Часть 67. Обсуждения

      Саша никак не могла успокоиться даже к вечеру. Иногда вытирая подтекающие слезы из глаз, вызванные воспоминаниями о сегодняшнем дне, девочка пыталась угадать, истратила ли она право «сделать что-нибудь» или нет.       В пользу того, что она право истратила, была более чем мягкая реакция матери, отсутствие выговора за ноль по словесности, отсутствие типичных слов: «Учи, сдавай мне, пока не сдашь — не смей выходить из комнаты». С другой стороны, Зоя могла не наказать ее, так как решила, что все за нее сделали в гимназии, следовательно, вдруг ей, Саше, положена еще одна безнаказанная выходка?       Однако эти мысли затмевали воспоминания об унизительном, хоть и не слишком долгом, времени, проведенном на уроках со столь омерзительной бумажкой.       Александр Васильевич, вернувшись домой, увидел, что и жена, и дочь расстроены.       — Что произошло? — садясь в кресло, спросил мужчина, так и не решив, начинать ли с кого-то определенного, а если начинать, то с кого лучше.       — Папенька, — Саша подбежала к Александру Васильевичу, вопросительно посмотрела, получила взглядом разрешение залезть к нему на колени и обнять за шею, положила голову на грудь, — я бессовестно повела себя в гимназии и за это меня наказали.       Зоя в очередной раз удивилась реакции дочери, которая сказала именно так, а не что-то в стиле: «Меня так обидела в гимназии эта дурная Лизавета», после чего подумала:       «Так правильно, она же отцу говорит, а не Сонечке».       — А ты не веди себя в следующий раз бессовестно, — ответил Александр Васильевич, целуя Сашу в макушку.       Казалось, Саша более-менее успокоилась. Зоя же через какое-то время пошла в свой кабинет и будто намекала взглядом, что хочет переговорить. Придя к супруге, Александр Васильевич спросил:       — Теперь Зою Михайловну надо утешать? Тоже на коленки сядешь?       — Саша, — начала молодая женщина. — Вопрос. Наказать гимназистку тем, что приколоть к груди бумажку со словами о ее бессовестности. Это как?       — Это типично для институтов благородных девиц, — сразу же ответил Александр Васильевич.       — А у меня пред глазами, сами понимаете, другое, — сказала Зоя.       — Вы же этого не видели и не могли видеть, — Александр Васильевич понял намек на народовольцев.       — Картину видела, рассказы слышала, — ответила Зоя. — Владимир Герхардович однажды обмолвился, что, видать, его посчитали недостойным, раз вешали без таблички. Он эту тему всячески обходил, берёг мое спокойствие. Но пару раз невольно проговаривался. Так вот! И что я должна была подумать, о чем вспомнить, когда Александра приходит домой в таком виде!       — Зоенька, милая, — Александр Васильевич поцеловал супругу, севшую рядом, в щеку, — не надо додумывать лишнего. Особенно ради Сашеньки. Вот ей уж точно не стоит знать такие детали о родном отце и остальных.       — Я, быть может, некоторым представляюсь какой-то дурочкой, — ответила Зоя. — Не удивлюсь, если кто-то так думает, кроме Филатова. Но я не настолько дура, чтобы вот такое говорить родной дочери!       — Но она может и от других источников что-то узнать, — честно сказал Александр Васильевич.       — Судя по всему, или не знает, или не связала у себя в голове эти факты, — произнесла Зоя.       — И это хорошо, — ответил Александр Васильевич. — Не сомневаюсь, что тот, кто так наказал Сашу, тоже не имел под собой подобных размышлений, как у тебя.       — Да не имела она, не имела, — вздохнула Зоя. — Она после института благородных девиц, поэтому и удивлена, что я вот так возмутилась…       — Мама, простите за любопытство, — после ужина, когда все уже поели и традиционно обсуждали всякие разности, Анечка решила расширить кругозор, как это и любила. — В чем смысл прикалывать девице бумажку на грудь с описанием вины?       — Это обычная мера наказания, — Нина Евгеньевна удивилась от такого, как ей казалось, глупого вопроса. — Аня, неужели у вас настолько идеальные девицы, что ты сегодня впервые такое увидела? — женщина вдруг додумала. — Или тебя так за что-то наказали?       — Нет, мама, одна четвероклассница, или девица из другого класса, сегодня ходила с бумажкой о том, что она «impudente demoisellе», — ответила Анечка.       — Или у вас, Аня, все гимназистки идеально воспитаны, или начальство и классные дамы попустительски относятся к воспитанию девиц, раз ты впервые сегодня увидела такую обыденность, — произнесла Нина Евгеньевна.       — Благодарю, мама, что удовлетворили мое любопытство, — сказала Анечка.       Вторая часть вопроса, которая логично возникла сразу же, уже предназначалась отцу и была не предназначена для лишних ушей и, особенно, ушей матери. Однако перед этим пришлось ждать, пока Нина Евгеньевна вдоволь понарассуждается о том, что в гимназии слабо заняты нравственной стороной воспитания девиц, а ориентированы только на учебу, что незачем было вообще уходить в гимназию с мужской программой. Дальше был вопрос отца, не надумала ли она идти в университет, раз подруга уже там, изумления матери о том, как можно наталкивать своих же детей на столь странные мысли, вполне искренний ответ Анечки, что она еще ничего не решила, реплика матери, что отец не будет платить за такую глупость в виде уж точно ненужной учебы, молчание Ильи Николаевича, который ни подтвердил, ни опровергнул слова супруги…       — Папенька, — наконец-то Анечке удалось добиться аудиенции отца в его кабинете.       — Ты об университете? — спросил Илья Николаевич.       — И о нем тоже, — Анечка решила воспользоваться случаем и узнать мнение отца на эту тему. — Вы будете оплачивать мне учебу в университете?       — Если обоснуешь, зачем тебе это нужно, — ответил мужчина. — И если я посчитаю, что твои аргументы убедительны.       — Тогда я расскажу свое мнение позже, ближе к лету? — спросила Анечка. — И окончательно решу, нужно ли мне это и если нужно, то для чего.       — Хорошо, Аня. — сказал Илья Николаевич. — Обоснуешь — оплачу учебу, если же тебе просто хочется оттянуть замужество — из-за этого платить не буду. Мне проще позволить тебе не выходить замуж еще три или четыре года.       — Папенька, вот уж из-за нежелания идти замуж я в университет не пойду! — Анечка даже возмутилась. — Если я пойду учиться, то только для того, чтобы узнать что-то новое.       — Крамольное, — не выдержал Илья Николаевич.       — Крамольное можно узнать хоть где, — ответила Анечка.       — Ой, Анюта, слышала бы тебя мама, — сказал Илья Николаевич.       — Папенька, государственных преступников вешают с табличкой с описанием преступления, — произнесла Анечка. — В свое время начальница гимназии позволила себе недопустимое и подняла на меня руку за то, что я невольно проехалась по ее умершему мужу. Папа, простите, я не понимаю: почему начальница посчитала для себя допустимым подобное наказание гимназистки, да еще и своей дочери?       — Видимо, выслушала еще раз, а то и не раз, о том, что телесные наказания запрещены в государственных гимназиях, — предположил Илья Николаевич. — Если помнишь, тебя наказывала, как в институте благородных девиц. Вернее, попыталась сымитировать институт благородных девиц.       Вдруг мужчина добавил:       — Не смей идти к начальнице с этим же вопросом. Вот на тебя уж точно позволит такую бумажку прикрепить.       — Нет, конечно, папенька, я так не буду делать, — ответила Анечка.       На следующий день в больнице девушка решила найти Глашу, чтобы обсудить с ней эту новость. Но, к удивлению Анечки, Глаша была не в брюках и халате, а снова в платье.       — Где брюки? — спросила Анечка.       — Пальцем тыкают, хихикают, кто-то со спины не узнает и принимает за мужчину, — ответила Глаша. — Если первых достаточно обматерить, чтобы больше так не делали, то больных, которые со спины приняли за мужчину, и материть не очень правильно. Они же не хотели. Да и смущаются некоторые, попав в столь глупую ситуацию.       — Только из-за людей? — удивилась Анечка.       — В брюках жарко, — продолжила Глаша. — Я все же в чулках хожу. Хлопок, просто хлопок без шерсти. И Тихонович доволен, не говорит, что на ноги что-нибудь себе пролью. Ну а юбка, вернее, насмешка над ней под халатом — это для того, чтобы чувствовать себя увереннее. Вот не могу я носить халат на белье, непривычно как-то.       — Халат на белье и не носят, — Анечка удивилась. — Халат, если что, нужно быстро снять. И в чем же ты останешься в этом случае? В неглиже?       — Поэтому и не ношу, — вздохнула Глаша. — А ты по какому вопросу пришла.       — Обсудить, почему начальница позволила себе наказать дочь столь странным образом, — Анечка начала рассказ.       Глаша внимательно выслушала подругу и ответила:        — Ставлю на то, что это было без ее ведома. Потому что сколько бы ни говорили, что начальница к дочери относится строже, чем к остальным, она бы такое не допустила по своей воле. Видать, мала́я кого-то другого довела.       — Возможно, — согласилась Анечка.