Часть 66. Институт благородных девиц

      Зоя сидела в гимназии. Настроение было средним, самочувствие тоже. С утра есть совершенно не хотелось, даже начало тошнить от запаха, казалось бы, таких вкусных пирожков, которые пекла какая-то лавка по дороге в гимназию. Сейчас же есть захотелось с удвоенной силой.       С одной стороны, Зоя себя утешала тем, что раз ей не хочется есть — не будет прибавляться лишнее. Следовательно, после рождения ребенка не придется ограничивать себя в каждом куске — слова Владимира о стройной березке намертво врезались ей в память и хотя бы от этого одного из последних воспоминаний о первом муже уходить не хотелось. С другой стороны, тогда, когда Владимир был в тюрьме, а им с Геллер не хватало денег, она, Зоя, вообще практически не набрала вес, а потом беременность и вовсе завершилась. Такого варианта развития событий не хотелось совершенно.       «А еще с Володечкой все было так легко и просто… — думала Зоя. — Летала как пташка! А с Сашей то едва не скинула, то вот так все плохо закончилось, то теперь тошно…»       На какой-то момент молодая женщина подумала о том, что от такого святого человека и дети получались куда легче, однако сразу же сказала сама себе:       — А Саша чем хуже? И у Володи было столько недостатков, он до ангела тоже не дотягивал…       Немного закружилась голова, скорее всего, от голода.       — Елизавета Васильевна, я пошла домой, — сказала Зоя, придя к Лизавете. — Надеюсь на вас.       — Конечно, Зоя Михайловна, я вас не подведу, — ответила Лизавета.       Урок русской словесности был в самом разгаре.       — Мадемуазель Геллер, теперь ваша очередь отвечать стихотворение, — произнес учитель.       — Господин учитель, я не стала учить это стихотворение, — ответила Саша.       — И почему же? — спросил учитель.       «Потому что забыла», — подумала Саша.       На самом деле девочка вспомнила о задании поздно вечером, в целом, успела бы все выучить, но после недавних слов матери, что простит ей небольшой проступок, решила сотворить его сейчас, пока обещание не забылось, а не откладывать льготу на потом.       — У меня не было желания, — ответила Саша.       Вызов классной дамы, повтор Сашей все тех же самых слов.       — Мадемуазель Геллер, встаньте к стене в рекреации и стойте, пока я не разрешу вам идти, — сказала Зинаида.       — У меня нет на это желания, — ответила Саша — что ей, зря мать обещала прощение за один небольшой проступок?       — Мадемуазель, пойдемте к начальнице, — произнесла Зинаида.       Саша уже настроилась на то, что ее мать чуть-чуть, возможно, поругает, а потом отпустит по своим делам, однако кабинет Зои был закрыт, а вышедшая на шум Лизавета сказала, что начальницы сегодня нет и все вопросы до́лжно задавать ей.       Девочка побледнела прямо на глазах. После того, как Лизавета уже однажды побила ее линейкой, пусть несильно, но все же, меньше всего Саше хотелось повторять этот опыт снова.       — Мадемуазель, объяснитесь, — произнесла Лизавета.       — Я не выучила стихотворение, потому что у меня не было на это желания, — Саша решила не отступать от своих первоначальных слов. — По этой же причине я не стала стоять у стены.       — Мадемуазель, подойдите ко мне, — сказала Лизавета.       Саша, догадываясь, что ее будут бить линейкой, решила не поднимать руки и посмотреть, что будет делать Лизавета в этом случае. Лизавета, устыдившаяся своего поведения еще в прошлый раз, взяла тетрадный лист, развернула его, написала крупными буквами на французском: «impudente demoiselle».       — Мадемуазель, подойдите еще ближе, — Лизавета заметила, что Сашу уже трясет, и убедилась в том, что поступила правильно, не посмев поднять на гимназистку руку.       Саша, понимая, что с еще более близкого расстояния на нее будет неудобно замахнуться, чуть успокоилась и подошла.       — После окончания уроков придете ко мне — сниму эту бумажку, — сказала Лизавета, прикалывая лист на грудь Саше. — Посмеете снять сами — доложу о вашем дурном поведении Зое Михайловне.       Саша стояла с каким-то странным чувством и стыда, и смущения, и легкого облегчения — на нее не подняли руку. Едва девочка вышла, Лизавета сказала явно удивленной Зинаиде:       — Да что вы так удивляетесь, Зинаида Павловна, обычная мера из институтов благородных девиц. Зоя Михайловна однажды пыталась практиковать подобное — не получилось. Зато у меня, как говорится, опыта свыше крыши. Столько лет вдали от родителей!       До конца учебного дня Саша успела поругаться со всеми, кто посмел хихикнуть над ее табличкой — даже те, кто знал французский отвратительно, догадывались, что там не написано что-то, вроде: «Саша молодец». Две небольших драки, точнее, больше переталкивания, словесная перепалка…       Домой Саша пришла настолько грустная, что это было заметно невооруженным взглядом.       — Что случилось, Саша? — обеспокоилась Зоя.       Саша вытерла слезы, начала раздеваться. Зоя увидела бумажку, приколотую к платью дочери, явно взрослый почерк.       — А это что? — спросила молодая женщина.       Саша, только сейчас вспомнив, что забыла после уроков явиться к Лизавете, с некоторым ужасом сказала:       — Мама, простите, надо идти обратно. Я забыла прийти к Елизавете Васильевне, чтобы она сняла бумажку.       — Елизавета Васильевна уже могла уйти домой, — Зоя была чуть в возмущении от известия. — Я завтра приду к ней и скажу, что ты была огорчена и забыла прийти, она, будем надеяться, простит тебя. Рассказывай, что произошло.       История из уст Саши была возмутительной. Впрочем, реакция Лизаветы была не менее возмутительной, поэтому Зоя ограничилась коротким:       — Иди, я сниму тебе бумажку.       После обеда, когда Саша немного повеселела, Зоя, все еще возмущаясь, пошла к Асе.       — Агнесса! — чуть ли не с порога начала молодая женщина. — Это, блять, что за жандармско-царские замашки?       На стол с размаху легла бумажка Лизаветы.       — Агнесса, блять! — продолжила Зоя. — Это что за такое!       — Мое наивное дитя, если хотите узнать то, что хотите — попробуйте расширить свой словарный запас, — ответила Ася.       — Да еб твою мать! — выругалась Зоя. — Что же это за блядские замашки!       Понимая, что она кричит слишком громко и не исключено, что и родители такими темпами услышат, что их не самая воспитанная дочь практикует столь низменную речь, молодая женщина продолжила не менее возмущенно, но уже тише:       — Агнесса, скажите мне: это что за бред, это что за издевательство над людьми! Моего Володечку вешали без всяких табличек, он сам это рассказывал!       Зоя разрыдалась.       — Народовольцев вешали с табличками, — всхлипывая, говорила молодая женщина. — Декабристов особенно не жаль. Нет, я хотела сказать, что мне их жаль как людей, все-таки, умерли в довольно молодом возрасте, просто они мне не товарищи.       — Зоя Михайловна, что же, все-таки, произошло? — Ася уже чуть разволновалась из-за такой реакции подруги.       — Агнесса, что за варварский обычай, родом из жандармерии и ебаной царской власти, прикалывать табличку на грудь виноватой? — спросила Зоя.       — Лизавета, — сразу же сказала Ася.       — Откуда? — мгновенно отреагировала Зоя. Решив уточнить, она добавила. — Как поняла?       — Был в моей жизни институт благородных девиц, — ответила Ася. — А Лизавета его закончила. Да мы же с тобой уже обсуждали многое, и это тоже.       — Может, и обсуждали, — задумавшись, сказала Зоя. — Но мне-то от этого не легче! Вот что я должна была думать, кого вспомнить, когда приходит домой Сашенька, а у нее вот это на груди!       — А если бы Лизавета ее линейкой побила, ты бы как отреагировала? — спросила Ася.       — Смотря за что, — ответила Зоя. — Если за то, что она сегодня устроила. За скандал с учителем и Зинаидой — тогда бы не возмущалась. В целом, справедливо.       — На взгляд Лизаветы это то же самое, что и побить линейкой, — сказала Ася. — Но, как говорится, ты начальница и ты вправе сказать пед.составу, что так поступать нельзя.       — Сашу нельзя, — Зоя снова расплакалась. — Саша — это дочь Владимира Герхардовича. Остальных — не знаю, мне плевать. Но, судя по тому, что в гимназиях так не делают, значит, и их нежелательно.       — Завтра и скажешь, — ответила Ася.       Однако тянуть до завтра Зоя не могла. В надежде, что Лизавета еще не успела уйти, ведь у нее еще и уроки с девочками Эльвиры Марковны, молодая женщина направилась в гимназию.       — Елизавета Васильевна, — Зоя заглянула в кабинет. — Можно вас ненадолго?       — Конечно, Зоя Михайловна, — ответила Лизавета. Выйдя, она продолжила. — Зоя Михайловна, я должна рассказать вам о возмутительном поведении Александры.       Зоя честно выслушала рассказ Лизаветы, после чего сказала:       — Александра пришла домой с табличкой и расстроенная. Рассказала мне, откуда табличка. Хотела идти к вам — я разрешила ей не идти.       — Получается, вы знаете, — Лизавета немного удивилась. — Но, позвольте спросить, а что вы хотели сказать мне?       — Елизавета Васильевна, — начала Зоя. — Моего первого мужа повесили за крамолу. Возможно, вы такими деталями не интересовались, да еще и в столь юном возрасте, да еще и после института благородных девиц, в котором и чего-то более обыденного не видишь, а потом ему удивляешься, но вешать на грудь смертнику табличку с описанием преступления — это блядская традиция ебаной царской власти. Поэтому я прошу вас проявить уважение к чувствам вдовы и больше так не делать с другими девицами. Вернее, я прошу вас не делать так с Александрой, Софьей, если вдруг она будет учиться в этой гимназии, да и вообще, насколько мне подсказывает мой скромный педагогический опыт, в гимназиях такое тоже не практикуется.       — Зоя Михайловна, — Лизавета явно опешила, не видя никакого подтекста в столь привычном в одном из периодов своей жизни действии. — Но ведь вы сами, если помните, решили наказать Анну Варнецкую примерно теми же методами, которые существуют в институтах благородных девиц. Поэтому я посчитала, что вы не имеете ничего против подобного. Но раз вы против — это больше не повторится.       — Как мне сказала Агнесса, приколоть на грудь табличку и побить линейкой по рукам — это примерно одно и то же, один и тот же уровень возмущения, — сказала Зоя. — Но я настаиваю, что столь недопустимые методы невозможны в гимназии. Еще раз повторяю: побить можно. Надругаться над светлой памятью Владимира Герхардовича нельзя. Что касается других девиц — не знаю, не особо мое дело, но я считаю это не лучшим выходом из положения, нежелательным наказанием.       — Хорошо, Зоя Михайловна, как скажете, — ответила Лизавета.       Казалось, Зоя сказала все, что хотела. Поэтому, решив, что у нее отношения с начальницей чуть ближе, чем просто деловые, Лизавета сказала:       — Зоя Михайловна, прошу прощения, не мое дело, но нецензурные выражения в адрес Государя некоторые воспримут как собственное оскорбление и могут донести в жандармерию.       — Но вы же не будете так поступать? — Зоя только сейчас поняла, что допустила лишнее, хоть и вполне искренне считала, что ее ситуацию можно подвести к аффекту, если все примет излишне серьезный оборот.       — Нет, конечно, Зоя Михайловна, я соболезную вашей потере, — ответила Лизавета.       — Как я рада, Елизавета Васильевна, что есть те, кому чувства собеседника дороже мыслей о Государе и так называемого нравственного долга, — с явным облегчением выдохнула Зоя.