3. Caesarea Maiestas

― Останься, пожалуйста. Джессика, кивнув Алии и Чани, вернулась к столу, во главе которого все еще сидел Пол. Зал Совета опустел, последним, с тремя глубокими поклонами, его покинул Корба, сморщившийся при взгляде на Джессику. Повелитель доверял бывшей Бене Гессерит. Не слишком ли много доверял?.. ― Я хочу знать… Чани исходит от беспокойства. Я хочу знать, откуда оно произрастает и чем питается, моя мать. Усевшись в свое обычное кресло по правую руку от Пола, Джессика внимательно вслушивалась и в слова, и в гулкое эхо, далеко разносившееся в пустом зале. ― Слушаю тебя. Сейчас Пол чувствовал себя не всесильным повелителем обитаемого мира, не Падишах-Императором, а всего лишь неловким подростком, из юношеского фрондерства требующим ответа у всезнающей матери. ― Чани тревожится за меня. Она боится, что Ирулан… ― Мы говорили об этом совсем недавно, ― открыто ответила Джессика, не усматривая в этом ничего дурного. ― Ирулан способна на разное… Разве ты сам не говорил?.. Пол прикрыл глаза, собираясь с силами и самообладанием. Вероятно, его только что оставили в дураках. ― Верно, мама. Но тебе известно, ― он впился в Джессику внимательным взглядом, ― что Ирулан более зависит от нас, нежели мы от нее? Помрачнев, Джессика бросила на Пола острый взгляд. ― Известно, сын мой. Известно также и что Ромела Иставиан, в девичестве Садоу-Тонкин, приходится сестрой Анирул. Сговор Шаддама и… ― Шаддам больше не представляет ни интереса, ни силы на этой арене, мама. Союз с ним бесполезен… И ты ведь прекрасно помнишь, что император ненавидел свою жену ― и чуть не отправил на тот свет. Несколько раз. Утвердительно кивнув, Джессика перевела предмет разговора.\ ― Чани тревожится не напрасно, сын мой. Тебе бы следовало больше доверять ей. У нее острый взгляд охотников Дюны, у нее практическая сметка фременов и безупречное чутье. ― Ты сама научила меня. ― Я научила тебя не только видеть истину, но и отличать истинное от ложного. Не забывай, мой сын, что Ирулан тоже это умеет. Она Бене Гессерит и найдет способ тебя обмануть. Пол ничего не ответил, наблюдая, как Джессика, взволнованная, удаляется в направлении своих покоев в южной галерее. *** ― Миледи, ― регент Иставиан низко склонилась, касаясь рукой ступеней перед собой ― выражение наивысшего уважения прибывшему. Ирулан, вскинув голову с тяжелым узлом волос на затылке, ответила на приветствие, улыбнувшись. Чалис, не проронившая ни слова, стояла по левую руку старшей сестры. Она украдкой отерла слезы, когда предполагала, что Ирулан ее не видит. Свита сопровождения, небольшая и разношерстная, оказалась шумной и не слишком хорошо воспитанной. Ромела Иставиан, едва оставшись с Ирулан наедине, поспешила извиниться за скромный прием на своем корабле. ― Это все добрые люди, миледи, поверьте… Не держите на них зла за дурные манеры. Жизнь на наших дальних рубежах… не сладкая, уверяю вас. Ирулан с улыбкой приняла извинения ― ничто из шумных и веселых выходок не обеспокоило ее. Более того, она была едва ли не счастлива выбраться из мрачной тишины цитаделей Салусы Секундус. Она кивнула Ромеле, испросив разрешения воспользоваться корабельной библиотекой. ― О, разумеется, миледи, будьте моей гостьей! Там есть и приборы для письма, и просмотр книгофильмов… Мы много времени проводим в перелетах, владения Иставиан, хоть и далеки от столиц, поэтому мы редко бываем при дворе, ― весьма обширны и требуют внимания. Она взмахнула прислужнице рукой ― подали освежающие напитки. Ромела, младше покойной Анирул, была ниже ростом, насколько Ирулан помнила мать, и гораздо темнее цветом лица. Ирулан уже видела изображения Тарина Иставиана, и, кажется, даже помнила его по каким-то детским праздникам в Роял-Крэш, еще до смерти императрицы и опалы и ссылки всех родственников, теперь гадала, насколько они соответствуют истине. ― Чалис к нам не присоединится? ― Она у себя в каюте, ваше сиятельство, появится к обеду ― тяжело переносит перелет, это первое путешествие за несколько лет, ― Ирулан сочла глупостью произносить обыкновенные фразы про тоску в разлуке с семьей. Насколько она могла чувствовать, ни малейшей тоски Чалис не испытывала. Что-то другое угнетало сестру, но что ― пока оставалось тайной. ― Я бы надеялась, миледи, что вы хоть ненадолго задержитесь у нас, ― Ромела грациозно поднесла ко рту закрытый кубок, потянув напиток из вставленной в крышку витой трубки. ― У нас поистине громадное книгохранилище, думаю, вам были бы интересны некоторые труды. Ирулан вполне оценила стремление тетушки показаться гостеприимной ― в духе провинциальной помещицы, простоватой, радушной, милой хозяйки. Она от всей души хотела бы надеяться, что Чалис, которая теперь до странного походила на Ромелу посадкой головы, птичьим профилем, этими вот взглядами ― украдкой, ― найдет на Газали, главном лене Дома Иставиан, не только теплый прием, но и вновь обретет семью, которой у нее фактически не было. ― Тарин ждет с флотилией у внешних рубежей, там, где смыкаются наши владения и лены Дома Оссианов, он уже выступил ― и будет встречать нас со всеми почестями. Глаза Ромелы Иставиан искрились гордостью. Союз с дочерью свергнутого императора, быть может, и не сулил особенных дивидендов, однако давал возможность герцогам Иставиан заявить о себе в Ландсрааде в полную силу, заодно продемонстрировав щедрость, богатство и пышность ― роскошным празднеством бракосочетания, к которому уже, как было известно Ирулан, вовсю готовились в их владениях. Чалис должна быть счастлива, бесстрастно напомнила себе Ирулан. Даже если это союз не по любви, то в будущем у них мог бы быть шанс ― не как у самой номинальной императрицы. Условием брака Ирулан было непременное присутствие третьей ― Чани, всесильной владычицы сердца Пола Атрейдеса. *** ― Сходни! Команда раздалась тихо, и процессия, столпившаяся в ожидании торжественного выхода, начала негромко переговариваться, все интересовались, как долго еще ждать, и… Яркий свет снаружи хлынул в шлюзовой зал ― сходни начали опускаться, открывая роскошный вид на площадку приемного порта, высокое розоватое небо и горизонт, изломанный вдалеке красноватыми скалами. Голоса умолкли, движения прекратились ― все гости и сопровождающие, выстроившись протокольным порядком, приготовились ступить на землю Аль-Газали, главной планеты герцогства Иставиан. Поначалу, едва привыкнув к красноватому свету этого мира, Ирулан удивилась обилию встречающих на площади ― учитывая, что роскошный боевой корабль Тарина Иставиана уже прибыл. Медленный спуск к земле, точнее, к небольшой площадке, на которой сам принц Тарин встречал своих мать и будущую жену, занял чуть более четверти часа ― с соблюдением всех форм общепринятых правил и дипломатических предписаний. Он ждал внизу, коренастый, широкоплечий, весьма непохожий на Ромелу. В отличие от праздничного убранства приемной площадки, он выглядел просто, быть может ― чуждо на фоне этой разодетой шумной толпы ― в обыкновенном мундире с отличительными знаками Дома Иставиан. Приветствовав Ромелу и Чалис ― церемонными поклонами, он опустился на одно колено перед Ирулан и, следуя примеру своего герцога, склонились все ― и придворные, и военные, сопровождавшие Тарина, и все, кто находились ниже, на площади. Как в детской игре ― в рыцарей и дам, когда мальчишки, прежде чем устроить «турнир», спрашивали разрешения у принцесс императорской крови, а затем те весело хохотали, когда наследники Великих Домов дрались до синяков, пока их не разнимали няньки и воспитатели. Чутье взбунтовалось, кровь вскипала под кожей непрошенным дурным предчувствием. К горлу подступило удушье, в глазах потемнело. Она уже не услышала, как людское море далеко внизу вздохнуло в одном порыве и, вторя своему герцогу, накрыло волной голосов: ― Добро пожаловать, ваше императорское величество! *** Короткое зашифрованное донесение гласило, что высокого посла — принцессу Ирулан, — приняли на Газали с поистине королевскими почестями. Пол кивнул, тут же отвлекаясь на речи Корбы, докладывавшего о введении нового свода Писаний квизарата, пополнении рядов воинов Мессии, обретении новых ленов. Королевские почести… Церемониал, к которому Ирулан привыкла с детства. Разумеется, она не рассчитывала на то, чтобы стать императрицей в своем праве, древние законы первых Коррино начисто исключили женщин из генитуры наследования. Закончив долгую и многословную речь, Корба Панегирист поклонился и принял от прислужника послание. — Тиар Улук только что прибыл — просит доклада, ваше величество, — поднял он на Пола круглые, полные почтения глаза. — Прикажете ли… — Проводите отца Тиара в западную гостиную, — согласился Пол, — мы заслушаем его, как только завершится заседание Совета. Джессика подняла голову и внимательно всмотрелась и вслушалась. Уже раскрыл свое выступление следующий по рангу докладчик — Совет в расширенном составе собирался редко, только для решения важнейших вопросов. Что-то лежало на этом пути. Тиар был главой представительства квизарата в Ландсрааде, и если собственной персоной явился говорить с Полом Муад’Дибом… Этому следовало уделить внимание. Предчувствие зашевелилось внутри, не предчувствие беды, нет. Чувство, что беда уже произошла, и с минуты на минуту об этом станет известно. Тягостное молчание на секунду охватило зал. Пол, словно перехватив мысли матери, склонил голову, обрывая кого-то из министров на полуслове. — Совет на сегодня окончен. Вы все свободны. «Пол, пожалуйста» — молящий взгляд Джессики упал на сына. «Да, мама», — ответил он жестовым языком, едва уловимо. Поднявшись, он направился в направлении западной галереи, выходившей на затененную в это время дня сторону Арракинской цитадели. Он не оборачивался, точно зная, что Джессика следует за ним, почти бесшумно скользя широкими юбками над отполированными плитами пола. Он знал, что может на нее положиться. Знал, что может доверять. Корба, проводив мать и сына внимательным взглядом, вышел в сопровождении нескольких квизара тафвид рангом поменьше и прерванного на полуслове министра в противоположную дверь. От взора первосвященника не укрылось ни то, насколько поспешно Муад’Диб покинул заседание, ни то, что он вновь доверился Джессике больше, чем ему, Корбе Панегиристу, денно и нощно способствующему каждой мыслью, каждым словом и делом процветанию царства Муад’Диба и расширения его среди всех обитаемых миров. Он редко позволял себе еретические размышления, но от близости к Бене Гессерит — даже бывшей, даже его собственной матери! — Корбу охватывала ярость, искупаемая впоследствии многими днями поста и молитвы. И проповедей. Поманив к себе одного из священнослужителей, шедших следом, Корба распорядился скорее приготовить ему полный отчет о состоянии дел квизарата в ленах Домов Иставиан и Оссиан, а также ряда других владений, которые совсем скоро перейдут под личное управление Падишах-Императора. Он не сомневался, опять же, про себя, что, несмотря на формальное принятие «Эдикта о вероисповедании», подготовленного квизаратом и утвержденного лично Полом Атрейдесом еще в первый год правления, обнаружит в новых землях Империи недостаточное прилежание в служении, малое число квизара, окормляющих подданных Пола Муад’Диба, а также, без сомнений, целый букет ересей. Со всем рвением главного инквизитора готов был доказывать снова и снова свою верность Мессии и трону. Чего бы это ни стоило. Скольких бы жизней это ни потребовало. Квизара тафвид безмолвно поклонился, удалившись. Корба, поджав губы и поправив широкий ворот своего одеяния первосвященника, замер на секунду, вглядываясь в раскаленный простор великих пустынь, видимых до самых горизонтов с высокой галереи Цитадели. А что до дел в Ландсрааде… С отцом Тиаром они основательно побеседуют позднее, когда у того закончится аудиенция у Муад’Диба. Как и Пол, и Джессика, Корба также обеспокоился тем, что его агент настолько спешно явился на Арракис. Уж не принес ли он недобрые вести?.. *** — С каких это пор лайнер квизара тафвид спрашивает разрешения на остановку у верноподданных Муад’Диба?.. Во фразе госпожи регента прозвучала горечь. И что-то еще, глубоко спрятанное, давнее, безотрадное. Непережитое. Закат на Газали, ослепительно-яркий, заливал все снаружи теплым переливчатым светом. Дневное светило почти никогда не уходило за горизонт полностью, так уж была расположена столица феода Иставиан. Здесь же, в полумраке маленького, загроможденного книгами, книгофильмами, гроссбухами и нейрозаписями кабинета, едва тлели жаровни с углями и силовые лампы, приглушенные до минимума, висели высоко под потолком, почти не рассеивая темноту. Ромела, не находившая себе места и расхаживавшая вдоль и поперек владений Паллиека, государственного секретаря объединенных земель Иставиан, остановилась в раздумьях. — Миледи, у нас нет выхода, обычно даже этого не спрашивают… Грузный и пожилой Паллиек, находившийся в свойстве с Домом Оссианов, состоял на службе у Ромелы уже много лет, а до этого был главой личной канцелярии покойного герцога Иставиана. Пользуясь преимуществами долгой и преданной службы, а также почтенного возраста, он позволял себе в некоторых случаях озвучивать неприятную для слушателей правду, как бы высок их ранг ни был. Даже если сама госпожа Ромела ждала совершенно другого ответа. — Это ультиматум. Она и сама уже догадывалась, что, откажи они в гостеприимстве духовным сановникам, могут обрести немало неприятностей, от дипломатического кризиса до вооруженного конфликта. А в свете предстоящих событий любые волнения могли стать фатальными. Ромела кивнула, полностью соглашаясь со словами своего верного помощника, однако внутри все бунтовало — они рисковали всем буквальнов паре шагов от задуманного. Именно сейчас чужаки появятся в ее доме, именно сейчас… Сообщение о поломке транспорта квизарата поступило от Ак-Дабии, Больших Ворот к ленам Иставиан. Формально кодекс космогации предписывал оказывать посильную помощь, особенно при прямой угрозе жизни или утрате ценного имущества — под таким имуществом, как правило, имелись в виду грузы пряности. Поэтому в данном случае короткое сообщение было более чем вежливостью — у Дома Иставиан просил кратковременного приюта для ремонта хайлайнер императорского управления квизара тафвид, несущий на борту бесценные рукописи для самого Корбы Панегириста. — Приказать готовить приемный порт, миледи? — тихо поинтересовался Паллиек, приготовившись вести запись. Он прав, этот человек с поразительно тонкой интуицией никогда не ошибался, напомнила себе Ромела, повторяя литанию против страха. «Я не стану бояться, страх убивает разум»… Она впустит нежданных гостей на свои земли, она даст им необходимое, окажет радушный прием. В конце концов, бракосочетание можно и отложить — ненадолго, разумеется, так, чтобы не спугнуть… — Позаботьтесь обо всем, господин секретарь, так, чтобы гости ни в чем не нуждались. Окружите их вниманием. Не спускайте с них глаз — верно расшифровал смысл фразы Паллиек, почти вдвое согнувшийся в глубоком поклоне. *** Джессика рядом с высоким Стилгаром, облаченным по всем правилам фременского обмундирования для пустыни, в стилсьют и в бурку, выглядела, как подросток. Переход через Восточный перевал, навстречу ветрам, в это время года был весьма опасным предприятием, однако совет сьетча требовал его безотлагательного присутствия. Таква вождя — Пол отпустил его, несмотря на то, что видел и понимал, что должно вскоре произойти. Джессика же, отнюдь не ободренная перспективой еще одной большой междоусобной войны, спросила у сына, не собирается ли он оставить управление на нее, на Алию и на Корбу Панегириста. Стилгар, спокойный, как истинный фремен, исполненный достоинства, отсалютовал портику, где находился зал Императорского совета. Пол был там в эту минуту, но, разумеется, Стилгар не мог этого знать. Наблюдая за тем, как полощутся на ветру флаги над затененным двором, где готовили караван, Джессика спросила у Стилгара, не лучше ли было воспользоваться орнитоптерами. — Нет, сайяддина, — ответил ей Стилгар, — пусть пески примут нас — как встарь. Спорить Джессика не стала, отчасти понимая это суеверие — сделай все как должно и доверься воле судьбы. — Ты понадобишься ему, — она склонила голову, вглядываясь в непроницаемое лицо Стилгара. — Знаю. Он помолчал, глядя вдаль, в горизонт, который с этой стороны открывался во всю ширь, без препятствий Венцовых Стен. — Враг умен, — проговорил он на охотничьем языке, чуть прищелкивая и искажая звуки. — Если ты в поединке завладел оружием противника и повесил его над входом в свой йали, то это не значит, что кто-либо другой не сможет взять его в руки и сразить тебя. Значит, Стилгар вовсе не был удивлен. С другой стороны, кому, как не ему, воину и вождю воинов, говорить о средствах, которые любые хороши для победы. — Оружие можно уничтожить, — бесстрастно произнесла Джессика, думая о том, что немедленно прикажет слугам перевернуть покои Ирулан — в поисках любого намека на участие в заговоре. Еще раз — впервые обыск проводили в первые же часы вылета принцессы на Салусу Секундус. Разумеется, не обнаружили ничего, что могло бы привлечь внимание службы имперской безопасности. — Оружие, госпожа, можно повернуть против нападающего. Пусть Отец Пустынь разглядит истину, когда станет отмерять каждому его удел. Слова Стилгара повторяли теорию ближнего боя, которую в совершенстве знал и преподавал некогда отпрыскам герцогского дома Атрейдесов Гурни Халлек. Джессика подумала о Чани, которую терзали дурные предчувствия. Быть может, и ее нужно было отправить в сьетч Табр. Если бы она родилась за пределами этой пустыни, Бене Гессерит бы… Бене Гессерит знали, одернула себя Джессика. Будущее нельзя изменить так, чтобы не изменилось настоящее. И наоборот — поэтому ткань бытия незыблема, как скала, и изменчива, как поток. Только Памяти, бесконечный источник, позволяли избранным смертным плавать по этим опасным и изменчивым водам. Громада Арракинского дворца раскалялась — светило поднималось к зениту, и время было отправляться — чтобы к ночи достичь первых утесов Южной гряды. — Пусть он охранит тебя и пошлет многие дары твоему дому, Стилгар. Высокий и массивный вождь фременов церемонно склонился перед Джессикой, поднеся к губам край ее головной накидки. Глаза ибада, синие-на-синем, на мгновение сверкнули глубоко скрытой улыбкой, ободрением. Выдохнув, Джессика выпрямилась, расправив плечи, только сейчас осознавая, как много весят воспоминания. Бурные реки прошлого вливались в будущие русла, разделяя континенты, покрывая пустыню шелковой травой. Джессика, испугавшись этого отдаленного видения, не-ее видения, отступила в тень. *** — Как вы себя чувствуете, миледи? Ромела стояла у изножья большого ложа, украшенного по краям столбами с затейливой резьбой. Или то была не резьба, а баснословно дорогой эказский «туманный лес», приобретающий форму по желанию, мысленно сформулированному скульптором… Перед глазами все еще стояло белесое марево, и в этой дымке плавали единичные призрачные блики, мерцающие и быстро гаснущие. Чалис, склонившись, поправляла покрывало — невыразимо бледная, со сжатыми губами. «Что со мной произошло?» — пошевелила пальцами Ирулан, формулируя так, чтобы сестра, глубоко не изучавшая жестовый язык, поняла. «Болезнь», — кратко ответила ей Чалис, отходя в сторону. Ромела внимательно всматривалась в лицо Ирулан, переводя взгляд на талию — и обратно к лицу. — Мне лучше… Спасибо. Ирулан предприняла попытку сесть, однако голова немедля закружилась, и она упала обратно на спину. В воздухе витали какие-то незнакомые благовония, и Ирулан охватило острое беспокойство. Проанализировав ощущения, она пришла к выводу, что, должно быть, перелет сказался на ее состоянии не слишком благотворно. Все, что ей нужно — всего лишь отдохнуть и набраться сил… Тут же одернула себя. Эти мысли, этот дурман словно урошнор, подселенный в сознание ментальный паразит, заставлял ее замирать, бездействовать, между тем как рассудок оставался молчалив. Это было тревожным знаком. — Позаботьтесь о ней, — обратилась молящим шепотом Ромела к Чалис, передавая ей кубок с питьем. Та, кивнув, приняла его и поднесла к подрагивающим губам Ирулан. — Вам не о чем беспокоиться, я все сделаю. Печально вздохнув, Ромела покинула спальню. Как только за ее спиной закрылись двери, сочувственное выражение немедленно сошло с ее лица, как цвет с дурно окрашенного холста, и госпожа Иставиан решительно направилась к кабинету секретаря Паллиека. *** Время молитвы и медитации подходило к концу, и Пол Атрейдес, Падишах-Император Обитаемых миров, Махди верных, наблюдал, как дневное светило лениво, будто нехотя, показывается над горизонтом. Сколько было таких рассветов — сотни, тысячи, — кто взялся бы подсчитать, вереница их тянулась в Памяти нитями, нескончаемой пряжей, из которой ткалось полотно бытия, сущего, сбывшегося. И тем не менее, каждый из них — как чудо, прикосновение к этому исполинскому и неведомому ткацкому стану. «Кул вахад!» — изумлением, верой в чудо прозвучала короткая молитва, восклицание, не достигшее ничьих ушей — кто бы осмелился тревожить правителя в момент молитвы. Вновь вылупившийся из яйца птенец или народившийся новый день… Будущее смотрело на Пола Атрейдеса, и сам он смотрел на себя из неминуемого грядущего, смотрел до боли в глазах, как смотрят на обжигающее светило, Ал-Лат Земли древних. «Не отворачивайся». От нестерпимой боли он закричал, понимая, что глазные яблоки больше не выдержат, что веки обожжены и по щекам струится кровь. Задыхаясь, он вскочил на постели, взмокший, покрытый ледяной испариной. — Чани… — Я здесь, здесь, Усул. Звук ее голоса разом перекрыл какофонию криков, рыка механизмов, клекотания двигателей хайлайнеров. Наваждение рассеивалось, боль утихала под маленькими ладонями Чани, прижавшей к себе Пола, укачивавшей его. Он никогда еще не уходил по неизведанным тропам так далеко — все пути ему были ведомы, но увидеть и пройти не значило одно и то же. — Сегодня собирается Императорский совет. Больше Чани не заговаривала с ним об Ирулан, после того, как Стилгар покинул столицу, она стала молчаливее. И без того неразговорчивая, Чани много времени проводила с Джессикой и Алией — в их покоях, занятая рукоделием или вслушиваясь в мелодичный голос прислужницы, читавшей женщинам вслух древние стихи, сказания и песни времен Изгнания из императорской библиотеки. — Тс-с-с… Не думай об этом, Усул. Еще рано. День все равно наступит, лихорадочно билась в сознании мысль, не остановить. Без сомнений, он увидел свое собственное будущее, сгоревшее в мгновение ока во вспышке такой силы, которая способна была расплавить половину обитаемой планеты. — Рассвет?.. Чани оставила его на пару мгновений, исчезнув в темноте, чтобы отодвинуть щит на узком высоком окне, сконструированном так, чтобы пропускать внутрь помещения как можно меньше солнечного света, убийственного на планете-пустыне, и пыли — от бурь из-за Венцовой стены. — До рассвета не меньше трех часов, поспи еще. Она вновь впорхнула в круг тусклого света шара, плававшего в силовом поле у самого полога. Положила руки на плечи Пола, успокаивая, укладывая обратно. Подчинившись, он опустил голову на небольшой валик из шерсти пустынного кайса, редкого, а потому ценного — качеством меха. Запах незнакомых трав поплыл по комнате — Чани сунула под затылок Пола маленькую связку стеблей — и мрак вокруг постепенно перестал быть удушающим, наваливающимся, лишающим воли. Он думал, что успел поцеловать узкое загорелое запястье в браслетах из выделанной кожи, однако не сумел даже коснуться ее руки — провал сна оказался пустым, легким, темным, как бездонный колодец, и за эту пустоту Пол был ей сверх всякой меры благодарен.