Часть 68. За чаем с Лизаветой

      Ася, накинув на плечи платок, сидела за столиком во дворе и пила чай с Лизаветой.       — Агнесса Викторовна, вот наконец-то у вас столько времени, что уже я могу выбирать, когда и во сколько прийти, а не пытаться состыковать время, — сказала Лизавета.       — И, конечно, это вгоняет в скуку, — ответила Ася. — Единственное, что меня радует и утешает — это рукоделие, к которому у меня нет особенных способностей. Уж с вами буду откровенна: нельзя мне сидеть дома, всякая глупость лезет в голову.       — И какая? — удивилась Лизавета.       — Как минимум, что ненормально, что тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч женщин дворянского сословия до замужества сидят дома, потому что живут по воле родителей, а потом они выходят замуж и точно так же сидят дома, потому что живут по воле мужа. Они ничем не заняты, не делают ничего полезного. Детей воспитывают няни, приводя к матери несколько раз в сутки. Они просто зря дышат воздухом и зря проедают ладно бы свой хлеб — свой не только хлеб, а еду получше.       — А если Зоя Севастьяновна пожелает вести такую жизнь, — удивилась Лизавета. — Вы будете недовольны?       — Я просто не пойму, как можно по своей воле запереть себя в четырех стенах дома и заборе усадьбы, — ответила Ася. — Это может быть занятно месяц, два, но не всю же жизнь!       — А как максимум? — полюбопытствовала Лизавета.       — А как максимум я водила общение в гимназические годы с Дусечкой, Машунькой, Игорем и прочими антиобщественными элементами, угрожавшими безопасности государства, — сказала Ася. — Из них, к слову сказать, только Евдокия до сих пор опасна обществу, остальные попереженились, понарожали детей и, в целом, ушли в другую степь.       — Агнесса Викторовна… — Лизавета к слову решила вспомнить один недавний эпизод. — А Зоя Михайловна, выходит, вообще жандармерии не боится? Она, правда, в состоянии возмущения, но так критиковала!       — Елизавета Васильевна, вот под честное слово, что вы никогда и никому, — начала Ася. Лизавета кивнула, а Ася продолжила. — Не думает Зоя Михайловна на эти темы. Она и в суде, на эмоциях, может обругать действующую власть. Мы с Севастьяном Михайловичем, помнится, было дело, пугали Зою Михайловну… Но без толку! Раз она в суде такое говорит, то и не в суде может сказать.       — Агнесса Викторовна, нет, вы не понимаете, — Лизавета попыталась объяснить свою мысль. — Это не критика, это не указание на недостатки. Это обычное прямое оскорбление. Помните институт?       — К сожалению, помню, — ответила Ася.       — А помните, как месье Васильевич всегда чистил трубы? — продолжила Лизавета.       — Да, я помню месье Васильевича, — Ася рассмеялась. — Я полгода назад иду по улице, вижу — он стоит. Я ему кричу: «Добрый день, месье Васильевич!», а он так и не узнал меня. А как бы он узнал одну из множества матрешек? Но он смекнул, откуда я его знаю. Уверена, вряд ли его кто-то другой называл месье Васильевичем. Он, кстати, в ответ мне сказал что-то, отдаленно похожее на «бонжур». Так и не запомнил за столько лет, как правильно слово произносится.       — Вы уже с нами не учились, — продолжила Лизавета. — Это был то ли третий, то ли четвертый год обучения, уже не помню. Да, четвертый, думаю. Нам лет по двенадцать было. И мы как-то решили повосхищаться месье Васильевичем. Ведь если бы не он — сидели бы мы с непрочищенными трубами. А он, ну прямо видно было по нему, не в своей тарелке себя чувствовал. Пару раз одно слово с его губ слетело. Я теперь понимаю, он хотел чаще его и не только его упоминать. Аннет спрашивает Васильевича, что это за слово, а он говорит — «нехорошая женщина». И уточняет, что это просторечие, которое благородные девицы не используют. Ну а нам-то что. Просторечие — и ладно. Несколько дней друг друга блядями называли, пока мадам не услышала что-то, вроде: «Ты блядь», «нет, ты блядь», «да сами вы бляди», «да мадам самая главная блядь», «да, мадам точно блядь», «и начальница блядь», «и француженка блядь» ну и так далее.       Ася рассмеялась:       — И, разумеется, были перечислены все нехорошие люди, а о хороших вы так не сказали.       — Именно так, Агнесса Викторовна, — Лизавета рассмеялась. — Вот только мадам не было так весело, как нам, когда она все это услышала. — Лизавета погрустнела. — До ночи стояли в коридоре на коленях. Уже не вспомню, когда она нам передники вернула и позволила снова гулять на улице. Долго не позволяла. И, что самое главное, мы не сомневались, что вот так за просторечие наказала…       — Вы хотите сказать, что Зоя Михайловна тоже думает, что «блядь» — это просторечие? — Ася не поверила своим ушам.       — Нет, Агнесса Викторовна, — ответила Лизавета. — Зоя Михайловна, я думаю, понимает, что оскорбляла действующую власть. Но понимает ли она значения этих слов? Не считает ли их синонимами «дурная»? Все-таки, то, что мне довелось услышать — так не каждый извозчик будет изъясняться.       — Нет, Елизавета Васильевна, — сказала Ася. — Зоя Михайловна хорошо понимает, что это за слова. Они, без сомнения, просто у нее вылетели, но все же. Поэтому ради спокойствия гимназии, ради того, чтобы с ней ничего не случилось, ради спокойствия Зои Михайловны вы уж не распространяйте ее слова дальше.       — Но ведь… — Лизавета так и не могла понять логику. — Зоя Михайловна настолько во мне уверена? Это, безусловно, приятно.       — Зоя Михайловна и в суде при судье может наговорить лишнего, что уж говорить о вас, — ответила Ася. — Как я люблю говорить, в институте девицы окружены такими же наивными товарками, они водят хотя бы друг с другом общение. Зоя Михайловна слишком долгое время водила общение только со своим братом Севастьяном. У нее не было общества даже таких наивных барышень.       — Быть может, вы осторожно скажете Зое Михайловне, что ей стоит быть осмотрительнее? — попросила Лизавета. — Я сказала, но если и вы повторите — вдруг это будет правильным?       — Хотите хохму, Зоя Михайловна? — Ася пила чай уже с Зоей. — Лизавета полагает, что вы прямо как институтка настолько оторваны от жизни, что полагаете, что то, как вы назвали царскую власть — это просто грубые слова.       — А вы, разумеется, просветили ее, что я все прекрасно знаю и не желаю сдерживаться, — ответила Зоя.       — Нет, я ответила, что у вас просто аффект, — сказала Ася. — Но да, что вы прекрасно понимаете значения этих слов. Кстати, просветите, а что именно вы говорили?       — Про то, что таблички — это блядская традиция ебаной царской власти, — произнесла Зоя. — В целом, достаточно скромно, я дальше на эту тему непристойно не распространялась.       — Для доноса и этого хватит, — ответила Ася. — Благодарите Бога, что Лизавете такое не нужно.       — Авдотья могла бы и выслужиться перед супругом, — вздохнула Зоя. — Даже в гимназии нет полной безопасности, что уж говорить о большом мире.       — Нет, Зоя Михайловна, ваша гимназия куда безопаснее так называемого большого мира — в ней дозволено куда больше, — сказала Ася. — Счастье, что ее никто не пытается закрыть и всем на это плевать.       — А что, могли бы? — опешила Зоя.       — Александр Трехпалочный и не такое затевал, — ответила Ася.       Уже скоро Зоя выслушала подробнейший рассказ о недавних или более старых изменениях в законодательство.       — И кто же из нас адвокатесса с дипломом, — не выдержала Ася.       — И кто же из нас жандармская жена, — ответила Зоя.       — И кто же из нас жена прокурора, — продолжила Ася.       — Агнесса, — сказала Зоя. — Но… Получается, после такого этого Александра Трехпалочного вообще должны свергнуть! Почему же это не получается?       — Потому что, Зоя Михайловна, те, кто реально мог бы это сделать, сейчас там, где не могут осуществить свои планы, — ответила Ася. — А вам даже не стоит соваться, вы ничего не сделаете, только сядете или ляжете рядом.       Зоя сидела, слушала подругу, а потом заплакала:       — Никакого толка от этой гимназии! Были выпуски более умных девочек, нежели из министерской — и что с того?       — Эти более умные девочки будут учить своих детей в более критической обстановке, — ответила Ася. — Все мгновенно не делается, будто по мановению волшебной палочки.       — Так и будем жить дальше при этой блядской царской власти… — вздохнула Зоя. — Так и будем…