Часть 71. Пересдачи

      На следующий день Зоя решила навестить Асю.       — Вижу, ничего нового, — произнесла Зоя.       — Вчера ночью так схватило, что казалось, что вот-вот — и рожу, — ответила Ася. — Но оказалось, что ложная тревога.       — Вот поэтому, из-за десятка ложных тревог, я в свое время и настоящую не заметила, — сказала Зоя.       — Что в гимназии нового? — спросила Ася.       — Двоечница завелась, — ответила Зоя.       — А кто? — сразу же отреагировала Ася. — Хотя… Неудивительно. Вообще неудивительно. Так копни — половину гимназисток надо отправлять учиться в министерскую.       — Александра Геллер, — сказала Зоя. — По Закону Божьему.       — И что же произошло? — опешила Ася.       — Спутала катехизис революционера и пространный катехизис, — ответила Зоя. — Ей Лизавета по произволу двойку поставила, а остальные слова не сказали.       — Это хорошо, что двойку по произволу поставили, а не в жандармерию донесли, — задумалась Ася.       — Ты только представь! — воскликнула Зоя. — Зинаида сказала, что очень хочет донести. Ты слышишь меня? Зинаида! Мужа убившая и на каторгу не поехавшая! Донести, видать, своему бывшему мучителю. Нет, не зря ее суд больной признал, здоровая до такого не додумается!       — Что с Александрой? — спросила Ася.       — Строго наказана — без обновок до пересдачи, — ответила Зоя.       — Ma chère amie… — Ася выдохнула. — Нет, я не говорю, что за вот это нужно, не знаю, избивать до крови… Не нужно, вообще не нужно, это я так, свое вспомнила… Но за каким чертом говорить «строго наказана»? Или вы шутите так?       — Я понимаю, Саша — не первая модница, но ей было явно неприятно узнать, что новые платья задерживаются, а могут и во́все не появиться, — сказала Зоя.       — Зойка… — все же сказала Ася. — Но хотя бы мне скажи правду. Для тебя вот эта задержка платьев — и вправду синоним «строго наказать»? А тогда, не так уж и давно, бедную девочку взять и побить почти что ни за что — это так, ерунда? Я вообще не понимаю…       — Перед экзаменом ляпнула, что за неуместные попытки построить из себя шута горохового строго накажу, — ответила Зоя. — Потом, понимая, что это просто нелепая ошибка, решила не перегибать палку.       — Значит, все-таки, шуточка и присказка, — Ася выдохнула. — Тогда говори как хочешь, мне не жалко…       Ася задумалась и уточнила:       — А попугать Сашеньку не хочешь? Как тебя Севастьянка пугал, Владимир, помнится, тоже…       — Чтобы ее увели в жандармерию, трепали нервы, доводили до белого каления, а потом еще и остались риски, что другие узнают, кому знать бы не следовало? — спросила Зоя. — Нет, не желаю. Как я уже говорила, пусть лучше тогда мать на нее руку поднимет… Но явно не в этот раз.       — Что Александр Васильевич говорил? — полюбопытствовала Ася.       — Посмеялся, что у без пяти минут отличницы тройка и двойка, причем по французскому, на котором она щебечет, будто птичка, и Закону Божьему, — ответила Зоя. — У меня, конечно, была идея в качестве наказания для Саши отправить ее к бабушке, к маме, то есть, учить Закон Божий, но что-то пожалела… Она же непреднамеренно так, да и мама потом меня же обругает за то, что дети не знают элементарного, это даже если не говорить про Сергея Нечаева.       Все остальные экзамены Саша сдала на пятерки. Лизавета, частенько заменявшая Зою, когда та приходила в гимназию только ближе к обеду, в один из дней произнесла:       — Зоя Михайловна, в какие дни Александра Геллер будет пересдавать экзамены и будет пересдавать один предмет или оба?       — А второй-то какой? — не поняла Зоя.       — Французский, — ответила Лизавета. — Понятно же, что тройка ей не самая уместная оценка.       — Пусть сдает на следующей неделе, — произнесла Зоя. Подумав, молодая женщина добавила. — Что же касается Закона Божьего, зря вы так, двойку сразу… Один вопрос на двойку, второй был бы на другую оценку — по итогу, может, тройка или четверка бы получилась.       — Тоже в некотором ключе воспитательный момент, — сказала Лизавета. — Чтобы не забывала, что за пределами гимназии за такое и в жандармерию попасть можно.       — Да куда вы все гимназию без меня катите! — воскликнула Зоя. — Хотела же создать заведение, которое не было бы зациклено на всякой ерунде по типу «гимназисткам нельзя в кофейню», «гимназисткам можно в театр только с разрешения инспектрисы и не на каждую постановку», чтоб кругозор пошире был, чем у остальных! А что мы видим? Превосходно ответил на французском языке про отца — на, держи трояк! Перепутал один катехизис с другим — пошел на пересдачу!       — Не говоря уже о том, что один катехизис — это богословие, а второй — крамола, важно помнить, что ждет тебя за воротами гимназии, — ответила Лизавета. — И не допускать лишнего.       Пересдачу по французскому у Саши Зоя слушала из коридора: сидеть в комиссии — это брать на себя ответственность, плюс ей не очень хорошо, плюс сдавать будет не одна Саша, а еще четверо разных девочек из разных классов…       — Mon rêve, — произнесла Лизавета.       Саша на мгновение замолчала. Казалось, говорить было нечего. Ведь что она скажет? Что хочет новые туфельки? Или еще одно платье, причем тоже белое, но с другими оборочками? Кому это нужно знать?       — Madame, excusez-moi, je n'ai rien àdire, — озвучила Саша.       — Pourquoi? — спросила Лизавета.       — Parce que personne ne s'intéresse à mon raisonnement sur la nouvelle robe blanche ou les chaussures, — озвучила Саша.       — Décrivez cette robeblanche et les chaussures, — Лизавета не понимала, почему Саша так говорит.       Саша, недолго думая, начала описывать белое платье с воланом наискосок, бантом слева и рюшами по ходу юбки. Потом перешла к описанию шляпки, правда, из-за того, что шляпку не хотела, начала говорить про шляпку Зои…       — Mademoiselle, assez, — произнесла Лизавета. — Vous pouvez y aller .       Саша вышла из кабинета, увидела мать.       — А почему сразу не захотела рассказать про платье? — спросила Зоя.       — Потому что платье не может быть мечтой, — ответила Саша. — Мечта — это что-то более глобальное. Папенька бы мечтал, чтобы царя не было, вы бы еще о чем-нибудь мечтали. А платье — это всего лишь одно из множества желаний. А что говорить из глобального, я так и не смогла придумать.       Пятерка по французскому, напоминания Зои, что было бы неплохо что-нибудь почитать по Закону Божьему, чтобы хорошо сдать и следующий экзамен.       Саша вошла в кабинет, взяла билет. Рассказала о десяти заповедях, о любви к Богу и ближним. Начала перечислять грехи против пятой заповеди.       — Кто для нас может быть вместо родителей? — спросил отец Владимир.       — Отечество, потому что оно есть великое семейство, в котором Государь есть отец, а подданные — дети Государя и Отечества, — заученным тоном произнесла Саша. — Однако я не согласна с данной позицией.       — Почему? — спросил отец Владимир.       — Потому что мой родной тятя, Владимир Герхардович, не может даже близко сравниться с государем, — сказала Саша. — Или Александр Васильевич.       Вдруг девочка увидела, что мать из коридора аккуратно показывает ей руками, что стоит остановиться.       — Потому что я считаю некорректным сравнение Владимира Герхардовича и государя, их нельзя уравнивать, ставить на одну доску, — подытожила Саша.       Казалось, все присутствующие понимали, что на таком обтекаемом моменте стоит остановиться и не копать тему дальше. Однако отец Владимир решил продолжить:       — А что Священное Писание говорит о почтении к Государю?       — Что необходимо повиноваться не из страха наказания, а по совести, — ответила Саша. — Иначе говоря, надо руководствоваться своей совестью.       Эльвира Марковна, впоследствии узнавшая, что внучка сдала экзамен на пятерку, но была излишне вольна в выражениях, сказала:        — Тебя, Зоя, за Сашу еще вызовут в жандармерию, чует мое сердце. Быть может, неправа я, но лучше бы ты за вот это дочь ремнем наказала, чем за тот случай…       — Так вперед, матушка, кто вам может запретить? — спросила Зоя. — Вы считаете — вы формируйте мотив. Я не буду.       — И я не буду — девочка не сирота, у девочки есть мать, — ответила Эльвира Марковна.       Однако разговор о том, как важно следить за собственным языком Эльвира Марковна все же составила.       — Бабушка! — с грустью сказала Саша. — Но ведь в любом случае нельзя уравнивать царя и отца. В любом случае отец — это отец, а царь — это просто руководитель страны! Царя нельзя убивать, потому что это грешно, не стоит свергать, потому что все равно ты ничего не сделаешь, но просто принять как факт его существование, с которым ты не можешь ничего сделать, стоит же!       — И все равно, это не стоит говорить вслух, особенно на уроках, экзаменах, в гимназии, — ответила Эльвира Марковна. — Сашенька, ты же поняла меня?       Девочка кивнула.