Часть 62. Пересмотр

      Казалось, Зоя страдала больше Саши. Если девочка не видела какой-то трагедии в том, что ела на кухне, осталась без вкусностей, а отсутствие книжек компенсировала играми с Соней, которые оказались очень интересными, то Зоя всякий раз вспоминала родительский дом, Михаила Павловича, прошлые годы. И то, что Саша сейчас страдает так, как страдала она, приносило дополнительные витки переживаний.       На следующий день Зоя все высказала Эльвире Марковне, что не стоит разбрасываться такими обещаниями, из-за которых страдает она, Зоя, а не виновная. Эльвира Марковна немало удивилась реакции Зои, но пообещала больше так не делать.       Практически весь день Зоя провела как будто на иголках, все больше и больше злясь на ситуацию и чувствуя, что Саша, сотворив подобное с журналом, явно не заслуживает тех нравственных страданий, которые сейчас испытывает. А, по мнению Зои, эти нравственные страдания были в разы сильнее ее, Зоиных.       Вечером Зоя проходила по дому и услышала из одной из комнат веселых смех. Подойдя ближе, молодая женщина увидела, как Саша вместе с Соней и Володей во что-то играют. Присмотревшись, Зоя увидела, что Соня с Володей играют против Саши в шахматы, а за каждый удачный ход сторона берет печенье из общей вазочки.       Казалось, Зоя изумилась настолько, как если бы увидела, что Саша собирает бомбу, чтобы бросить то ли в царя, то ли в нее от обиды за свое наказание.       — Александра, подойдите, — произнесла Зоя.       — Вам все равно мат через пару ходов, — сказала Саша своим противникам и подошла к матери.       — Александра, вы бессовестная девица, — начала Зоя, отойдя подальше от комнаты. — Я уже, грешным делом, подумала, что вы достаточно взрослая, чтобы понять, за что вы наказаны, принять этот факт и не сопротивляться ему. И что я вижу? Вы остались без книг, зато практикуетесь в шахматы, едите на кухне, но без зазрения совести берете печенье вне кухни. Хорошо, не понимаете как взрослая — будете наказаны как ребенок, как хулиганка, которая ничего не понимает, даже хорошего к себе отношения, лучше, чем она его заслуживает!       Особой вины за собой Саша не видела, что и не преминула сказать:       — Мама, но вы ведь велели есть отдельно от всех и не развлекать себя книгами. Вы не запрещали мне куда-то уходить из своей комнаты.       — Я говорила, что эту неделю самое вкусное, что вы получите — это белый хлеб, — ответила Зоя, признавая, что частично дочь права. — А не печенье или что-то подобное.       — Простите, мама, не подумала, — Саша пришла к выводу, что была не до конца права, согласившись на предложение Сони играть на печенье. Что, в принципе, было не новинкой, они и раньше так играли. Или на сахар. Или на конфеты.       — Вот я и говорю: неспособны вы, Александра, думать как взрослая, — сказала Зоя. — А раз не можете — никто в этом не виноват. Впрочем, взрослые разумные люди, не хулиганы, журналы не портят.       Судя по тому, как все больше возмущалась мать, Саша сделала вывод, что ничего хорошего ей ждать не стоит.       — Портки снимай, — произнесла Зоя, доставая ремень из юбки.       — Мама, вы же обещали… — решила попробовать защититься Саша.       — После того, как ты не сдержала свое слово, я тоже могу не держать свое, — ответила Зоя.       Посчитав, что она взялась за воспитание дочери достаточно, хоть и чувствуя легкое чувство неправильности, что ее задело то, что она страдала эти полтора дня, а Саша, по-видимому, совершенно нет, хотя все должно быть наоборот, Зоя пошла к Соне и Володе:       — Могли бы, бессовестные, свою наказанную сестру не провоцировать печеньем. Отдавайте сюда.       Соня молча протянула вазочку матери, а потом, когда она ушла, сказала Володе:       — Получается, теперь будем играть друг против друга.       На следующий день явно расстроенная Саша больше по привычке пошла на кухню.       — Бессовестные девицы, которые не понимают доброго отношения, могут есть вместе со всеми, — сказала Зоя.       Саша села за стол. Поерзала, пытаясь найти позу поудобнее.       — Зоя Михайловна, вы неправы, — после завтрака сказал Александр Васильевич. — Я же правильно понимаю, что бедная девочка была дополнительно наказана за то, что переживала из-за своего поступка в два раза меньше вас? Я предлагал амнистировать Александру, а не ужесточать наказание.       — Александра была наказана за то, что нарушила то, что было ей озвучено, и полакомилась сладостями, а еще за то, что не могла осознать всю тяжесть своей вины, — ответила Зоя.       — Себе хоть не врите, — произнес Александр Васильевич. — Вы переживали, дочь радовалась жизни — в целом, и все. Зато теперь вы счастливы, что дочь огорчена и переживает. То ли из-за своего поступка, то ли по другой причине.       — Геллер с четырнадцати лет и до вдовства воспитывала одними побоями и, вроде бы, приличной дамой выросла, — ответила Зоя.       — Предположу, что вы так же бы и выросли, если бы Геллер совершенно не занималась вашим, скажем так, воспитанием, — озвучил Александр Васильевич. — Зоя Михайловна, вот только не надо превратно понимать мои слова как призыв к действию, но в каких жестких рамках воспитывается ваша старшая дочь и насколько либерально-много положено младшим детям.       — Александра старшая, — вздохнула Зоя. — Александра — надежда, опора. Александра еще Владимира Герхардовича видела, он с ней успел поиграть, понянчиться. Соня, конечно, тоже чуть-чуть Владимира Герхардовича застала, но какие надежды на ту, которая любит кукол, игрушки и не настолько умная, как сестра? Ну а мальчиков больше положено отцу воспитывать, да я и не смогу научить той же верховой езде, если сама побаиваюсь лошадей. Ну и я смею надеяться, что вы не будете делить Владимира и Ивана, ну и Григория, разумеется, по происхождению.       — Вы меня сейчас обижаете, Зоя Михайловна, — ответил мужчина. — Впрочем, я бы не советовал вам делить и дочерей по умственным способностям.       Александр Васильевич чуть помолчал и спросил:       — Александра — это надежда и опора в контексте продолжения деятельности Владимира Герхардовича?       Зоя явно смутилась от такого вопроса и ответила:       — Нет. Александра — это та, которая имеет шансы самостоятельно решить, блистать ей в свете, стать матерью семейства или блистать знаниями. В Александру хочется вкладывать знания, причем больше, чем это предлагает программа. Что касается оценок, хочется, чтобы Александра получала если пятерки, то справедливые, а не как иногда девочкам их натягивают только за то, что они учатся по мужской программе. А у Софьи, уж простите, Александр Васильевич, но такого шанса нет. Ей или блистать в свете, или выходить замуж.       — Рано крест на детях ставите, — произнес мужчина.       — Не рано, — ответила Зоя. — Саша, как только я ей один раз показала, что домики для медведей надо строить правильно, с четырьмя стенами, запомнила это и строила их так и дальше. Крышу ставила. Соне такое показывать бесполезно, она все равно ограничивается одной стенкой, представив, что за ней находится настоящий дом. О крыше даже и речь не шла.       — Вы, Зоя Михайловна, неправы, — сказал Александр Васильевич. — Это всего лишь игры, они могут быть любыми.       — Это вы, Александр Васильевич, не видите объективной и печальной разницы между детьми, — вздохнула Зоя. — А я как мать вижу и печалюсь из-за этого. Но, как говорится, хоть одна дочь подает надежды, не подавала бы ни одна — было бы еще тоскливее.