаясь к приемному порту. Наконец, подняв красноватую пыль на камнях, транспорт коснулся брусчатки порта, грубо вытесанный местный базальт, которого в окрестностях осталось в достатке, грубо вывороченными пластами оставался там и тут, и оказался самым доступным строительным материалом, когда Салусу Секундус начали восстанавливать. На черном фоне белый кораблик выглядел чужеродно-щегольски. Венсиция кусала губы за спинами старших сестер, сожалея, что не уложила волосы в более сложную прическу. Руги держала ее за руку, не то она нашла бы способ улизнуть. Развернулись широкие сходни, покрытые синими коврами, затрепетали вытканные серебром штандарты с единорогами — с королевской грацией спустилась в окружении придворных дам по трапу вниз вдовствующая герцогиня Иставиан, леди Ромела, в девичестве — Садоу-Тонкин, приходившаяся сестрой покойной императрице Анирул. Ирулан обратила внимание, как сверкнули ненавистью глаза Шаддама. — Добро пожаловать в нашу скромную обитель, миледи, — церемонно склонился он, и принцессы присели в низком реверансе. *** — Усул… Голос Чани, тихий и обеспокоенный, раздался откуда-то из глубины темной опочивальни. Пошарив рукой по опустевшей постели рядом, Пол убедился — ему не показалось. Чани не было. Почему в этот час она не спала, не находилась с ним рядом?.. Он сел на постели и отбросил полог балдахина в сторону. — Что тревожит тебя? Фременская жена обязана беречь покой мужа, зная, что в любой момент он должен быть готов к кровавому бою или многодневному переходу по пустыне из сьетча в сьетч. Что вынудило Чани разбудить его теперь?.. — Прости мне, повелитель… Пол осуждающе склонил голову, выразительно глядя на коленопреклоненную фигуру, застывшую у маленькой жаровни с потрескивающими в полумраке углями. — Я говорила с твоей матерью, Усул. Немного поколебавшись. Пол сел напротив, тут же подтягивая ноги к себе — в излюбленную позу странников дзенсунни, молитвенную — но так, чтобы до рукояти меча дотянуться в одно мгновение. — И? Помолчав, прикрыв глаза, Чани некоторое время собиралась с духом. Услышав о Джессике, Пол насторожился — если было что-то, о чем переживала его мать, то Чани не следовало об этом знать. Тем более, от Джессики — здоровье и состояние духа наложницы императора берегли как драгоценность, коль скоро желали как можно скорее и благополучнее получить наследника. — Твои решения не обсуждаются, Усул, — Чани опустила взгляд долу. — И я не стану. Ты мой повелитель, как повелитель всем смертным в обитаемых мирах. И как знать… Быть может, и за пределами. Пол, полностью разделив со свой любимой всю боль потери маленького Лето, не считал, что скорейшее появление на свет ребенка способно заглушить или хотя бы немного утишить боль. Не способно. Не теперь. Тропы будущего перед его внутренним взором сплетались в причудливые клубки, простираясь до самых горизонтов времен и пространств. И на этих тропах он видел их — своих детей, значит, рано или поздно они появятся. Но, оборачиваясь назад, он все еще видел завернутое в черный саван тело маленького сына, совсем малыша, еще даже не начавшего ходить, лицо Чани и ее глаза, алые от непролитых слез, от иссушающей ярости, от кровавой жажды мести. И ничто не способно было это изменить. — Ты отправил ее к родичам… Речь шла об Ирулан. — Моя сихайя… — Позволь мне, повелитель, сказать, что думаю… А утром, когда взойдет Владыка, казнишь меня на площади перед цитаделью. Добродушно усмехнувшись, Пол кивнул. Он немного жалел, что не мог обнять ее — вот сейчас, что их разделяла раскаленная жаровня, обогревавшая небольшое помещение. — Ах вот как, дорогая, и ты тоже решила интриговать и бунтовать против меня? Но Чани осталась недвижима и мрачно серьезна. В изящных, чуть раскосых глазах светилась решимость. — Ты отпустил ее к ее родне, Усул… — не ослышался ли Пол Атрейдес — его обвиняли в пособничестве чему-то еще не до конца понятному. — Я поручил ей сопровождать дипломатическую миссию. Взгляд Чани переменился, к решимости примешалось что-то сродни жалости. — Мой Усул, о, жизнь моя… Она предаст тебя при первой же возможности — разве не так ты сам говорил леди Джессике? Разве не она подтвердила тебе это? Разве я сама не знаю эту бледную песчаную ящерицу? Она нанесет удар нам в спину, как только мы отвернемся!.. — Чани!.. Потрясенный, Пол прислушивался к словам Чани, и что-то в душе содрогалось от мысли, что она… права, безоговорочно права. Более того, что так и будет, и там, где на тропы будущего вступали его дети, уже не было ни следа, ни его собственного, ни Чани. Сложив руки в молитвенном жесте и спрятав в них на мгновение лицо, он тихо произнес: — Она не предаст нас. — Тебе ведомы пути настоящего, прошлого и будущего, ты — палящее Солнце и путеводный свет, ты — Благо и Средство… — бесцветным голосом повторила Чани канон авторства Корбы Панегириста, и Пол не смог справиться с видением. Сотни, тысячи, сотни тысяч, миллиарды в один голос произносят слова молитвы Мессии — и ни один в них не верит, ни на йоту. Чани не верила ему. И это было по-настоящему больно. — Ирулан наделена полномочиями и будет выполнять мои предписания. И только. — Я не доверяю ей… Она, быть может, и не сможет навредить нам — сама, но… — Неужели ты думаешь, что я отправил ее туда без должного сопровождения и что останусь в неведении, если Ирулан или кто-то из семьи Коррино решится на мятеж? Чани наконец улыбнулась, впервые за вечер. Откинула голову, оплетенную косами, назад. Без платка-нежони она выглядела совсем юной, хрупкой, как сказочное существо, но Пол хорошо знал, на что она способна, если рассердить ее, — и любил ее. — Верю тебе, Усул… Пусть твоя воля исполняется. — И потом… — Пол поднял взгляд к сводчатому потолку, по традициям кочевого жилья затянутого домоткаными полотнами, придававшими дворцовой спальне дух бедуинов и долгих ночевок на скалах — между переходами по пустыням. — И потом, если Ирулан нас предаст — она умрет. — Семута? — во взгляде Чани определенно читалось восхищение. Она едва уловимым движением коснулась груди — где обычно держала подвесь с крис-ножом. Но теперь оружие было упрятано куда-то в простыни давно оставленной и остывающей постели. — Как бы я решился казнить тебя? — рассмеялся Пол. — Ты слишком хитроумна, чтобы попасться мне! Нет, любовь моя, не яд мое самое сильное оружие. В этом мире Ирулан нужна живой только мне — она залог того, что Ландсраад, гильд-навигаторы и достойные негоцианты склонятся под мою руку. Чани рассеянно кивнула, ее начинало клонить в сон. — Ее, как ты говоришь, родичи… Все это гнездо Коррино, Садоу-Тонкин, Иставиан и кто там еще… Знают, что Ирулан, хоть и против воли, быть может, представляет там меня и мою волю. Поэтому мы можем быть уверены, что, стоит ей хоть посмотреть в сторону заговора — с ними всеми будет покончено. И с самой Ирулан, кстати, тоже. — Воля твоя, Усул, — Чани почтительно склонилась — и Полу стало больше невмочь вести эти государственные переговоры в собственной спальне. — Я больше не желаю слышать ни слова ни об Ирулан, ни о заговорах… Ты услышала меня? И, если вздумаешь бунтовать, то я найду как тебя наказать, моя Сихайя… В одно движение он преодолел разделяющее их пятно света, приникая поцелуем к ее губам, поднимая ее с подушек, притягивая к себе за талию. Косы, скрепленные на затылке, распустились, разметавшись по плечам, и Чани счастливо вздохнула. — Прости, супруг мой, что усомнилась в тебе. Улыбнувшись ей в ответ, Пол только крепче обнял ее, нежную, сильную и прекрасную. Его Чани, его весна пустыни.