Часть 78. После свидания

      Виталий пришел на службу явно расстроенным.       — И что же произошло? — спросил Севастьян.       — Варнецкая стариком назвала, — ответил Виталий.       — Варнецкая — бесперспективный вариант, — произнес Севастьян. — Ее отец явно планирует отдавать замуж за кого-нибудь из своего круга. Так, пригласили тебя, чтобы дочь потренировалась на ком-нибудь, как правильно вести общение с кавалерами.       — Если ее этому учили… — Виталий опешил. — То у меня много вопросов к ее родителям.       — И что же было не так? — спросил Севастьян. — Крамольные речи без свидетелей?       — Да я больше о ее развратном поведении, — ответил Виталий.       — Мне нельзя замуж, у меня университет, у меня учеба, — сказала Анечка. — А от замужества, знаете ли, дети появляются…       — Анна Ильинична, у вас мечт не было? — удивился Виталий. — Вы никогда в жизни не влюблялись?       — Почему же? — опешила Анечка. — Было такое. Дважды влюблялась. В пономаря да семинариста. Ну кто виноват в том, что маменька меня таскает по религиозным учреждениям? А там, как нетрудно догадаться, ни военных, ни иных благородных господ. Да, честно сказать, я за военного замуж и не хочу. Или отправят нас с ним в далекие дали, или, из уважения к папеньке, не отправят, но пользоваться чужим именем — это тоже не лучший вариант.       — И вам ни разу в жизни не хотелось чего-то большего? — продолжил Виталий.       — Однажды хотелось, — ответила Анечка. — Да, с пономарем хотелось. Но он нехорошо себя повел, поэтому появился дополнительный повод, чтобы смирять грешную плоть.       — Вы уж простите за откровенность, — начал Виталий. — Но почему барышни выходят замуж вскоре после окончания учебы? Влюбленность, чувства, барышня может ошибок натворить… А так, в замужестве, рожай себе детей, сколько судьбе будет угодно.       — Виталий Романович, мужчина об этом должен знать, а не барышня, — сказала Анечка. — В аптеках одни занятные вещицы продаются — они не позволят родить столько детей, сколько судьбе угодно.       — А у вас откуда такие познания? — спросил Виталий.       — На курсах обучили, — ответила Анечка.       Повисло некоторое молчание.       — Я видела обнаженного мужчину, — сказала Анечка. — Но, скажу вам честно, не против увидеть обнаженного здорового мужчину. Что вы от меня хотите? До пояса раздеться? Я бы разделась, Виталий Романович, вот только не там, где родители могут увидеть.       Виталий донельзя изумился и промолчал.       — Возможно, вы хотите аванс, — продолжила Анечка. — Что же, потрогайте. До пояса, разумеется.       — Анна Ильинична, вы понимаете, что с вами сделает за такое любой хоть каплю уважающий себя отец или мать? — спросил Виталий. — Да вас в доме до свадьбы запрут! А свадьба будет скоро, пока вы, скажем так, не скомпрометировали себя окончательно.       — Мадемуазель Филатову знаете? — произнесла Анечка и, понимая, что может уйти не в ту степь, чуть изменила мысль. — Попрошу ее на мне потренироваться аборты делать. А, как говорится, чтобы мадемуазель Филатову не подставлять, аптеки существуют.       Виталий опешил, не зная, что ответить.       — Виталий Романович, хотите дать мне возможность расширить знания, а для себя сделать приятное, удовлетворить низменную похоть — давайте встретимся в более подходящем месте, — сказала Анечка. — Но явно не сейчас. Родители увидят или услышат.       — И все же, Анна Ильинична, я вам предложу узнавать новое в университете и пристойное, — сказал Виталий. — Быть может, вернемся обратно? А то наше отсутствие становится излишне долгим и неприличным.       Севастьян выслушал сослуживца и в ужасе ответил:       — Надеюсь, свидание не назначил?       — Сомневаюсь, — произнес Виталий.       — Не назначай, — сказал Севастьян. — Не стоит.       — Но ведь это такая доступность, которую даже не надо уговаривать! — воскликнул Виталий.       — А потом она поймет, что не все понимала, передумает, и что будет? — спросил Севастьян. — Правильно, обвинение в изнасиловании!       — Она же на курсах училась, должна понимать, — сказал Виталий.       — Ее на курсах научили тому, что женщина рожает детей, — ответил Севастьян. — Деталям ее явно никто не учил.       — Фигурка хорошенькая, — вздохнул Виталий.       — Обезопась себя — донеси отцу, — сказал Севастьян.       Сомнений, как поступить, было много. Однако, решив, что барышень «с хорошенькой фигуркой» много, а проблем от Анечки может быть еще больше, Виталий решил пойти к Илье Николаевичу.       — Илья Николаевич, как честный человек, как офицер, как тот, который бескрайне вас уважает, я должен сообщить вам одну вещь, — начал Виталий.       — И какую же? — у Ильи Николаевича, казалось, не было никаких версий, кроме маловероятной про «я влюбился», которая была бы неуместной — о таком надо сообщать объекту воздыхания.       — Вы очень много времени потратили на благо общества и обделили своим вниманием Анну Ильиничну, — начал Виталий.       От этой фразы уже хотелось возмутиться, однако Виталий продолжил:       — Две судимости, оправдание по делу стрельбы в Дмитрия Геннадьевича Филатова… Но не будем об этом, здесь все было решено согласно законодательству.       — И в чем проблема? — Илья Николаевич уже возмутился.       — По долгу службы я видел разное, — сказал Виталий. — Но себя мне даже шлюхи не предлагали. Потому что не хотели бесплатно. А здесь все предлагается, как говорится, для устранения страсти и расширения опыта.       — Прекрасный из вас офицер и честный человек, — произнес Илья Николаевич, дослушивая все подробности вчерашнего свидания. — Надеюсь, у вас хватило ума отказаться? — заметив кивок Виталия, мужчина продолжил. — Вот и идите. Не разносите сплетни дальше.       Дождаться вечера после таких известий, казалось, было невозможно. Не имея шансов прийти домой раньше и услышав, что секретарь все равно собирается относить документы и пойдет в их края, Илья Николаевич сказал:       — Эту записку отдать лично Анне в руке и передать на словах, чтобы немедленно явилась ко мне.       Анечка была немало изумлена, получив записку с требованием немедленно явиться к отцу по месту службы, но сразу же пришла.       — Анна Ильинична, пожалуйста, возьмите вот это Уложение и найдите в нем статью 2085, — произнес Илья Николаевич.       Анечка донельзя опешила, что к ней вот обращаются, и взяла в руки книгу. Чуть волнуясь, начала листать страницы.       — И прочитайте, пожалуйста, вслух, — продолжил Илья Николаевич.       — За упорное неповиновение родительской власти, развратную жизнь и иные явные пороки, дети, по требованию родителей, без особого судебного рассмотрения подвергаются заключению в смирительном доме на время от трех до шести месяцев, — прочитала Анечка. — Родителям же в сем случае предоставляется право уменьшить, по усмотрению своему, время заключения, или и совершенно простить виновных.       — С 1884 года смирительных домов не существует, они заменены тюрьмами, — уточнил Илья Николаевич. — Быть может, вы как-то хотите оправдаться, Анна Ильинична? Объяснить свое поведение. Вы же понимаете, что дело за малым — мы с вами просто пройдем в соседний кабинет, где без особого судебного рассмотрения все может произойти.       — Папенька… — Анечка была вот-вот готова заплакать. — Простите, так получилось…       — Илья Николаевич! — в кабинет заглянул Филатов, увидел Анечку, которая сидела к нему спиной, не увидел слез. — Там любительницу молоть языком за неуважение к присутственным местам послушать надо бы.       — Сейчас, — сказал Илья Николаевич. Дождавшись, когда Филатов закроет дверь, мужчина подытожил. — Иди домой, вечером выдеру и неделю отсидишь под замком на хлебе и воде.       — Папенька! — Анечка разрыдалась в голос. — В тюрьме в карцере на каждый третий день едой кормят!       — А мы говорим о доме, — произнес мужчина. Однако видя, что дочь в истерике, сказал. — Хочешь — здесь тихо посиди и успокойся, скоро вернусь.       Анечка успокоилась нескоро. Буквально за пару минут до возвращения Ильи Николаевича девушка чуть пришла в себя, а потом, увидев отца, снова почувствовала, что начинает плакать.       — Папенька, но ведь я даже не успела ничего сделать! — попробовала поторговаться Анечка.       — А что надо было, Гусельниковой предложить потренироваться на тебе аборты делать? — спросил мужчина.       Анечка резко перестала плакать. Помолчала. Задумалась…       — Папенька, если вы сейчас о Виталии Романовиче, то это я так его отваживала, — на удивление спокойно произнесла девушка.       Илья Николаевич уцепился за эту ниточку: все же, хотелось думать, что дочь — приличная барышня:       — А если бы он согласился?       — Приличный офицер не согласится, — ответила Анечка. — Да и, как говорится, вы с мамой были буквально рукой подать.       — Но, Анюта, ты опозорила и меня, и маму, — сказал Илья Николаевич. Вспомнив, что буквально недавно дочь так плакала, а теперь резко прекратила и даже в чем-то обрадовалась, мужчина произнес. — Ты, Анюта, как честная барышня признаешься как на духу в том, в чем плакала, за что чувствовала за собой вину и в чем хотела поторговаться хотя бы на еду на третий день, а я за эту откровенность смягчаю твою участь.       — Да после этого разговора с Виталием Романовичем на это утро я решила, что знаю слишком мало о крамоле, хотела пройти по одному адресу, но увидела господ в форме и свернула, — ответила Анечка. — А плакала потому, что побоялась, что они так быстро вам донесли.       — В дом не зашла? — спросил мужчина.       — Нет, папенька, не зашла, — сказала Анечка. — Свернула в сторону гораздо раньше.       — Я подумаю, Аня, что тебе за это будет, — произнес Илья Николаевич. — И за Виталия Романовича, и за дом. И напоминаю, что о крамоле ты всегда сможешь узнать из первых уст — из судебных материалов.       Анечка два с половиной дня отсидела в подполе. Наверное, впервые в жизни Нина Евгеньевна не была согласна с наказанием, придуманным мужем, но в другую сторону — считала его излишне строгим. По мнению Нины Евгеньевны называть предполагаемого жениха, гостя стариком было неправильным, но явно не заслуживающим и подпола, и суровых побоев — со стороны казалось, что дочь с трудом спустилась по ступенькам. Но спорить с мужем в вопросах воспитания детей было не в ее правилах, кроме того, женщина успокаивала себя мыслью, что в более старшем возрасте можно и подзакрутить гайки — перед замужеством особенно важно не допускать досадных оплошностей. Однако от этих размышлений все равно разрывалось сердце.       — Аня, — на следующее же утро Нина Евгеньевна лично спустилась в подпол. — Не плачь. Я так и росла. Это вас папа всегда жалел, поэтому ты и не привыкла. Я тебе ситного хлебушка принесла досыта и сверху накрыла, чтобы не зачерствел.       — Хорошо, мама, не буду, — Анечка была благодарна отцу, что он не сообщил матери детали ее наказания, иначе хлеб ей полагался бы решетный, зато упреков досыта.       — Все-таки, к гостям надо уважение оказывать, — продолжила Нина Евгеньевна. — И это же как хорошо, как радостно, что папа что тебя, что остальных за первого же кандидата не отдает, дает шанс найти близкого по духу, приятного сердцу кандидата! Анюточка, вот истинную правду тебе говорю, был бы папа не так либерален — ты бы вечно в этом подвале сидела!       Казалось, Нина Евгеньевна успокаивала себя, а не дочь, причем не сильно успешно.       — Не расстраивайся, Анюточка, просто будь чуть-чуть вежливее и все у тебя будет хорошо, — в очередной раз выслушала девушка и постаралась себя убедить, что лучше слушать такое, нежели упреки в аморальном поведении.       Выйдя из подпола — Анечка до последнего не знала, сколько дней ей там куковать, девушка в первый же день подождала, пока Виталий выйдет из жандармерии, после чего подошла к нему и с размаху ударила по лицу.       — И чем я заслужил к себе такое отношение? — спросил он.       — За сплетни, — ответила Анечка. — И да, если вы не поняли, я вас так отваживала.       — А вы, по-видимому, сколько-то дней дома отсидели, раз явились только сейчас, — сказал Виталий.       Анечка ничего не стала отвечать. Но, в глубине души, девушка прекрасно понимала, что при более подходящей обстановке она была бы согласна и раздеться, и, особенно, посмотреть на раздетого Виталия.