Глава 27

Уже с первыми, ещё робкими лучами рассвета, само небо над Ступенями начало преображаться. Золотистая пыль, сотканная из миллиардов сияющих частиц, медленно осыпалась с небес, мягко касаясь каменных плит и выступов последних Ступеней. Эти вековые ступени, хранители тысяч шагов солдат и пиратов, за долгие тысячелетия впитали в себя дыхание истории. Сегодня же они пробуждались от ночного сна не с грохотом, а с тихим, трепетным вздохом. Каждый камень, никогда не холодный и безразличный, теперь как бы оживал под ласковым прикосновением света, отражая его тепло в тысячах мелких осколков, рассыпанных по их поверхности. Узоры, высеченные рукой природы, становились всё более чёткими, тени смягчились, обнажая плавные линии и скрытые детали, которые раньше тонули в ночной мгле. Это было нежное пробуждение, предвещающее грядущие события. В то же время, на одном острове, где скалы, похожие на стражей, оберегали покой, раздалось довольное, глубокое урчание. Это был звук, который мог бы заставить трепетать сердца неподготовленных, но для тех, кто знал его природу, он звучал как самая умиротворяющая мелодия. Серебристая чешуя дракона отражала первые лучи солнца. Он только что завершил свой завтрак, насытившись ещё более обильно, чем обычно, ведь сегодняшний день требовал от него большей отдачи. Каждый рев, который он издавал, был тихим и глубоким. Его могучее тело, ещё хранящее тепло ночного отдыха, было наполнено невыразимой силой, которая, казалось, просачивалась из каждой жилки, из каждой чешуйки. Он лениво перекатывался, ощущая, как его мышцы пробуждаются, как древняя энергия вновь разливается по венам. В его глазах читалось нечто большее, чем просто удовольствие. Среброкрылая уже чувствовала зов ветра, который ждал её там, за островами, где путь лежал к столице, к Королевской гавани. Полет обещал быть не просто перемещением в пространстве; он обещал быть долгожданным событием. Под небом, но ещё не жарким солнцем, шёл тихий, но полный понимания диалог, происходящий между двумя фигурами, чьи силуэты, облаченные в черные плащи, выделялись среди общей массы. Так, шаги мужчины, уверенные и размеренные, оставляли на мягком сероватом песке чёткий след, как будто он был частью самой этой земли. В его облике, несмотря на небрежность, которая часто была чем-то неотъемлемым утром, сквозила открытая мощь, а в глазах цвета расколотого аметиста читалось странное волнение и легкая грусть, сплетённая со спокойствием перед естественным явлением. Голос его, низкий и бархатистый, почти не звучал, скорее скользил, кидая короткие отрывочные фразы девушке, что шла рядом, следуя его ритму. Её поступь была чуть более легкой. В её движениях проскальзывали отголоски женской грации, которую так просто не убрать, а в глазах цвета сирени, мерцал невысказанный вопрос. Она, как и ее спутник, казалось, пребывала в своем собственном мире, хоть и позволяла себе отвечать родственнику. Их голоса, сливаясь в единое тихое пение, поднимались над пустынным пейзажем. Они шли мимо случайных, уединённых шатров, где люди продолжали работать, несмотря на появившихся перед ними драконьих всадников. Несколько быстрых шагов, и они взошли на небольшой холм, возвышающийся над равниной; туда, где их и ждала драконица. Её чешуя, отливающая серебряным светом, казалась сотканной из самого рассветного неба. Она лежала спокойно, но в её облике ощущалось ожидание, внутренняя уверенность, как будто она знала, что её час вот-вот настанет. Валейна остановилась. Её взгляд, прежде блуждавший по бескрайним просторам, теперь сфокусировался. Она обернулась, и в этот момент её глаза встретились с глазами дяди, остановившимся на несколько шагов позади неё. В глазах не было злости, не было и малой доли обиды — достаточно времени прошло, она позволила себе забыть об этом чувстве, пока находилась рядом с ним долгие месяцы, но было волнение, некоторая недосказанность, которую они ощущали. И в тот момент, когда все эти мысли словно натянулись, как нити, из её груди вырвался глубокий, волнительный вздох. Это были вздохи облегчения, предвкушения и, возможно, легкой грусти. Наконец-то. Наконец-то она увидит своего сына, сына, которого не видела так долго. В её душе поднялась волна радости, приподнятое настроение, как будто солнце пробивалось сквозь тучи. Но где-то глубоко внутри, под этим сверкающим настроением, остался тяжёлый осадок — отголоски прошлого, груз всех мыслей, который никуда не исчез, но, казалось, стал чуть менее гнетущим в предвкушении долгожданной встречи. Голос её был спокойным и ровным: «Наверное, мне уже стоит отправляться в путь». В этом простом предложении было многое: понимание долга, осознание опасности, неизбежности предстоящего пути и волнительно ожидание от предстоящей встречи. Она бросила быстрый, мимолётный на Среброкрылую, чья драконья грация была столь же завораживающей, сколь и её внутренняя сила. Драконица слегка изогнула свою изящную шею, смотря на всадницу, словно она подзывала её к себе. Деймон, наблюдавший за этой сценой с едва уловимой тенью улыбки на губах, тихо усмехнулся. Его смех был похож на шёпот старого ветра. — Почему мне это напоминает тот момент, когда ты на Безлордном острове приняла мое предложение отправиться со мной на Ступени? — говорил он. Эти слова вновь всплыли в затерянном мире памяти Валейны. Она не смогла сдержать ответную усмешку, которая расцвела на её лице, чтобы смягчить напряжение. Она вспомнила тот день — день, когда её жизнь, казалось, была предрешена, когда она готовилась вернуться в столицу, исполнив свой долг, но тогда, на Безлордном острове, судьба распорядилась иначе. Она вспомнила, как, поддавшись его настойчивости, его речам, его обаянию, она устремилась за ним. И вот теперь, спустя столько времени, история, казалось, повторялась, обретая новый смысл. Она повернула голову, и её взгляд, лишённый всяких сомнений, встретился с пронзительными глазами дяди. В сиреневой глубине её очей плелась невидимая нить понимания, протянутая между ними через время непонимание, недоверие и отвержение. Уголки её губ дрогнули, сложившись в лёгкую, почти что призрачную улыбку. В ней не было веселья, но была бездна спокойной уверенности в их общем прошлом и в его прозорливости; он точно знал тогда, что она ответит. — Ты знал, дядя, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно и ясно, подобно отточенному клинку. В нём не было вопроса, лишь констатация давно установленного и не требующего доказательств факта, — Ты знал, что я соглашусь. Деймон Таргариен стоял неподвижно, как одна из древних скал Драконьего Камня. Его плечи, привыкшие нести тяжесть доспехов и ответственности, были гордо расправлены, а руки скрещены на груди в знакомой властной позе. В ответ на её слова в его фиолетовых глазах вспыхнул знакомый огонь — смесь безмерной гордости и той суровой нежности, на которую только он был способен. Он ответил немедленно, не заставляя ждать. Его низкий, бархатный голос, на который лёг лёгкий хрип прошедших лет и бесчисленных сражений, прокатился тихим, но весомым раскатом. — Ты рождена для битв. Валейна, уже повернувшаяся к своей крылатой подруге, не стала оспаривать его слова. Вместо этого она опустила голову, устремив взгляд на пару плотных, испещрённых шрамами кожаных перчаток. Её пальцы принялись ловко, почти что ритуально натягивать их. Когда она заговорила снова, её слова прозвучали тише, приглушённые шелестом кожи и утренним ветерком. В них появился оттенок холодной, наследственной горечи, словно она обращалась не столько к нему, сколько к самой сущности своей крови, к роду. — Нет. Я лишь одна из Таргариенов. А мы так или иначе жаждем крови, — Валейна сделала небольшую паузу, окончательно затягивая ремешок на запястье. Подняв глаза, она посмотрела куда-то вдаль, за горизонт, — Уж лучше войной, чем бездумными убийствами. Её последняя фраза повисла в прохладном воздухе, тяжёлая и неоспоримая, словно приговор, вынесенный самой историей. В ней не было и тени оправдания, лишь трезвое, горькое осознание своей природы и холодный, выстраданный выбор меньшего из двух зол. Деймон медленно, почти невесомо покачал головой. В этом движении не было отрицания её слов — лишь бездонная, неизбывная тяжесть того, что они оба понимали, но о чём так и не решались поговорить вслух. Он промолчал. Воздух между ними сгустился, наполнился немым вопросом, ожиданием того, что так и не последовало. Валейна тихо вздохнула. Этот вздох был полон невысказанного — в нём была надежда, что вот сейчас, в последнее мгновение перед разлукой, он найдёт нужные слова, снимет ту невидимую пелену, что всегда висела между ними; по правде сказать, она и сама не понимала, от чего так желала что-то услышать. Но он лишь молчал, и в его молчании читалась вся неизменность их судьбы. Покорно, почти смирением, она поджала губы, сминая в себе это мимолётное ожидание. — Мне пора, — тихо произнесла девушка, и её голос прозвучал почти шёпотом, полным принятия. Она сделала шаг в сторону Среброкрылой, навстречу ветру и долгому пути. Но едва её нога коснулась земли, как его рука, быстрая и точная, обхватила её запястье. Его пальцы сомкнулись не грубо, но с такой неотвратимой тягой, с какой смыкаются стальные доспехи. В его прикосновении не было силы, которая могла бы причинить боль, но была непреложная власть, останавливающая само время. Валейна замерла на месте, всем существом ощущая это внезапное удержание. Она обернулась, и её фиолетовые глаза широко распахнулись от неподдельного изумления. Она смотрела на него, словно безмолвно спрашивая. Но Деймон не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к её запястью, которое он держал в своей руке. Он изучал его с непостижимой интенсивностью — будто видел сквозь кожу тонкие, хрупкие линии судьбы, будто читал тайные знаки, начертанные на её крови. Он молча вглядывался в её руку, словно пытался запомнить её форму, тепло, каждый «топот» жизни, пульсирующий под кожей, прежде чем отпустить её в неизвестность. Его губы дрогнули, будто он собирался с силами, чтобы произнести нечто большее, нечто важное и давно хранимое в глубине души. На мгновение в его глазах мелькнула тень непривычной уязвимости, борьбы между суровой сдержанностью и внезапным порывом. Но он лишь сжал её запястье чуть сильнее, и порыв угас, сокрытый под маской привычной твёрдости. — Легкого тебе пути, — выдохнул он наконец, и эти простые слова прозвучали низким, сдавленным голосом, в котором слышалась вся тяжесть невысказанного. Валейна молча поджала губы. В её глазах промелькнула сложная гамма чувств — лёгкая досада, мимолётная грусть и смутное разочарование. Она и сама не понимала, того ли ожидала услышать, но в конечном счёте кивнула, принимая эту скупую дань его заботы. И тогда, не отпуская её руки, Деймон другой рукой потянулся под складки своего тёмного плаща, его движения были неторопливыми, почти церемонными. Когда его пальцы вновь появились на свету, в них была зажата маленькая, тщательно вырезанная деревянная лошадка. Игрушка была гладкой от хорошего труда над ней и частых сглаживаний, её простые формы говорили о мастерстве резчика. Валейна замерла, её дыхание застряло в горле. Она смотрела то на лошадку, то на его лицо, и всё её существо наполнилось тихой, щемящей нежностью. Она тихо, почти беззвучно вздохнула, и этот вздох был полон внезапного удивления. Осторожно она высвободила своё запястье из его руки и протянула ладони. Он положил деревянную фигурку в её руки. Валейна взяла её с невероятной аккуратностью, словно это была не игрушка, а хрупкое сокровище. Её пальцы скользнули по гладкой полированной древесине, ощущая каждую линию, каждую черточку вырезанных копыт и гривы. Она разглядывала её, опустив глаза. Валейна медленно подняла на Деймона широко распахнутый взор, в котором читалось глубочайшее изумление, смешанное с внезапно нахлынувшей теплотой. Деревянная лошадка в её ладонях внезапно показалась не просто игрушкой, а самым драгоценным артефактом. — Ты…? — вырвалось у неё сбитое, полное невероятного удивления, и она сама запнулась, не в силах договорить, осмыслить сам факт того, что его руки, привыкшие сжимать рукоять Темной Сестры, держали резцы и наждак. Но он уже качал головой, и на его суровом лице появилась редкая, чуть смущённая, но искренняя усмешка. Она смягчила резкие черты его лица, добавив им неожиданной теплоты. — Нет, точно нет. Плотник из меня не умелый, — произнёс он с лёгкой, самоироничной хрипотцой в голосе, разводя руками, — Не то, что воин. А вот Симон, один из матросов Корлиса… — Деймон сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнуло одобрение, — Знает дело. Он перевёл взгляд на маленькую лошадку в её руках, и его голос стал чуть тише, но приобрёл твёрдые, определённые нотки. — Пусть это будет первый подарок мальцу… от его доброго дядюшки. Уголки губ девушки предательски дрогнули, пытаясь сдержать нахлынувшую волну умиления и грусти, смешанной с горечью скорой разлуки. Она сжала деревянную фигурку, словно пытаясь вобрать в себя всё тепло, исходящее от этого неловкого и такого бесценного подарка, вырезанного если не его рукой, то точно по его воле. В этом простом куске дерева заключалась целая вселенная намёков — на семью, на наследие, на ту мирную жизнь, которую они когда-то потеряли и которую теперь надеялись обрести вновь. — Я… Я обязательно передарую ему, — выдохнула она, и голос её звучал немного сдавленно от переполнявших чувств. Она сделала шаг назад, к своему дракону, но затем обернулась, — А ты… Ты займись лучше нашей пленницей. Может, она что и скажет… Что-то важное. Что поможет нам всем. Порочный принц лишь молча кивнул в ответ. Его собственный взгляд, цвета тёмного аметиста, смягчился, и в его глубине читалась не только твёрдая решимость, но и глубокая, неизбывная нежность, которую он так тщательно скрывал ото всех. — Не таких разбаловали, — произнёс он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. В этих немногих словах был заключён целый мир — намёк на их общее бурное прошлое, на все ошибки и поблажки, снисхождения и баловство, которые они сами когда-то испытывали, на ту испорченность, что была их и проклятием, и преимуществом. В этот самый момент Среброкрылая, до сих пор терпеливо наблюдающая за прощанием со всей своей величественной, неподвижной позой, нетерпеливо подняла свою огромную, изящную голову. Её серебристая чешуя, отполированная бесчисленными восходами, заиграла в лучах поднимающегося солнца тысячами бликов, ослепительных и холодных. Из её могучей гортани, способной изрыгать пламя, способной испепелить целые армии, вырвался низкий, глубокий, протяжный рык. Она не грозилась, не предупреждала об опасности — она скорее напоминала. Это был не просто звук. Это было слово, понятное без перевода. «Пора.» И в этом звуке растворилось всё остальное. Валейна медленно кивнула в ответ, её взгляд, полный немого понимания на мгновение задержался на его лице. Затем она сделала неуверенный шаг вперёд, словно преодолевая невидимую преграду. Воздух между ними сгустился. Она несмело, почти робко подняла руку и положила ладонь ему на плечо. Под тонкой кожей её пальцев ощущалась твёрдая сталь мускулов и тепло тела, знакомого до боли. Она замерла в этой нерешительной позе, будто сама удивлённая своей смелостью. Но затем, собравшись с духом, она приподнялась на носочках, нарушив дистанцию. Её движение было порывистым и в то же время нежным. Она коснулась губами его щеки — мимолётное, почти что неощутимое прикосновение, в котором было всё: прощание, благодарность, тревога и та странная, неизбывная связь, что сплела их судьбы в один клубок. — Удачи нам, дядя, — прошептала она, и её шёпот, тёплый и сдавленный, прозвучал ему прямо в ухо, как сокровенная молитва. Деймон вздрогнул от неожиданности, и его тело на мгновение напряглось. Его собственная рука, большая и сильная, инстинктивно рванулась вверх, чтобы обнять её, чтобы прижать к груди и навсегда запомнить этот миг. Мышцы на его руке напряглись, пальцы уже готовы были сомкнуться на её спине. Но её поцелуй длился лишь одно короткое мгновение. Ещё до того, как его рука успела завершить порыв, она уже отстранялась, опускаясь с цыпочек на стопу. Его рука так и замерла в воздухе, невысказанное движение, оборванный жест. Он почувствовал холодок там, где только что было тепло её губ. Медленно, почти с видимым усилием, он опустил руку обратно. Его пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем разжались, повиснув вдоль тела беспомощно и непривычно. В его глазах промелькнула целая буря — боль и глубокая, неизбывная грусть от того, что даже в такой миг они не могли позволить себе большего. Он лишь молча смотрел на неё, отвечая на её слова безмолвным кивком, в котором была вся его собственная, непроизнесённая удача. Валейна ещё долгое мгновение стояла неподвижно, впитывая его образ с жадностью утопающего, хватающегося за последний луч света. Она видела не Порочного принца, она видела юношу, который когда-то учил её ездить верхом, мужчину, что вёл её сквозь огонь и кровь, дядю, чьи шутки заставляли её смеяться, а молчаливая поддержка давала силы. Она видела всё это — в тени, лежащей под скулой, в привычной складке у рта, в немом вопросе, застывшем в глубине его аметистовых глаз. Затем, движением, в котором была вся решимость, она резко развернулась, отрывая взгляд, словно отрывая часть самой себя. Она направилась к Среброкрылой, и каждый её шаг по утоптанной земле отдавался в её собственном сердце глухим, тяжёлым стуком. Её пальцы сжали деревянную лошадку с такой силой, что полированное дерево стало влажным от тепла её ладони, а крошечные, искусно вырезанные грани копыт и гривы врезались в кожу, оставляя красные отметины. «Пора в путь», — прозвучало в её сознании, — «Вперёд. Не оглядывайся, иначе сойдёшь с ума». Но воля — ничто против зова крови. Сделав последний, решающий шаг к теплому боку дракона, почувствовав под ладонью шероховатость его серебристой чешуи, она замерла. Всё её естество восстало против холодного приказа разума. Ноги словно вросли в землю, спина сама выпрямилась в немом вопрошании. И она обернулась. Напоследок. Это был не быстрый, украдкой брошенный взгляд. Она повернулась вся, медленно, почти торжественно. Её фиолетовые глаза, широко распахнутые, встретились с его взором. Это мгновение растянулось, наполнилось тихим гулом, заглушившим шум ветра и дыхание дракона. В этом взгляде не было слов, не было просьб или оправданий. В нём была вся бездна — прощание, благодарность за каждый миг, даже за самые горькие, немое признание, трепетная надежда и та неизбывная, вечная связь, что сплела их души воедино стальными нитями общей судьбы, крови и огня.

***

Два дня спустя.

***

Королевская Гавань просыпалась, как просыпается огромное, неопрятное животное — с ворчанием, потягиванием и тяжелым, зловонным дыханием. Первые лучи солнца, робкие и косые, не столько освещали, сколько подсвечивали уродство города, лепившегося у Черноводной. Они золотили верхушки самых высоких зданий, но их света не хватало, чтобы проникнуть в глубину узких, как щели, переулков, где все еще царила липкая, почти осязаемая ночная мгла. Воздух был густым и влажным, наполненным целой вереницей запахов, которые за ночь успели перебродить и смешаться в одуряющий коктейль: сладковатый душок гниющей рыбы и выброшенных на берег водорослей, едкая вонь с боен, дым тысяч очагов, в которых разжигали утренний огонь, и вездесущий, въедливый смрад человеческих испражнений и помоев, что ручьями стекали по канавкам трущоб улиц. На улицах жизнь начиналась с первым скрипом колес. По мостовой, утопавшей в слое засохшей грязи и свежей жижи после ночного дождя, медленно ползли телеги, груженные бочками с водой, связками дров и мешками с зерном. Возницы, закутанные в потертые плащи, покрикивали на вялых кляч и переругивались между собой, пытаясь разъехаться в узком переулке. Их голоса, хриплые от утренней прохлады, сливались с общим гулом пробуждающегося города. Из открытых окон доносились звуки будничной жизни: плач младенца, ссора супругов, металлический лязг котла, который вешали над очагом. Где-то на втором этаже служанка, зевнув, выплеснула из ночной вазы содержимое прямо на мостовую, едва не задев двух мальчишек, гонявших по лужам свинью. Торговцы уже расхватывали лучшие места на рынках, пока у рыбного причала царила особая, дикая атмосфера: сюда с первыми лучами солнца свозили улов. Воздух звенел от криков и звонких голосов торговок. Они с ловкостью потрошили серебристых рыб, бросая внутренности под ноги зевакам, где их тут же начинали ожесточенно драть стаи тощих кошек и голодные чайки. «Морской окунь! Жирный, как лорд!», «Устрицы! Раскрывай, в них жемчуг найдешь, клянусь Старыми и Новыми богами!» — не умолкали их зазывные крики. На Улице Стали, где торговали железом и кожей, звук был другим — более глухим и металлическим. Звенели молотки кузнецов, уже раскалявших в горнах первые заготовки. Шипела вода в бочках, куда окунали раскаленный докрасна металл, и пар клубился над мостовой, смешиваясь с дымом. Торговцы похлопывали по твердым бокам связок кожи, хвастаясь выделкой: «Не порвется, даже если дотракийцем по ней ударить!» В воздухе стоял терпкий дух дубления, дыма и пота работающих мужчин. Женщины с плетеными корзинами на локтях уже спешили по своим делам. Они торговались за каждый грош, скупая деньжатки, овощи с пригородных огородов, куски дешевой шерстяной ткани. Их движения были резкими, так как они знали, что если замешкаться, лучший товар достанется соседке. Дети, цепляясь за их юбки, широко раскрытыми глазами смотрели на сладости, которые продавал старик с лотком, полным леденцов и орехов в меду. Одна из женщин, румяная и полная, с силой шлепнула по прилавку ладонью, споря с тощим торговцем о цене на соленую свинину: «Да она у тебя прошлогодняя, Пекло бы тебя поработило! В прошлый раз мой муж три дня животом мучился!». А в тенистых и грязных переулках, примыкавших к Шёлковой улице, ещё не закончилась ночь. Проститутки в ярких, но заношенных до блеска платьях стояли у дверей дешевых борделей или прислонились к стенам, с которых облезала штукатурка. Их набеленные лица и густо нарумяненные щеки в холодном утреннем свете выглядели жутковато, как маски на живых людях. Одни зевали, потирая затекшие спины, другие с тусклыми, пустыми глазами глядели на проходящих мужчин без особой надежды. «Эй, солдат, хочешь согреться? У меня постель мягкая...» — бросала одна из них хриплым голосом проходящему стражнику, но тот лишь брезгливо отмахивался, поправляя плащ. Повсюду сновали ремесленники, сапожники с фартуками, полными гвоздей, гончары с руками, испачканными в глине, спешащие в свои мастерские. Слуги знатных домов в ливреях с выцветшими гербами важно пробирались сквозь толпу, неся на головах корзины с провизией. Странствующие певцы, бледные и худые, настраивали лютни у дверей таверн в надежде заработать на хлеб. Город жил своей шумной, грязной, кипящей жизнью, где каждый — от знатного господина в паланкине до последнего вора-карманника — был винтиком в огромном, безостановочно работающем механизме. Это был не торжественный фасад Семи Королевств, а его истинное лицо — потное, голодное, алчное и невероятно живучее. И над всем этим, на холме, возвышались башни Красного Замка, молчаливые и безразличные к бурлящему морю у своего подножия. Улицы с трудом расступались перед настойчивым продвижением кареты. Это был не пышный экипаж знати, а прочная, без особых украшений колесница, видавшая виды, но несущая в себе отпечаток правящего рода — герб с трёхглавым драконом. «В сторону! Расступись!» — гремел голос конюха, крепкого мужчины в красной ливрее со знаменем. Он не столько просил, сколько приказывал, и толпа, словно испуганные овцы, нехотя отпрядывала к стенам домов. Колеса с грохотом пробивались по ухабистой мостовой, поднимая брызги грязи, что заставляло торговок прижимать к себе подолы. Карета не просто ехала — она летела, её путь был прямым и неотвратимым, словно у стрелы, выпущенной в цель. Обгоняя медленные телеги и группы пешеходов, она неслась к подножию холма Эйгона, к высоким стенам, отбрасывающим тень на весь город. Вот ворота Красного Замка — массивные, дубовые, окованные черным железом. Стража в доспехах, узнав герб, отворила ворота с глухим скрипом, пропуская карету. Грохот города остался снаружи, сменившись гулкой, почти звенящей тишиной внутреннего двора. Воздух здесь был другим — пахло не гнилью и потом, а камнем, деревом и дымом из каминов знатных покоев. Едва колеса замерли, слуги бросились к дверце. Один, юный и расторопный, уже подставлял резную ступеньку. Другой, постарше, почтительно склонив голову, протянул руку в белой перчатке, чтобы помочь приехавшей гостье выйти. Но его помощь не понадобилась. Дверца распахнулась изнутри, и на всеобщее обозрение вышла она. Не дотронувшись до протянутой руки, Валейна легко шагнула по лестнице, словно не замечая ни слуг, ни ступеньки. Ее движение было полным нетерпеливой энергии. Она замерла на мгновение, подняв голову, и её фиолетовые глаза, широко распахнутые, с жадностью обежали знакомые очертания: массивные стены, взмывающие в небо башни, арки галерей, витражи покоев. Из её груди вырвался глубокий, счастливый вздох, который она даже не пыталась сдержать. И на её губах расцвела улыбка — яркая, искренняя, сияющая, какой от неё давно не видели. «Как же я скучала по этому месту...» — прошептала она так тихо, что слова услышала лишь она сама, ринувшись вперёд. Её шаги по каменным плитам внутреннего двора были быстрыми и уверенными. Кожаный плащ для полетов, еще хранивший в складках запах ветра и дыма драконьего дыхания, шелестел ей в такт, словно торопливые, невидимые крылья. Она шла, не снижая темпа, прямиком к главному входу в замок, и её появление было подобно внезапному порыву свежего, бурного морского ветра, ворвавшегося в затхлые покои. Знать, лениво прогуливавшаяся по двору или собиравшаяся в ожидании утренних приемов, замерла в изумлении. На их упитанных, бледных лицах читалось откровенное недоумение и замешательство. Никто не ожидал увидеть сегодня королеву. Она должна была быть на Ступенях, как оглашалось, вдали от столицы. Шепотки, полные удивления и жадного любопытства, поползли за её спиной, словно змеи: «Королева Валейна? Она вернулась? Навсегда?». Они почтительно кланялись, но их поклоны были запоздалыми, неловкими, сбитыми с толку её стремительным и одиноким появлением, но она, словно не видя их, не слыша шепота, шла вперед. Её взгляд, сияющий фиолетовыми огнями, был устремлен вперед, а на губах все еще играла та самая, счастливая улыбка человека, вернувшегося туда, где его место. И вот именно в этот момент её фиолетовые глаза выхватили из толпы знакомую, надежную фигуру, двигавшуюся ей навстречу мощным шагом, расталкивая застывших придворных. Высокий, с властной осанкой, он, даже торопясь, сохранял невозмутимую выдержку настоящего воина. Белый плащ развевался за его плечами, как знамя. Не сбавляя хода, он склонил голову в почтительном поклоне, и его низкий, спокойный голос, знакомый до боли, прозвучал ясно и четко: «Моя королева». И тут улыбка Валейны расцвела с новой силой, став теплой, открытой и по-детски беззащитной. Она слегка кивнула в ответ. — Сир Отхарт. В этих двух коротких словах, помимо формальности, звучала неподдельная радость от встречи с человеком, чья преданность была крепче стали. Не сбавляя шага, почти взлетая по широким каменным ступеням, ведущим в главную твердыню, Валейна обернулась к сиру Треву через плечо. Шорох её кожаного плаща был единственным звуком, кроме их сбивчивого дыхания. Её голос прозвучал сдавленно, в нем смешались нетерпение, надежда и боязнь услышать что-то плохое. — Где мой сын? Сир Отхарт, не отставая от своей королевы, держа в руках свой шлем, позволил себе легкую, почти незаметную улыбку, смягчившую его обычно суровые, испещренные шрамами черты. Он видел, какое напряжение слетело с её плеч при его словах. В его усталых глазах читалось глубокое понимание. — Мальчик спит, ваша милость. Ещё ранний час, — его голос был спокоен и обстоятелен, как удар меча о ножны, — Король Визерис пока распорядился поставить детскую кровать в ваших личных покоях. Счел это... Уместным. Его Величество полагал, что ему будет спокойнее. Валейна не смогла сдержать новый, сияющий вздох облегчения, и улыбка, широкая и чистая, озарила её лицо, сделав его по-настоящему юным и беззащитным, каким оно бывало лишь в редкие мгновения счастья. Она не могла поверить. После всех этих месяцев разлуки, тревог и сражений, после тяжелых разговоров с Деймоном — она здесь. Совсем рядом с ним. Её сыном. Тем самым маленьким кудрявым мальчиком, чье теплое, сонное дыхание она помнила как вчера, того, кто засыпал у неё на груди, сжимая в крошечном кулачке прядь её серебряных волос. Они уже поднимались по витой лестнице, ведущей в её покои, когда сир Трев, слегка запыхавшись, добавил, и в его голосе прозвучала твердая уверенность, граничащая с тихой гордостью: — Я не покидал его ни на день, ваша милость. Как вы и повелели перед своим отбытием. Мы каждый день прогуливались по внутреннему двору, и он... Довольно спокойный и любознательный малый. Валейна на мгновение остановилась на ступеньке, положив руку на прохладный, шероховатый камень стены. Она обернулась к нему, и в её сиреневых глазах стояла такая глубокая, бездонная благодарность, что слова показались бы лишними. Она кивнула, и этот кивок был полнее любых речей. — Я благодарна вам за это, сир Трев. Больше, чем могу выразить, — произнесла она тихо, — Больше, чем вы можете представить. Знать, что он с вами... Это давало мне силы. И с этими словами она снова ускорила шаг, уже не в силах сдерживать нетерпение. Каждый шаг по знакомому, устланному ковром коридору, мимо гобеленов с изображениями драконов и завоеваний Эйгона, приближал её к двери ее покоев. К двери, за которой ждало её сердце. Каждый звук — шелест её плаща, отдаленное эхо шагов стражи — казался ей громким, мешающим сосредоточиться на единственной цели. Она почти бежала, уже представляя себе дверь своих покоев, за которой... И вдруг сзади, из дальнего конца галереи, раздался голос. Резкий, звонкий, полный неподдельного, но запоздалого удивления. — Сестра! Этот крик, как хлыст, щелкнул в тишине. Но Валейна не обернулась. Даже не сбавила шага. Лишь её плечи на мгновение стали чуть более напряжёнными, прямыми, а пальцы, сжатые в кулаки, впились ногтями в ладони. Она прекрасно знала, чей это голос. Рейнира. Всё та же, неизменная. Позади неё послышались торопливые, легкие шаги. Рейнира, очевидно, бросилась её догонять, её шелковое платье шуршало, а дыхание сбивалось от быстрой ходьбы, но Валейна не оборачивалась. Она продолжала идти вперед, к своей двери, и каждый её шаг был молчаливым, но неумолимым приговором. «Им не нужно встречаться лишний раз». Шаги позади замедлились, а затем и вовсе затихли. Валейна почувствовала, как на её спину уперся тяжелый, полный недоумения и обиды взгляд. Рейнира остановилась и, должно быть, наконец поняла, что стремительное движение её младшей сестры — это не просто спешка. Это — стена. Та самая стена, что выросла между ними за несколько лет, и время, похоже, не то что не разрушило её, а лишь укрепило, обложило холодным камнем равнодушия. Раны не зажили. Они просто перестали кровоточить, превратившись в безмолвные, нечувствительные шрамы. Валейна, не оборачиваясь, краем глаза увидела, как Рейнира, оставшаяся стоять посреди пустого коридора, беспомощно и горько поджала губы. В её позе читалась вся гамма чувств — от порывистой радости встречи до сметенного холодом отвержения. Но у Валейны не было для неё ни времени, ни сил. Её мир сейчас сузился до одной-единственной двери. Она резко толкнула тяжелую дубовую створку и, не оглядываясь на застывшую в одиночестве сестру, шагнула в свои комнаты. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, окончательно разделив их два мира. Один — полный света надежды на встречу с сыном. Другой — темный коридор, где осталась стоять девушка с поджатыми губами, понимающая, что время для примирений ещё не пришло. А может, и никогда не придет. Валейна впорхнула в свои покои, словно на крыльях Среброкрылой. Воздух, знакомый до каждой пылинки, пахнул родным — пчелиным воском от свечей, сушеным мятником, разбросанным по полу, и легкой, старой пылью на гобеленах, изображавших Валерию Древнюю. Сердце колотилось в груди, навязчиво и громко повторяя одну-единственную мысль, затмившую все остальное: «Он здесь. Он тут, за этой ширмой». Казалось, ещё миг и оно выпрыгнет из груди и помчится вперед быстрее неё самой, опережая каждый её шаг. И тут из-за резной дубовой ширмы, отделявшей спальню от солярия, появилась фигура в простом красном одеянии служанки, хотя по осанке и властному, всевидящему взгляду сразу было ясно — это Шарра. Её лицо озарила хитрая, знающая улыбка. Она не просто улыбалась: она сияла от осознания своей причастности, будто была посвящена в самый главный и радостный секрет этого утра. Она встретила взгляд королевы и почтительно, но с какой-то особой, теплой, почти материнской интонацией склонила голову в кивке. Весь её вид словно говорил: «Да, он тут. Всё в порядке. Иди, он ждет». Валейна ответила ей сияющей, по-детски беззащитной и благодарной улыбкой, в которой не осталось и тени былой холодности. В этом мгновении не было места подозрениям или старой неприязни — лишь общая, безмолвная радость от свершившегося чуда возвращения. Она не стала останавливаться, не стала говорить ни слова, боясь спугнуть хрупкое, звенящее в воздухе счастье. Она прошла мимо Шарры, скользнув взглядом по знакомым чертам лица, обогнула высокую ширму с причудливыми вырезами в виде извивающихся драконов, переступила через небольшую каменную ступеньку, ведущую в альков. И замерла. Дыхание перехватило, и время остановилось. В алькове, в мягком полусвете, что пробивался сквозь щели тяжелых бархатных штор, стояла небольшая, но крепкая детская кровать из темного дерева. Она была приставлена вплотную к стене, с балдахином, образуя единое, безопасное, маленькое гнездышко. В воздухе витал сладкий, едва уловимый, но такой родной запах спящего ребенка — парного молока, теплой детской кожи, лаванды, которой пропитали простынки, и чего-то неуловимого, что было сущностью её сына. И там, среди мягких шерстяных одеял и кружевных подушек, утопая в них, лежал он. Её мальчик. Её сын. Его щека, пухлая и румяная во сне, была прижата к шелковой наволочке, а крошечная ручка сжата в кулачок возле губ. Каждая его черта была знакомой и бесконечно дорогой. Вся долгая разлука, все тревоги и боль растаяли в этом единственном миге, когда она, наконец, смогла увидеть его. Словно боясь спугнуть момент, Валейна сделала последние несколько шагов, и её колени сами подкосились. Она мягко опустилась на теплый, узорчатый ковер рядом с кроватью, сложив ноги под собой. Её кожаный плащ, пропахший ветром и дорогой, беззвучно распластался вокруг. Теперь ничто не мешало ей видеть его вблизи, дышать одним с ним воздухом. Он был прекрасен. Его волосы, такие же серебристые, как и у нее, были не просто светлыми — они были мягкими, вьющимися в маленькие колечки, которые разметались по подушке, словно ореол из лунного света. Аккуратный, маленький носик, пухлые губки и круглые, розовые щечки, на одной из которых виднелся красный отпечаток складки от простыни. Он спал глубоким, безмятежным сном младенца, чей мир еще прост, ясен и полон защищенности. Его крошечная ручка сжимала край одеяла, и Валейна заметила, как выросли его маленькие пальчики за время их разлуки. Сердце Валейны сжалось от переполнявшей её нежности, такой острой, что в глазах выступили слезы. Она медленно, кончиками пальцев лишь слегка, коснулась его теплой макушки. Её пальцы утонули в мягких, шелковистых кудряшках, и она ощутила под ладонью ровный, спокойный ритм его сна. Наклонившись чуть ближе, чтобы он почувствовал её дыхание, она прошептала на валлийском: — Джейхейрис... Она сделала небольшую паузу. — Мой дракон... Проснись. Открой глаза. Сначала не было никакой реакции. Он лишь глубже, со вздохом, втянул воздух, и его крошечные пальчики шевельнулись, будто отгоняя назойливую муху. Но затем, будто сквозь толщу глубокого сна, до него начал доходить этот ласковый, знакомый до боли голос, который он уже забыл. Его пухлые губки сморщились в недовольной гримаске, он повел плечом, уткнувшись носом в подушку, и медленно, с явной неохотой, начал возвращаться к реальности. Закрытые, покрытые ресницами, веки дрогнули и с трудом приподнялись. Он смотрел на девушку, и в его взгляде ещё не было полного осознания, лишь тихое, спокойное любопытство и смутное, теплое чувство, которое он не мог назвать, но которое заставляло его перестать хмуриться. Джейхейрис смотрел на склонившуюся над ним девушку своими большими фиолетовыми глазами. Он не плакал и не улыбался — просто рассматривал её, его маленький лобик сморщился в недоумении. Кто эта девушка с блестящими глазами? Почему её лицо так близко? Он наклонил головку набок, и его взгляд скользнул по её лицу, зацепившись за пряди серебристых волос, выбившиеся из-за ушей. Его собственный пухлый пальчик непроизвольно потянулся к одной из них, но не дотянулся. В его детском сознании мелькнула смутная мысль: «Она такая же, как я». И тут она наклонилась еще ближе. Сначала её губы, теплые и мягкие, коснулись его макушки, утопая в кудряшках. Потом — одной щечки, затем другой. Эти прикосновения были нежными, как дуновение ветерка, но от них по его коже разбежались мурашки. Джейхейрис замер. Его нос, маленький и вздернутый, задрожал, и он тихо, принюхался, втягивая в себя воздух, несущий запах её кожи, дорожной пыли, тонких духов и чего-то еще… Чего-то глубоко знакомого, того, что он помнил в самых потаенных уголках своей памяти. Это был запах безопасности. И тогда его тело отозвалось раньше, чем разум. Его крошечная, пухлая ручка сама потянулась к ней и уцепилась за шею, цепко сжав складку её плаща. Он не обнял её, нет, он просто держался, как когда-то держался в колыбели, инстинктивно ища опору в этом огромном мире. И в его широко распахнутых глазах, всё ещё сонных, уже не было страха или непонимания. Было тихое, нарастающее узнавание. Внимание Джейхейриса, которое только начало фокусироваться на матери, вдруг резко переключилось на другой объект. Его ушки, маленькие и совершенные, казалось, насторожились, уловив знакомый, чуть скрипящий звук открывающейся двери в дальней части покоев. Его фиолетовые глазки, ещё секунду назад отражавшие лицо Валейны, тут же оторвались от неё и устремились вглубь комнаты, к источнику этого шума. В проеме, залитый мягким светом из гостиной, стоял мужчина. Среднего роста, слегка в теле, хоть и не мог похвастаться ни массивным телом, не хорошим набором мышц — всё в нём было среднее. Лицо доброе, а в глазах, таких же фиолетовых, как у его дочери и внука, теплился живой огонек. Его волосы были такими же серебристыми, как у них, а короткая бородка, хоть и грубая, была аккуратно подстрижена, выказывая попытку сохранить королевское достоинство. Увидев его, малыш моментально преобразился. Его личико, только что выражавшее сосредоточенное любопытство, озарилось самой солнечной улыбкой. Он радостно залопотал, вытягивая к нему обе ручонки и суча ножками в воздухе: — Па! Па-па-па-па! Он даже захлопал в свои крошечные ладоши, издавая восторженные звуки, а потом, словно желая поделиться самым главным открытием в своей жизни, повернулся обратно к Валейне и ткнул в её сторону пухлым пальчиком, снова что-то весело и бессвязно бормоча, словно пытаясь сказать отцу: «Смотри, кто тут! Ты только посмотри!» Валейна медленно повернула голову, и её взгляд встретился с взглядом вошедшего. В её взоре не было и тени удивления, лишь нежность и глубочайшее облегчение. Легкий вздох слетел с её губ, и она тихо, но очень четко произнесла, вкладывая в это слово всю свою любовь: — Папа. Она плавно поднялась с колен, её движения были полны внезапно нахлынувшей, почти детской радости. Отбросив всю королевскую сдержанность и тяжесть недавних лет, она несколькими легкими, порывистыми шагами подбежала к отцу и бросилась ему в объятия, обвивая его шею руками. Она прижалась щекой к его плечу, ощущая под тонкой тканью костлявую ключицу, и вдохнула знакомый, родной запах — старых книг, лечебных мазей и легкого аромата сандалового дерева. Потом она поднялась на цыпочки и нежно, как бабочка, поцеловала его в колючую щеку. — Папа, — повторила она уже шепотом. Король Визерис на мгновение замер, словно не веря этому внезапному порыву, но затем его руки, худые, с проступающими венами, обняли дочь в ответ, прижимая её к себе с такой силой, в которой была вся его тоска, все его отцовское беспокойство, все ночи, проведенные в тревожных думах. — Лейя, — его голос прозвучал хрипло и сдавленно, будто через подступивший к горлу ком. Он поцеловал её в висок, в серебристые волосы, — Моя девочка. Наконец-то ты дома. Как я скучал по тебе. Семеро, как же я скучал. В его объятиях не было ни упрека, ни вопроса о причинах ее отъезда или возвращения. Была лишь бездонная, простая и чистая радость отца, держащего на руках свое дитя. И Джейхейрис, наблюдая за ними с кроватки, снова захлопал в ладоши, словно одобряя это долгожданное воссоединение. Сделав небольшой шаг назад, но всё еще сияя от счастья, что разливалось по ее жилам теплыми волнами, она посмотрела на отца блестящими, полными жизни глазами, в которых наконец-то угасли тени тревог, и произнесла бодрым, почти озорным голосом: — Но твоя дочь-жена уже здесь. И, кажется, ей пора официально представиться своему сыну. Она широко, по-девичьи улыбнулась королю. Затем она повернулась к детской кроватке. Вместо того чтобы сразу схватить мальчика в порыве долгожданной встречи, она остановилась в шаге и просто протянула к нему руки, раскрыв ладони в безмолвном, но красноречивом приглашении. В глазах, устремленных на сына, читалось безграничное доверие и материнское терпение. Она давала ему выбор — самому решить, пойти ли в эти объятия, принять ли. Джейхейрис, увидев раскрытые ладони и полное любви лицо матери, на мгновение задумался, и его брови сомкнулись в гримасе сосредоточения. Его большой, ясный, фиолетовый взор, словно крошечный факел, перебежал с её улыбающихся губ на её открытые, ожидающие руки и обратно. Но инстинкт оказался сильнее мимолетной детской нерешительности. Его личико снова расплылось в улыбке, обнажая розовые десны и молочные зубы, и он радостно потянулся к ней, энергично перебирая пухлыми ручками и стуча ножками по простыням, и продолжил свой восторженный, певучий лепет: — Ма-ма-ма! Ба-ба-ба-да! А-га! Эти слоги еще не складывались в осознанные слова, но в их звонкой, искренней какофонии была вся чистая, безоговорочная радость узнавания. Сердце Валейны готово было разорваться от переполнявших её чувств. Казалось, ещё мгновение и слезы хлынут ручьем. Она бережно наклонилась, подхватила его теплое, такое живое и родное тельце и подняла высоко, прижимая к груди, где бушевало море любви. Она закрыла глаза, погрузившись в это долгожданное ощущение: его вес, такой легкий и такой значительный у неё на руках, его запах — молока, лаванды и чего-то неуловимого, что было частью её ребенка, его доверчиво устроившаяся головка с шелковистыми кудряшками у неё на плече. Она обняла его крепко, но осторожно, словно самое драгоценное и хрупкое сокровище Семи Королевств, которое она поклялась себе больше никогда не отпускать. — Вот так, мой дракон, — прошептала она ему, — Вот так. Мама с тобой. Теперь мы вместе. И в следующий час в покоях Валейны царила непривычная, но столь желанная атмосфера покоя. Она лежала в дубовой бадье, погрузившись по плечи в горячую, ароматную воду, в которую щедро добавили масла роз и лаванды. Тепло проникало в самые уставшие от дороги мышцы, и она закрыла глаза, позволяя телу наконец-то расслабиться. Да, определенно, суровые походные условия, холодные ручьи и вечно пахнущие дымом походные полотенца ей были не по душе. Терпеть можно, но вот это... Непозволительная роскошь, которую она успела почти забыть. Её внимание привлекла возня у кушетки. Она лениво повернула голову, положив щеку на прохладный, влажный край бадьи. Там, под присмотром двух нянек, вовсю шла битва за облачение маленького Джейхейриса. Но это была уже не простая детская рубашонка. На него с трудом натягивали крошечный, но сшитый по всем правилам, камзол из темно-синего бархата, отделанный серебряной нитью по вороту и манжетам. Он выглядел как настоящий лорд в миниатюре, и этот вид одновременно умилял и заставлял что-то сжиматься внутри. Малыш, однако, был не в восторге от процесса. Он капризно отворачивался, выгибал спинку и пытался стянуть с себя неудобную, на его взгляд, одежду, пока няньки, ласково причитая, пытались его уговорить. В этот момент в её поле зрения вошел король Визерис. Он медленно подошел к бадье, в его руке блестел кубок с вином. Его лицо было задумчивым, а в глазах читалась тень заботы. Он протянул второй, уже наполненный кубок Валейне, и та, поблагодарив кивком, взяла его. Пальцы её были розовыми и сморщенными от горячей воды. Визерис отпил глоток и, глядя куда-то в пространство за её спиной, наконец завел разговор, которого, она знала, не избежать. — Расскажи мне о Ступенях, — начал он, и его голос прозвучал тихо, но весомо, — Об этой... Войне. Он наконец перевел на нее свой усталый, фиолетовый взгляд. В воздухе повис невысказанный вопрос: была эта война авантюрой или необходимостью? Валейна посмотрела на отца своим спокойным, уставшим взглядом, в котором читалась вся тяжесть месяцев, проведенных в походной пыли, а не в королевских покоях. Вода в бадье тихо плескалась, отражая мерцающий свет свечей и делая её кожу светлой. — Идет, как и всякая война, — произнесла она ровно, — С переменным успехом. Не героическая сага, а грязная работа. То мы атакуем, выжигая их лагеря, то они, под покровом ночи, топят наши корабли. Осада, вылазки, стычки на море... Всё как полагается. Она протянула руку, изящную и сильную, с бледной кожей, покрытой парой свежих царапин, взяла свой собственный серебряный кубок с темным вином, стоявший на полу рядом с бадьей, и сделала небольшой, но долгий глоток, будто смывая с себя привкус походной пыли. Затем принялась медленно вращать бокал в длинных пальцах, наблюдая, как рубиновые блики играют на отполированных стенках, уходя в себя. — Вполне сносно, — добавила она, пожимая плечами, с которых скатились капли воды, — Хоть иногда и трудно. Когда дождь заливает костры, а провизия подходит к концу... Триархи... — здесь её голос на мгновение стал жестким и низким, как скрежет стали, — Ещё те... Сукины дети. Дерутся грязно, нанимают самых отпетых головорезов, каких только можно найти в вольных городах. Она позволила себе эту грубость, не сдерживаясь, выдохнув её вместе с паром, и тут же отвела взгляд в сторону, к своему упрямому сыну, который наконец-то смирился с няньками, будто ища в его маленьком, хмуром личике оправдание своей несдержанности и напоминание, ради чего все это. Визерис хмурился все сильнее, его пальцы, бледные и костлявые, сжали ножку бокала так, что суставы побелели. Он искал в её уклончивых словах не сухой отчет, а нечто большее — смысл, оправдание, крупицу той славы, что когда-то неотрывно следовала за их именем. — Так что, — переспросил он, и его голос прозвучал напряженно, — Хочешь сказать, в этой войне... В этом кровопролитии есть польза? Валейна встретила его взгляд снова, и теперь в ее сиреневых очах, подернутых дымкой усталости, загорелся знакомый, неукротимый огонь — огонь Таргариена, дракона, защищающего свое логово. — Мы защищаем наши земли и наш народ, муж мой, — сказала она твердо, — Это не завоевание. Это щит. Мы держим щит над Узким морем, чтобы их пираты не добрались до наших берегов. Ещё чуть-чуть — и наша торговля была бы похоронена на этих островах среди тысячи крабов. Они не просто воюют, они душат нас. Триархи сжимают клешни, и если мы уступим хоть пядь, они не остановятся, пока не перережут все горла, верные нашему дому. Она замолчала, поджав губы, чувствуя горечь на языке — не от вина, а от тяжести этих истин. Потом её взгляд смягчился, в нем мелькнула тень заботы, которую она тщательно скрывала под маской суровой воительницы. Она посмотрела на Визериса с нетипичной для неё неуверенностью, почти девичьей. — Или... — тихо начала она, переводя взгляд на вино в своем кубке, — Твой брат... Деймон... В порядке. Как и всегда. Неукротим, как прилив в Черноводной. Визерис замер, и в его застывшей позе читалось не просто молчание, а глубокая внутренняя борьба. Он молчал дольше, чем следовало, и в его усталых глазах, устремленных куда-то поверх головы дочери, плескалось разочарование. Он ожидал не этого — не солдатской бравады и не упоминания о брате. Да, он был рад, где-то глубоко, услышать, что Деймон жив и невредим. Но эта искорка родственного чувства тонула в холодном, мутном море государственных тревог. Его ум, день за днем отягощаемый нашептываниями Малого совета, видел в затянувшейся войне со Ступенями не доблестный щит, а зияющую, кровоточащую рану на теле казны, бесконечную и грязную бойню на забытом богом краю света, не приносящую ни прочной славы, ни ощутимых выгод, одни лишь похоронные свитки и счета от торговцев. Война становилась в его глазах все более бессмысленной, разорительной и далекой. — Деймон... Да, — наконец выдохнул он, словно пробуждаясь, и его взгляд беспомощно опустился на темное вино в его кубке, — Рад слышать. Но меня, Валейна, — его голос окреп, — Интересует не столько его здоровье, сколько общее положение дел. Без прикрас. Валейна наблюдала за ним, и её собственные, недавно расслабленные черты постепенно застывали, как остывающий воск. Теплота, что разливалась по ее телу от горячей воды и вина, начала стремительно испаряться, сменяясь леденящим холодом понимания. Она видела не отца, а короля, уже окруженного стенами чужих решений. — Я сказала все, что считаю нужным, — её голос потерял прежнюю мягкость, — Положение тяжелое, но мы держимся. Но, судя по всему... Ты уже принял решение. Без меня. Без нас. Она не сводила с него пристального взгляда, её взор, еще недавно сияющий, сузился, становясь пронзительными, а губы плотно и горько сжались в тонкую ниточку, словно она пыталась удержать за ними целый шквал горьких, обидных слов. Визерис тяжело, почти обреченно кивнул, его плечи сгорбились под невидимой, но невыносимой тяжестью Железного Трона. — Совет... — начал он, и его голос прозвучал глухо, лишенный собственной воли, — Малый совет недоволен такими тратами. Золото, которое можно было бы вложить в дороги, в развитие городов, в помощь голодающим областям, уходит на корабли, на наемников, на провизию для армии, что увязла на Ступенях... А результат, как ты сама говоришь, «переменный». Казна не бездонна, Валейна. Терпение лордов — тоже. Сребровласая королева резко, почти по-змеиному, вскинула на него голову. Вода в бадье с громким всплеском обрушилась обратно, окатив пол. — И что же? Корона больше не желает помогать в защите собственных земель? Мы отступаем? Прячем голову в песок, как страус, и отдаем Ступени, а с ними и все Узкое море, на растерзание Триархам и кучке продажных пиратов, пока они тем временем копят силы, золото и флот для большего? Пока они точат кинжалы, чтобы вонзить их нам в спину, когда мы решим, что война «слишком дорога»? Валейна медленно, с горьким презрением, покачала головой, а потом тихо, беззвучно усмехнулась. В её усмешке не было веселья. — А лорды? Сами не желают помочь? Ведь если бы кинули все силы, всё закончилось бы куда быстрее. Или им больше по душе просиживать свои штаны на бесконечных пирах да задирать юбки шлюхам, пока другие проливают кровь за их же жизни? Не дожидаясь ответа, она резко поднялась из бадьи. Вода хлынула с её тела могучими потоками. Она схватила большое мягкое полотенце, лежавшее на стуле рядом, и грубо начала обтирать руки и шею. Когда одна из служанок бросилась к ней с другим полотенцем, Валейна резким, отрезающим жестом дала ей понять: «Не надо. Я сама». Девушка отпрянула, испуганно потупив взгляд. — Валейна, не стоит так... — начал Визерис, его голос звучал беспомощно. Он видел, как по её спине играют напряженные мышцы. — Как? — она обернулась к нему, и на её мокром и разгоряченном лице пылал настоящий гнев. Влажные серебряные пряди прилипли к её щекам, — Давно они драконьего пламени не видели, муж мой, вот что верно. Привыкли к своим играм в тронном зале. Закрыть бы им рты и кошельки раскрыть, раз уж так волнуются за казну! С этими словами, накинув полотенце на плечи как плащ, она резко развернулась и направилась в спальню, чтобы переодеться. Ее мокрые следы на каменном полу были краткими и яростными. Но по мере того, как она удалялась, ярость в её душе начала сменяться холодной, трезвой мыслью, и осознание накрывало её с новой силой. Следующие дни до первых именин Джейхейриса будут не из легких. Придворные змеи, шепоты Совета, давление отца... И самый главный, жгучий вопрос, что пронесся в ее голове, как предупреждение: «Как бы не сжечь тут всё дотла».

***

Тени в коридорах Твердыни Мейгора в этот час были особенно густыми и длинными. Они струились по грубо отесанным каменным стенам, цепляясь за гобелены, изображавшие былые битвы, чьи краски давно поблекли от времени и сырости. Воздух был холодным и спертым, пахнущим не просто стариной, а многовековой пылью, въевшейся в самую сердцевину камня, и едва уловимым духом увядших цветов из королевских садов. Где-то в вышине, в узких арочных окнах-бойницах, зарево заходящего солнца окрашивало стекла в кроваво-багровые тона, бросая на пол тревожные, рваные пятна света. В этой гнетущей, почти зловещей тишине, где каждый звук обретал звенящую отчетливость, шаги двух фигур отдавались особенно гулко. Лорд-десница Отто Хайтауэр шел своей обычной, размеренной походкой, но в его безупречной осанке читалась неестественная напряженность. Его темно-зеленый бархатный дублет, расшитый золотой нитью, казался в этом полумраке ещё темнее, почти черным. Руки, сплетенные за спиной, сжимали друг друга с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Его обычно невозмутимое, как маска, лицо было омрачено глубокой, сосредоточенной хмуростью; брови сдвинуты, а взгляд, устремленный вперед в пустоту, был тяжел и озабочен. Рядом с ним, едва поспевая за его широким шагом, двигалась королева Алисента. Её хрупкая фигура в платье цвета рубина, перехваченном у талии узким поясом с золотой пряжкой, казалась особенно маленькой и беззащитной в этом суровом каменном мешке. Её прекрасные рыжие волосы уложены в сложную, но скромную прическу. Глаза её, большие и выразительные, были опущены долу, а тонкие пальцы теребили край платья — единственная выдача нервозности. В её юных, двадцатилетних чертах не было и тени девичьей легкости; их озаряла лишь усталая, привычная покорность и глубокая, не по годам, серьезность. Именно Отто нарушил гнетущее молчание, его голос, обычно ровный и властный, на сей раз прозвучал приглушенно и намеренно обезличено, но каждое слово было отчеканено с ледяной четкостью. — Королева Валейна уже прибыла, — он сделал небольшую, но красноречивую паузу, давая дочери в полной мере ощутить вес этого известия, — И король сразу же, бросив все, пошёл к ней. Алисента в ответ лишь слегка, почти незаметно пожала тонкими плечами. Движение это было исполнено такого глубокого, почти физического безразличия, что оно казалось красноречивее любых слов. Она так и не подняла глаз, продолжая изучать причудливую трещину на отполированном каменном полу. — И что с того? — её голосок прозвучал тихо, ровно и абсолютно бесстрастно, словно она повторяла заученную фразу. Хотя, стоит сказать, ей было все равно: разве не естественно, что он захочет увидеть дочь после стольких месяцев разлуки? Наконец она подняла на отца свой взгляд, и в её больших, прекрасных глазах читалось не оскорбление и не горечь, а лишь тихое, искреннее непонимание. В ее вопросе не было ни капли упрека или сарказма. Лишь спокойная констатация того, что она давно приняла как данность. Для неё стремительная встреча немолодого мужа с его дочерью-женой, этой грозной сребровласой когда-то принцессой, была столь же предсказуемой и не стоящей душевных сил, как смена приливов и отливов. Это был незыблемый, пусть и причудливый, закон жизни в Красном Замке, против которого она и не думала восставать. Отто Хайтауэр замедлил шаг, и его низкий, глухой голос прозвучал ещё тише, почти сливаясь с шелестом его собственного бархатного плаща о каменные плиты. В словах его не было жара личной неприязни, лишь холодная, отточенная расчётливость. — Я бы предпочел, чтобы она не возвращалась вовсе, — произнес он. Алисента резко, почти судорожно поджала губы, словно закупорив ими возможный ответ, который мог сорваться с языка: ответ, полный усталого протеста или горькой иронии. Её взгляд снова устремился в пол, но на этот раз в её склоненной голове и напряженных плечах читалась не покорность, а глухая, отчаянная оборона. Она решила не ввязываться в этот спор. Видя её упрямое молчание, лорд-десница продолжил. Его тон стал наставительным. — Возможно, именно этого мы и могли ожидать от Визериса. Его привязанности — слепы, — он слегка поморщился, будто пробуя на вкус нечто кислое, — Он всегда был слаб к дочерям, — мужчина выдохнул, и в этом выдохе слышалось не скрытое презрение, а скорее усталое раздражение, — Но и тебе не нужно сдавать позиции, Алисента. Рыжеволосая королева резко подняла на него глаза, и в её больших очах, обычно таких кротких, на мгновение вспыхнуло неподдельное, почти детское недоумение, смешанное с легким испугом. «Неужели снова..?» Отто, казалось, прочитал её немой вопрос с пугающей легкостью. Он окончательно остановился и повернулся к ней лицом, его высокая, темная фигура в бархате заслонила собой кровавый свет из узкого окна, отбросив на Алисенту густую тень. — Она пробудет здесь несколько дней. Максимум — неделю. До именин своего сына, — он сделал небольшую, но многозначительную паузу, — Её гордость не даст ей бросить это дело, даже при отказе Малого совета. Она уедет, а ты — нет. И пора тебе, дочь моя... — его голос стал еще тише, почти шепотом, — ...Действовать. Алисента нахмурилась, но это не гримаса раздражения, а скорее маска глубокой, привычной боли. Она прекрасно понимала к чему ведет отец. Эта тема, унизительная тема, поднималась им снова и снова на протяжении последних месяцев, особенно когда дело стало близиться к первым именинам принцев. Несложная арифметика — прошел почти год с её замужества, а она так и не понесла, — становилась тяжким обвинением, висящим над ней. И каждый раз этот разговор больно ранил её в самое уязвимое место, вызывая чувство стыда и несостоятельности. — Я... Я стараюсь сделать всё, что в моих силах, — тихо выдыхает она, и её голосок дрожит, выдавая подавленное отчаяние. Ее пальцы бессильно сжимают складки платья, — Что могу... Но Отто был неумолим. Его взгляд холоден и тверд. Он не хотел слышать оправданий или свидетельств стараний. Ему нужен результат. — Ты должна это сделать, — его слова прозвучали не как совет, а как приговор, — Как можно быстрее. Забудь о стыде, о неловкости. Помни, — он делает шаг вперед, и его тень снова накрывает её, — Что все твои труды, вся твоя жизнь здесь — ради Эйгона. Ради твоего сына. Его будущее зависит от того, дашь ли ты ему брата. Наследник должен быть не один. Престол нуждается в прочном фундаменте. Мы нуждаемся. В твоей утробе решается судьба Семи Королевств. Алисента покорно кивает, опустив взгляд, чувствуя, как жар стыда и беспомощности разливается по её щекам. Её плечи сгорблены под тяжестью отцовских слов, будто на них взвалили невидимый, но невыносимый груз из ожиданий и упреков. Она чувствует, как слезы позора и отчаяния подступают к горлу, и отчаянно хочет убежать, спрятаться в своих покоях, лишь бы не видеть этого холодного, оценивающего взгляда, лишающего её последних сил. Именно в этот момент, сделав неуверенный шаг, она поднимает голову, и её взгляд падает на одинокую фигуру, медленно движущуюся им навстречу по сумрачному, безлюдному коридору. Это Рейнира. Её плечи бессильно опущены, походка лишена привычной энергии и гордой осанки, а на прекрасном, точеном лице с серебристыми волосами, выбившимися из некогда безупречной прически, лежит печать глубокой, свежей обиды. Кажется, она даже не замечает окружающих, полностью погруженная в водоворот своих горьких мыслей, и каждый её шаг отдается тихой болью. Тонкие брови Алисенты сходятся в легком, непроизвольном недоумении, а затем — в сочувствии, таком же остром и неожиданном, как укол булавки. И в следующее мгновение, движимая инстинктивным, почти паническим желанием прервать мучительный разговор с отцом и обратиться к чему-то, что хоть отдаленно напоминало о простых человеческих чувствах, она делает резкий, порывистый шаг вперед, навстречу бывшей подруге. — Рейнира, — окликает она её, и её собственный голос, еще недавно дрожащий и безвольный, теперь звучит чуть громче, выдавая отчаянную попытку взять себя в руки и найти опору в этом хаосе, — Что такое? — добавляет она, и в её глазах читается искренняя, хоть и смутная, тревога, — Что случилось? Сребровласая принцесса останавливается, словно очнувшись от тяжелого сна. Её сиреневый взгляд скользит по лицу Алисенты, задерживаясь на нём на мгновение дольше, чем нужно, а затем холодно и оценивающе, словно обжигая ледяным пламенем, останавливается на высокой, темной фигуре лорда-десницы, стоящего чуть поодаль, как мрачный страж. Она резко поджимает губы, и в глубине её глаз вспыхивает знакомое, яростное пламя гнева и гордости, которое, однако, тут же гаснет, сменяясь усталым, почти физическим отстранением. — Ничего, — бросает она Алисенте. Голос звучит грубо, сипло, пропахшим слезами и желчью, будто ей невыносимо больно произносить даже это слово, — Только старая история. Та, что не закончилось. И с этими словами, не оборачиваясь, не удостоив больше никого взглядом, она проходит мимо, оставляя за собой в холодном, неподвижном воздухе коридора тяжелый шлейф невысказанной боли, горечи и бездонного, леденящего презрения. Слова Рейниры, грубые и отстраненные, повисли в воздухе и растаяли, как дым. Её удаляющиеся шаги эхом отдавались в каменном коридоре, и с каждым звуком Алисента ощущала, как тонкая, едва зародившаяся надежда на что-то, хоть отдаленно напоминающее понимание, гаснет и умирает. Она стояла неподвижно, её взгляд, ещё секунду назад полный непроизвольной тревоги, теперь стал пустым и устремленным в никуда. Она медленно, почти машинально, поджала губы. Это было не выражение обиды или упрямства. Это было движение полной капитуляции, жест, сдерживающий дрожь, которая пыталась прорваться наружу. И тогда осознание накрыло ее с новой, давящей силой. Она всё ещё одна. Все так же одинока, как и все эти долгие месяцы в этих бесконечных, холодных коридорах. Отец видел в ней инструмент, пешку в великой игре. Муж — бледную тень на краю своей жизни, обязанность. А единственный человек, с кем когда-то можно было поделиться хоть чем-то, теперь проходил мимо, оставляя после себя лишь ледяное безразличие и фразу о «старой истории». Ничто не изменилось. Снова это одиночество. Оно обволакивало её, как промокшая мантия, впитываясь в самую душу. И в этой гнетущей тишине, под пристальным взглядом отца, она чувствовала себя не королевой, а самой одинокой девушкой во всех Семи Королевствах, запертой в золотой клетке собственного долга, из которой, казалось, не было выхода.

***

Раскинувшись на искусственных террасах, каскадом спускавшихся к водам Черноводной, сад поражал воображение своей продуманной, почти точной красотой. Прямые, как клинки, песчаные дорожки, отсыпанные золотистым песком, делили пространство на строгие геометрические узоры — квадраты, треугольники, круги. Внутри этих живых рамок из темно-зеленого, идеально подстриженного самшита буйствовали клумбы с розами. Они были повсюду: алые и белоснежные, их тяжелые головки склонялись под собственным весом, источая густой, пьянящий аромат, который смешивался со сладким духом цветущего жасмина и пряной свежестью базилика, растущего на аккуратных грядках. Старые, могучие кипарисы, темные и безмолвные, стояли по периметру, словно ряд молчаливых стражей, наблюдающих за этим рукотворным раем. В самом сердце сада бил струями огромный мраморный фонтан, изображавший схватку двух драконов — их застывшие в вечном противостоянии тела были отполированы до блеска водой и временем. В его зеркальной чаше плавали нежные белые кувшинки. Воздух здесь был густым, теплым и насыщенным, наполненным жужжанием пчел и щебетом птиц, нашедших приют в ветвях. Это был уголок абсолютного, дорогого умиротворения, созданный для неги и созерцания, но сама его безупречная, выверенная до миллиметра упорядоченность навевала легкую, щемящую грусть, словно напоминание о том, что и природу здесь держали в узде. И поднимаясь выше, скользя по красной каменной кладке стены, к одной из открытых каменных террас, нависающих над этим зеленым великолепием. Она была меньше, уютнее, явно предназначена не для пышных официальных приемов, а для частных, семейных трапез, где можно было на время забыть о церемониях. Широкая балюстрада, украшенная резными цветами и листьями, была густо увита цветущей лозой глицинии; её длинные, сиреневые гроздья, похожие на виноград, мягко колыхались на легком, соленом бризе, долетавшем с залива. Здесь, в тени, стоял стол, буквально ломившийся от яств. На полированных серебряных блюдах горками лежали спелые, бархатистые персики и темный, почти черный виноград с сизым налетом. Рядом, на расписном подносе, дымились, источая аппетитный аромат, жареные куропатки в блестящем медово-горчичном соусе, лежали душистые, золотистые булки и огромные, покрытые корочкой круги сыра. Тихий, мелодичный звон тонкой фарфоровой посуды и серебряных вилок, касающихся кубков, составлял изящную, фоновую музыку этой трапезы. Но главным звуком, наполнявшим террасу истинной, сияющей жизнью, был чистый, беззаботный и громкий детский смех. Он звенел, переливаясь, как ручей, заглушая собой и щебет птиц в саду, и даже тихий гул города за стенами. Этот смех был самой искренней молитвой, самым ярким украшением этого утра — знаком того, что пусть и ненадолго, но в этих стенах воцарилось простое, хрупкое и бесценное человеческое счастье. И именно здесь вместо грубых летных кожаных одежд на юной королеве было легкое платье небесно-синего шелка, струившееся мягкими складками и подчеркивавшее цвет её фиолетовые глаз. Но всё её внимание было безраздельно отдано маленькому существу, сидевшему рядом в высоком резном детском стульчике. Её сын, почти годовалый Джейхейрис, был центром её внимания. Его серебристые кудряшки отливали серебром на солнце, а все личико было озарено улыбкой, когда он что-то весело лепетал, размахивая в руке игрушкой — той самой деревянной лошадкой, подаренной Деймоном. Валейна не сводила с него сияющего взгляда, и её тонкие, сильные пальцы с нежностью, которой они знали лишь в такие моменты, поглаживали его по волосам, ощущая под ладонью тепло и шелковистость его макушки. В её глазах, обычно таких суровых и сосредоточенных, сейчас читалась лишь безграничная, умиротворяющая любовь. Она смотрела на него, как на самое дорогое сокровище в своей жизни, ради которого стоит дышать и сражаться. Неподалеку, откинувшись на спинку своего кресла, за этим идиллическим зрелищем наблюдал король Визерис. На его усталом лице играла редкая, спокойная улыбка, трогавшая лишь уголки его губ. Он видел не грозную королеву, дочь, жену, а просто мать, и это зрелище согревало его старческое сердце. В его душе тихо теплилась надежда — наивная, но упорная. Он надеялся, что за эту неделю празднеств, в окружение семейного уюта, слыша на смех сына, дочь его передумает. Что она откажется от мысли возвращаться на Богом забытые Ступени, и останется здесь, где её место — с сыном, с ним, в безопасности и покое Красного Замка. Вот только было ему не понять, что все её деяния были для Джейхейриса. За столом царила легкая, безмятежная атмосфера, но одним углом она была вырвана, словно испорченной нитью в иначе идеальном гобелене. Этим углом была Рейнира. Она сидела неподвижно, отгороженная от всеобщего веселья невидимой, но прочной стеной собственного мрачного настроения. Она не привлекала ничьего внимания — ни отца, чей взгляд был прикован к Валейне и внуку, ни младшей сестры, полностью поглощенной своим ребёнком. Рейнира молча наблюдала за ними. Её глаза, обычно такие яркие и выразительные, теперь были тусклыми и неподвижными. Она смотрела, как Валейна нежно поправляет рукава Джейхейриса, как Визерис смотрит на них с благоговением, и в её душе поднималось тяжелое, гнетущее чувство, будто у неё что-то отняли. Что-то важное и теплое. Сестру. У неё отняли сестру. Того самого урагана с серебряными волосами, с которым она когда-то делила все секреты, все детские горести и радости. Ту, чье мнение было для неё когда-то важнее всех на свете. Холодная, горькая мысль пронзила её, как лезвие: «Хотя... Ты сама её от себя отдалила. Своей обидой, своим молчаливым осуждением, своей неспособностью держать рот на замке.» Собравшись с духом, Рейнира резко поджала губы, сглатывая комок в горле. Она подняла взгляд на сестру, и её голос прозвучал в общей веселой суматохе, стараясь казаться ровным, но в нём проскальзывал неподдельный, хоть и тщательно скрытый, интерес и щемящая надежда: «Ты надолго к нам, Валейна?». Валейна, увлеченная сыном, на мгновение замерла, услышав вопрос. Её пальцы, перебирающие серебристые кудри Джейхейриса, остановились. Она медленно перевела удивленный взгляд на Рейниру. В её глазах мелькнуло легкое недоверие, остаток старой боли и холодный вопрос: «Снова решила поговорить? После всех этих месяцев молчания?» — Нет, — ответила сребровласая, — Всего лишь до именин Джейхейриса. А потом я вернусь на Ступени. Там меня ждут дела поважнее. Она намеренно сделала ударение на последней фразе. Рейнира снова поджала губы, кивая с деланным пониманием, будто получила ожидаемый ответ. Она сделала вдох, собираясь задать другой вопрос, возможно, пытаясь протянуть ниточку диалога, открывая рот, но сестра резко отвела взгляд, словно потеряв к ней всякий интерес. Её внимание привлекло движение в глубине террасы. Её взгляд упал на приближающуюся к столу высокую, темную фигуру, и на её губах промелькнула быстрая усмешка. — Лорд Отто! — воскликнула она, — А я уж думала, вы не рады будете меня видеть, поэтому и не появились. Полагала, вы заняты подсчетом убытков от моей «маленькой войны». Она не сводила с него неодобрительного взора, следя за тем, как лорд-десница невозмутимо подходит к столу, её слова повисли в воздухе откровенным вызовом. — Что вы, Ваше Величество, — глухо произнес лорд Хайтауэр, присаживайся в свободное кресло. Его взор был направлен на вернувшуюся валирийку, хотя в голове, видя её целой и невредимой, сидевшей перед ним, проносился всего один вопрос: «И что же? Ни одного ранения? Увечья?». Но он привык сдерживать свои мысли, — Видеть вас — самая лучшая награда за долгие месяцы. Валейна кивает, продолжая улыбаться уголками губ, хотя в голове у неё звучит: «Вы хотите ли сказать «отсутствие», лорд Отто». — Тогда в наших интересах быстрее закончить войну, дабы я могла вновь и вновь посещать заседания Малого совета и скрашивать ваш мир своим присутствием и моими доводами. — Почту за честь, — кивнул он на выдохе. «В пекло тебя!» — твердили в этот момент их сознания, пока на лицах были умиротворённые маски. Визерис наблюдал за этим коротким, но насыщенным скрытыми шипами диалогом с привычной смесью усталости. Он видел насмешливый взгляд дочери и холодную вежливость Десницы, слышал колкости, завуалированные под учтивость. На мгновение его пальцы сжали подлокотники кресла — он боялся, что знакомый спор вспыхнет с новой силой и разрушит этот хрупкий мир. Но слова не переросли в открытую перепалку, и он, наконец, остался полностью удовлетворенным, с облегчением выдыхая. Конфликт был отложен, а значит, его надежда на то, что Валейна останется, всегда ещё имела право на жизнь. Его внимание тут же переключилось на новое, куда более приятное движение. Из прохладной тени арочного прохода, ведшего из внутренних покоев на террасу, выплыла, словно видение, Алисента. На ней было платье из бархата алого цвета — цвет крови, цвет Таргариенов, цвет, кричащий о её статусе. В её руках, прижатый к груди с почти отчаянной осторожностью, сидел их с Визерисом сын, Эйгон. Мальчик, словно безошибочно понимая всё напряженное, настороженное выражение матери, сердито хмурил свой маленький, ещё гладкий лобик и недовольно махал пухлыми ручками, выражая свой протест против чего-то невидимого. Алисента молча подошла к столу. Её взгляд на мгновение скользнул по Валейне и Джейхейрису, и в ее глазах мелькнула тень чего-то сложного. Может быть тревоги? Затем она аккуратно, одним отработанным движением, усадила брыкающегося Эйгона в свободное детское креслице, стоявшее напротив, так, что два маленьких принца, два возможных наследника, оказались сидящими друг напротив друга. Визерис же, глядя на своего младшего сына, не мог сдержать широкой, мягкой, поистине сияющей улыбки, которая разгладила морщины на его изможденном лице. Он наклонился вперед, его усталое лицо озарилось чистой, безоблачной отцовской нежностью. — Ну что, мальчик, — прошептал он ему ласково, его голос старался звучать бодро, — Уже показываешь нрав? Скоро и дракона себе выберешь, да? Самого большого и грозного. Валейна наблюдала за отцом и его сыном от Алисенты Хайтауэр с внешним спокойствием, но за этой маской клубилась буря противоречивых чувств. Её пальцы, почти машинально, продолжали перебирать шелковистые серебристые волосы Джейхейриса, находя в этом простом прикосновении опору и утешение. Мальчик, чувствуя её близость, ухватил её палец своей маленькой, теплой ладошкой и принялся внимательно его разглядывать, нахмурив бровки. Валейна ненадолго отвела взгляд от сводного брата и улыбнулась сыну — улыбкой короткой, но настоящей, светлой, предназначенной только для него. Затем она подняла голову и обратилась к Алисенте. Её голос прозвучал ровно, вежливо; менять своих планов по отношению к ней она не стала: — Отрадно тебя видеть, Алисента. Рыжеволосая королева, сидевшая с идеально прямой спиной, встретила её взгляд. — И я рада твоему возвращению, Валейна, — на её губах появилась легкая улыбка. Сребровласая кивнула, и её взгляд на мгновение стал чуть мягче, в нём проскользнула тень искренней, хоть и сдержанной, благодарности. — Я благодарна за твои труды, — продолжила сребровласая, — За то, что присмотрела за Джейхейрисом во время моего отсутствия. Её глаза скользнули к маленькому Эйгону, который смотрел на неё большими, фиолетовыми глазами, так похожими на её собственные и на глаза её сына. — И Эйгон... Так вырос, — произнесла она, и на её губах вновь появилась та же учтивая улыбка. Однако в глубине её сиреневых очей, если бы кто-то присмотрелся, можно было бы увидеть не радость, а легкую, едва уловимую грусть и сожаление: Валейна не была рада тому, что этот мальчик пережил свое младенчество. Каждый его день, прожитый в здравии и благополучии, был ещё одним кирпичиком в стене, отгораживавшей её собственного сына от наследия, которое она считала его неотъемлемым правом. Он был рождён для него. Алисента кивнула в ответ на благодарность Валейны, но жест её был неуверенным, почти робким. Её взгляд тут же устремился к Эйгону, словно ища в нём подтверждение своих «трудов» и своего места за этим столом. Рядом с ней Рейнира сидела, отстраненная и молчаливая. Её равнодушный, почти остекленевший взгляд скользил по двум мальчикам — Джейхейрису и Эйгону. Но в голове была горькая мысль: «Они... Они тоже забрали у меня всё. И продолжают забирать». Отец, сестра, подруга, её право быть единственной... Всё растворилось в их детском смехе и в их праве на наследие, которое она когда-то считала своим по праву первенства. А тем временем Визерис, всем существом своим жаждавший мира и простого семейного счастья, с облегчением наблюдал, что открытого конфликта удалось избежать. Желая закрепить этот хрупкий мир, он глухо хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал громко, как выстрел, в напряженной тишине. — Что ж, — в его голосе прозвучала натянутая бодрость, — Давайте приступим к завтраку! Его слова прозвучали как приказ, призванный разрядить обстановку и вернуть всему видимость нормальности. Но за завесой веселья и семейной идиллии за столом продолжали бушевать скрытые бури, которые один хлопок в ладоши усмирить был не в силах. Неловкая тишина, повисшая после начала завтрака, была густой и тягучей, как мед. Её нарушал лишь приглушенный звон серебряных вилок о тарелки да беспокойный лепет детей. Именно в эту паузу Отто Хайтауэр, отпив медленный глоток терпкого вина, решил вновь бросить камень в и без того неспокойную воду. Его голос был ровным и бесстрастным, идеальным для доклада, но каждый, сидевший за столом, чувствовал остроту заточенного лезвия, скрытую в учтивой форме. — Как идут дела на Ступенях, Ваше Величество? — осведомился он, обращаясь к Валейне через стол. Его взгляд был тяжелым и неуклонным. Валейна, не отрываясь от виноградной грозди, с которой она снимала ягоды с преувеличенной тщательностью, ответила тем же ровным, но теперь уже откровенно колючим, шипастым тоном. — Как и на всякой войне, лорд-десница. Грязь, кровь, трупы да переменный успех, — она наконец подняла на него взгляд, — Но, видимо, теперь нам, защитникам наших земель, придется ужаться втрое и довольствоваться одним пайком на двоих. Превосходная тактика. Спасибо короне. И совету. Особенно совету. Отто не моргнул и глазом. Он поставил бокал с той же неторопливой точностью. — Совет заботится о благополучии короны, — парировал мужчина, — Растраты без видимых результатов истощают казну, а сильная, незыблемая корона нуждается в полной сокровищнице. Без этого фундамента любое здание рухнет. Валейна резко, с вызовом пожала плечами. Её движение было резким, почти дерзким, полным открытого презрения к этой казначейской логике. — У нас с вами, лорд Отто, разное представление о благополучии короны, — отрезала Таргариен, — Вы видите его в золотых слитках, пылящихся в подвалах. Я же — в сильных, надежных границах и в лояльных, а не ограбленных вассалах. Давайте закончим сей разговор. И, демонстративно отвернувшись, она с преувеличенным вниманием продолжила завтракать, словно лорд-десница и все его доводы перестали для неё существовать, растворившись в утреннем воздухе. Всё это время Визерис молча наблюдал, пережевывая кусок хлеба, который казался ему безвкусным, как мел. Его лицо было бледной маской беспокойства. Поймав на себе взгляд Отто, полный скрытого напряжения, он тихо, но очень твердо кивнул. И в этом коротком, безмолвном жесте читался ясный, почти отчаянный приказ: «Отступи. Сейчас не время и не место. Оставь это». Он готов был сделать что угодно, лишь бы сохранить этот хрупкий, иллюзорный мир за своим столом. Хотя бы для себя. Отто Хайтауэр замер на мгновение, его челюсть слегка сжалась — единственная выдача раздражения на его безупречном лице. Он поймал взгляд короля, прочёл в нём не просто просьбу, а приказ, и после короткой, но тяжелой паузы, откинулся на спинку своего стула. Он не сказал больше ни слова, его молчание было красноречивее любой речи. Оно говорило: «Не сейчас. Но это не конец». Валейна, чувствуя его отступление, позволила себе мимолетную, внутреннюю усмешку победы — маленькой, но значимой. Её взгляд, скользнув по сидящим за столом, стал отстраненным и аналитическим. Она видела отца, пытающегося слепить из них картину счастливой семьи; Алисенту, напряженную, как струна, и её сына — живое воплощение угрозы правам Джейхейриса; Рейниру, чье молчание было громче крика; и десницу, выжидающего, как паук в центре своей паутины. И тогда, отломив кусок хлеба, она мысленно обвела этот стол взглядом и уже представляла, какая неделя ждет её здесь. Она видела не празднества и семейное тепло, а поле битвы. Каждый прием, каждая встреча, каждый взгляд будут частью этой войны. Войны на истощение, где против неё — не триархи с их кинжалами и арбалетами, а ядовитые шепоты, интриги и холодная вражда, прикрытая масками учтивости. Когда последняя крошка была убрана со стола, а разговоры окончательно затихли, Валейна решительно отодвинула свой стул. Легкость, с которой она двигалась, контрастировала с тяжелым, бархатным платьем. Она не ждала разрешения или одобрения. Её движение было естественным и полным материнской уверенности. — Я хочу побыть с сыном наедине, — объявила она, и её голос прозвучал четко и ясно, не оставляя места для возражений. Она смотрела скорее на Джейхейриса, чем на собравшихся, — Уж слишком давно мы не виделись. С этими словами она наклонилась к детскому креслицу. Мальчик, увидев её приближение, радостно залепетал, пытаясь произносить слова, и протянул к ней ручки. Она бережно, с отработанной нежностью, подняла его, и её руки надежно обхватили его теплое, упругое тельце, а Джейхейрис мгновенно устроился у неё на плече, пока его маленькая рука с такой силой сжала подаренную деревянную игрушку, что костяшки побелели.

***

Поздние лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие арочные окна, уже не согревали, а лишь вытягивали из камня сырой, вечерний холод. Длинные синие тени, словно призраки, тянулись за двумя фигурами, медленно движущимися по пустынному коридору. Рейнира шла, слегка сгорбившись, её плечи были напряжены под тонкой тканью платья. Рядом с ней, неотступно, как сама её тень, шагал сир Кристон Колль. Его осанка, как всегда, была безупречной, а белый плащ сиял в сгущающихся сумерках неестественно ярким пятном. Шлем, который он нес в руке, он не просто держал: его большая, сильная ладонь с привычной нежностью обхватывала металлический купол, пальцы лежали на гребне, будто он опасался уронить его или же искал в знакомых очертаниях опору. Рейнира не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к причудливым трещинам на отполированном веками каменном полу. Её пальцы, изящные и длинные, были сжаты в кулаки так крепко, что тонкие костяшки выступили наружу, белые от напряжения. Затем, с резким, нервным движением, она разжимала их и начинала поглаживать один палец за другим, медленно и методично, будто пытаясь стереть с них невидимую печать боли или снять зуд от накопившейся досады. — Уж и не понимаю... Совсем не понимаю, как мне до нее достучаться, — вырвалось у неё, и голос её, обычно такой звонкий и властный, сейчас звучал сдавленно и надтреснуто, — Я думала... я искренне надеялась, что эта разлука... что время нам поможет. Остынем обе, забудем старые обиды, — она горько усмехнулась, — Но она... Она всё так же холодна, как лед на Севере. Всё так же молчит, будто я для неё пустое место, будто наших лет совместных и вовсе не было, будто мы не из одной утробы вышли. Сир Кристон слушал её, не перебивая. Его темные глаза были устремлены куда-то вдаль, в конец коридора, где тени сгущались в непроглядную тьму. Он медленно, задумчиво кивал, взвешивая каждое её слово. — Люди... Люди редко меняются, принцесса, — произнес он наконец, — А уж Таргариены... Ваша гордость — это не просто доспехи. Это ваша кожа, ваша плоть. А обида, особенно та, что копилась годами... Она въедается в самые кости, как ржавчина в самую лучшую сталь. Отскоблить её почти невозможно, — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — Возможно, вашей сестре и правда нужно больше времени. Или... — он слегка запнулся, — ...Или иной подход. Тот, что мы пока не нашли. В его голосе сквозь уверенность пробивалась легкая, едва уловимая неуверенность, словно он и сам понимал, что развязать этот гордиев узел семейных страстей и обид было куда сложнее, чем разрубить его в честном и простом бою. — Она смотрит на меня, Кристон, — продолжила Рейнира, её голос дрогнул, пробиваясь сквозь ком обиды в горле, — И в её глазах я вижу не сестру, а... соперницу. Чужую. Как будто мы не делили когда-то одну комнату, одну тайну, одно детство, — она сжала виски пальцами, будто пытаясь выдавить из памяти яркие картинки прошлого, которые теперь лишь ранили, — Как будто я стала для неё просто ещё одной Алисентой в её глазах. Ещё одним врагом в этих проклятых стенах. Она резко остановилась, повернувшись к нему так, что складки её платья взметнулись вокруг. В её фиолетовых глазах, подёрнутых влажной пеленой, стояли непролитые слёзы — не от слабости, а от яростного, сжигающего изнутри отчаяния и боли. — Я пыталась, клянусь Семерыми, я пыталась сегодня! — выдохнула она, и её шёпот был резким, как удар кинжалом, — Я отошла от гордости, я шла к ней первой в том коридоре. А она... Она даже не взглянула меня. Снова. Словно моё присутствие, моё дыхание ей в тягость. Словно я — хворь. Сир Кристон замедлил шаг, его тёмный, испытующий взгляд изучал её искажённое горем лицо, залитое алым закатным светом. Он видел не только принцессу, наследницу Трона, но и упрямую, ранимую девочку. — Возможно... — он сделал паузу, и в тишине коридора был слышен лишь тяжёлый вздох Рейниры, — Возможно, вам стоит перестать пытаться пробить эту стену. Иногда лучшая тактика в осаде — отступить и дать защитникам крепости самим почувствовать голод и одиночество за их стенами. — Отступить? — Рейнира фыркнула, и в этом коротком, резком звуке слышались и горькая ирония, и надлом, и насмешка над самой собой, — Чтобы она решила, что победила? Что я сдалась? Чтобы она окончательно и забыла меня? — Чтобы сохранить остатки своего достоинства и рассудка, — твёрдо, но без упрёка ответил Кристон. Его собственный шлем, зажатый в руке, вдруг показался ему не просто доспехом, а символом той брони, которую и она должна была надеть, — Вы — наследница Железного Трона, принцесса. Вы не должны бегать за чьим-либо одобрением, даже сестры. Иногда истинная сила — это не в том, чтобы проломить дверь, а в том, чтобы позволить ей закрыться, зная, что вы достаточно сильны, чтобы жить и процветать по ту сторону. Без них. Рейнира снова начала идти, но теперь её шаги были твёрже, а спина — прямее. Она сжала кулаки, но на этот раз не от бессильного отчаяния, а от новой, холодной решимости, что поднималась из пепла её прежних надежд. — Может, ты и прав, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до его уха, — Может, пора... Пора перестать быть той маленькой девочкой, которая вечно ждёт у двери, когда сестра снизойдёт, чтобы обратит на неё внимание. Пора вырасти. Кристон молча кивнул, и в его обычно суровых, непроницаемых глазах мелькнуло нечто, похожее на тихую, одобряющую гордость.

***

Воздух в королевских покоях был густым и неподвижным, наполненным сладковатым ароматом ладана и терпким духом лечебных масел. Мягкий, мерцающий свет от масляных ламп отбрасывал на стены, увешанные шелковыми гобеленами, колышущиеся, словно живые, тени. В этой уютной полутьме Алисента, облаченная в тонкое ночное платье из струящегося шелка цвета слоновой кости, медленно прохаживалась по краю толстого ковра. Её движения были плавными, почти призрачными, но в застывшей линии её плеч и в резком взмахе руки, когда она потирала одно запястье другим, втирая в бледную кожу капли драгоценного масла с запахом лаванды, сквозило напряжение. Этот вечерний ритуал должен был принести умиротворение, отогнать тревоги, но сегодня аромат казался ей удушающим, а прикосновение собственных пальцев — назойливым и бесполезным. Её спокойный взор скользнул по двум фигурам у большой резной колыбели. Это были няньки, добродушные женщины в простых красных платьях с фартуками, с лицами, испещренными морщинами забот и бессонных ночей. Они возились с Эйгоном, переодевая сонного мальчика в чистую ночную рубашку. Принца клонило в сон; его маленькое тельце обмякло, тяжелые веки слиплись, а пухлые губки беззвучно шевелились, словно он сосал во сне грудь. Одна из женщин, низко наклонившись, что-то тихо и монотонно напевала, укачивая его. Алисента замерла на месте. Она скрестила руки в замок у самой груди, с такой силой впиваясь пальцами в собственные локти, что на ткани платья проступили белые пятна. Её взгляд, остекленевший и неподвижный, устремился на сына. Её губы были поджаты в тонкую, белую от напряжения полоску, что резко контрастировала с бледностью её лица. Слова отца, произнесенные днем в коридоре с ледяной, неумолимой четкостью, жгли её изнутри, как раскаленная кочерга: «Ты должна это сделать... Все твои труды, вся твоя жизнь здесь — ради Эйгона. Ради твоего сына». Ещё один наследник. Ещё одна беременность. Ещё девять долгих месяцев тошноты по утрам, тяжести во всем теле, страха перед родами и немого отчаяния. Ещё один ребенок, который окончательно выпьет из нее все соки, отнимет последние крохи её собственного «я», и без того растерянные в лабиринте королевских обязанностей. Ей потребовались долгие, изматывающие месяцы после рождения Эйгона, чтобы хоть как-то прийти в себя, чтобы перестать вздрагивать от каждого его писка. Месяцы, когда ей казалось, будто она не создана для материнства — что её хрупкое тело выдержит этой ноши, этого постоянного, требовательного присутствия другого человечка, полностью от неё зависящего. Она только-только начала дышать полной грудью, начала ощущать, что может быть не просто сосудом, а просто леди по имени Алисента. И вот теперь, едва расправив крылья, она снова должна была заточить себя в ту же клетку. Всё должно было повториться вновь. Цикл боли, обязанности и страха запускался снова, как заведенная пружина в часовом механизме, и мысль об этом повергала её в молчаливый, беспомощный, всепоглощающий ужас. Она смотрела на засыпающего сына, и вместо умиления и нежности чувствовала лишь сокрушительную тяжесть новой, уже надвигающейся на неё ноши. Тихое, монотонное напевание нянек и шелест тканей о пол внезапно показались Алисенте оглушительными, невыносимыми, врезающимися в самое сердце её тревоги. Она сделала резкий, порывистый шаг вперед, разрывая невидимые, но такие прочные путы собственных мрачных мыслей. Её тень, искаженная и огромная, метнулась по стене, на мгновение поглотив колыбель. — Можете идти, — произнесла она, и её голос, обычно такой тихий и ровный, прозвучал чуть громче и резче, чем она планировала, выдав все накопленное за день внутреннее напряжение, — Я сама уложу сына. Отдохните. Няньки, послушные и незлобивые, почтительно склонили головы, их добрые, усталые лица не выразили ни удивления, ни обиды. Бросив последний, привычно ласковый взгляд на маленького принца, они бесшумно, словно призраки, вышли из покоев. Алисента медленно опустилась на колени у резной колыбели, складки её шелкового платья мягко обвисли вокруг неё. Она замерла на мгновение, всматриваясь в сонные черты сына, а затем обеими руками, с безграничной осторожностью, подхватила его. Теплое, расслабленное, уютно устроившееся тельце мягко и доверчиво упало ей на грудь, отяжелев от сна. Она прижала его к себе так крепко, что могла ощущать сонные вздохи и трепетное биение его маленького сердца. Мальчик, потревоженный в полудреме, сморщил носик, не открывая глаз, и его ручка, сжатая в крошечный кулачок, невольно ухватила прядь рыжих волос, запутавшуюся у него перед лицом, и сжала её с силой, удивительной для такого крохи. Она не стала её высвобождать, не отстранилась. Вместо этого Алисента начала медленно, ритмично поглаживать его по спинке через тонкую ткань ночной рубашки, чувствуя под ладонью хрупкий изгиб позвоночника и тепло, исходящее от него. Затем она наклонила голову, прижавшись щекой к его горячей, покрытой тонкими волосиками макушке, и закрыла глаза, вдыхая чистый, сладковатый запах его детской кожи, пытаясь утопить в нём горечь будущего. И вот, наконец, они остались одни. Рыжеволосая прижимала Эйгона к груди, как самую драгоценную и хрупкую ношу, и тихо, почти беззвучно шептала ему, касаясь губами его виска: — Поспишь сегодня со мной? Ты не против? Малыш, уже почти спящий, лишь надул пухлые губки в ответ на щекотку дыхания, но не проснулся. Когда она бережно опустила его на мягкие, проваливающиеся перины, он тут же, по-кошачьи, инстинктивно забился головой в прохладную шелковую подушку, уткнувшись в неё носом, и его дыхание почти сразу стало ровным, глубоким и безмятежным. Наблюдая за ним, за его покоем, Алисента позволила себе слегка, по-настоящему улыбнуться. Она собралась обойти широкую кровать, чтобы лечь с другой стороны, рядом с ним, и укрыться в этом маленьком убежище от всего мира, от его требований и ожиданий, но едва Алисента сделала первый шаг, как замерла на месте. Её улыбка погасла, растворившись в напряжении, вернувшемся на её лицо. Из глубины покоев донесся тихий, но отчетливый, предательский скрип открывающейся двери. Алисента резко, почти испуганно, подняла взгляд. В проеме, отбрасывая длинную, искаженную тень на узорчатый пол, стояла служанка. Тот мирок уединения и тихого счастья, что она только что построила вокруг себя и сына, моментально рассыпался в прах, словно его и не было. Присутствие другой персоны, этого немого свидетеля, вернуло Алисенту в суровую реальность её обязанностей, её положения королевы и того всепоглощающего одиночества, которое не мог заполнить даже сонный ребенок в её постели. Секунда напряженной, звенящей тишины повисла в воздухе, прежде чем Алисента нарушила её, собравшись с духом. Её голос прозвучал ровно, но в нём, как натянутая струна, слышалась готовая сорваться дрожь. — Что произошло, Элоди? — спросила она, и имя служанки на её языке звучало как мягкий укор. Девушка сделала робкий шаг вперед, опустив глаза, будто виноватая. — Его Величество король... Пожелал видеть в своих покоях королеву Валейну этой ночью, — тихо, но с той отчетливой четкостью, которой требуют донесения до высочайших особ, выпалила она. Алисента замерла на мгновение. Её взгляд, скользнув по спящему, безмятежному личику сына, устремился в непроглядную, бархатную тьму за свинцовым стеклом окна. Из её груди, помимо воли, вырвался тихий, почти неслышный, сдавленный вздох — в нём не было ни жгучей обиды, ни острой ревности, а лишь глубокая, выстраданная, до костей пронимающая усталость. Она медленно, почти механически, кивнула, жестом, полным бессилия, отпуская служанку. — Я поняла. Можешь идти. И... Спасибо. Элоди, не поднимая глаз, тут же удалилась, скрывшись за тяжелой дверью, словно её и не было. Алисента осталась одна в центре огромной, внезапно ставшей ещё более пустынной опочивальни. И странное дело — вместо ожидаемой горечи или чувства унижения, её накрыла неожиданная, почти стыдная, но такая мощная волна облегчения. Её плечи, сами того не осознавая, распрямились, с них будто свалилась невидимая, давящая плита. «Хоть так...» — пронеслось в ее голове, — «Хоть одна ночь... Одна-единственная ночь без его прикосновений. Без этой тягостной, унизительной обязанности. Без всего этого...» Она не позволила себе договорить даже мысленно, сжав губы. Но гнетущее, отравляющее бремя, давившее на неё с момента того разговора с отцом в коридоре, на мгновение стало чуть легче. Сегодня её тело, её измученная душа принадлежали только ей. С тихим, почти неслышным шорохом шелка Алисента наконец обошла широкую кровать. Она прилегла на прохладные простыни, стараясь не потревожить сон сына. Осторожно, движением, полным бесконечной нежности и какой-то почти что вины за свое минутное облегчение, она обняла спящего Эйгона. Её рука легла на его маленькую спинку, ощущая под тонкой тканью рубашкой ровный ритм его дыхания. Она притянула его к себе, и его теплая, расслабленная тяжесть уткнулась в ее бок. Головка с серебряными, шелковистыми волосиками нашла уютное углубление под её рукой. Лежа в полумраке, Алисента закрыла глаза, вдыхая чистый, молочный запах его кожи и слабый аромат лаванды с своих запястий. В этой тишине, нарушаемой лишь его ровным дыханием, не было места ни королю, ни отцу, ни тяжкому долгу. Была только она и её дитя. Алисента уже почти ступила на порог сна, как вдруг сквозь его дремоту пробился тихий, нежный звук. Это было не просто бормотание — это было слово, чистое и ясное. — Мама... — прошептал Эйгон во сне. Сердце Алисенты замерло, а затем забилось с такой силой, что, казалось, оглушит всё вокруг. Глаза её широко распахнулись в темноте, но в них не было испуга: лишь безграничное, щемящее удивление и хлынувшая волна такой острой, такой всепоглощающей нежности, что перехватило дыхание. Она прижала его чуть крепче, как будто пытаясь защитить этот хрупкий, драгоценный миг от всего мира. — Я здесь, Эйгон, — прошептала она в ответ, — Я здесь. И, склонившись, она нежно коснулась губами его теплой макушки, задерживаясь в этом прикосновении, впитывая его чистоту и беззащитность.

***

Воздух в королевских покоях Визериса был густым, неподвижным и обволакивающим, словно пар от целебных источников. Он был насыщен запахами: горьковатым духом лечебных мазей, втираемых в ноющие суставы, сладковатой пылью со старинных фолиантов, разбросанных на столе, и удушливым ароматом дымящихся полыни и ладана, что должны были отгонять злых духов и болезни. Валейна замерла на пороге, позволив тяжелой дубовой двери с глухим, окончательным стуком захлопнуться за её спиной, отсекая шепоты двора, тяжелый взгляд Отто Хайтауэра и призрачную улыбку Алисенты. Она стояла, вцепившись пальцами в складки своего простого льняного одеяния, её тело было напряжено до дрожи. Визерис покоился в центре огромной кровати, похожей на погребальные дроги. Его тело тонуло в массе бархатных подушек и мехов, а лицо в тусклом свете тлеющего камина казалось высеченным из желтоватого, древнего мрамора. Но его глаза пылали в полумраке с почти пугающей интенсивностью. В них читалась не просто тоска, а целая жизнь: надежда, что вот сейчас все вернется на круги своя, мучительная потребность в подтверждении её принадлежности ему и та странная, извращенная нежность, которую он не мог и не пытался дарить больше никому. Молчание между ними было живым, трепещущим существом. Оно вобрало в себя грохот битв на Ступенях, которые она вела, и гнетущую тишину залов Красного Замка, где он доживал свои дни. Обиды, как невысказанные обвинения, витали в воздухе, смешиваясь с дымом. И тогда он, не произнося ни слова, медленно, с видимым усилием, поднял руку. Валейна сделала первый шаг, затем другой. Её ступни, привыкшие к стременам и каменистой земле, бесшумно ступали по ледяному камню, пока она не оказалась у края ложа. Она смотрела на его руку. Наконец, её пальцы, сильные, с ранками от уздечки и меча, обвили его худую горячую кисть. От прикосновения её прохладной кожи он вздрогнул всем телом, и тихий стон вырвался из его груди. Она легла рядом, опускаясь на матрас с отточенной осторожностью дрессировщицы драконов, боясь причинить хрупкому созданию боль. Их близость в этом огромном ложе, под балдахином с вышитыми драконами, была зрелищем одновременно жутким и неизбежным. Он — её отец, её король, её супруг. Этот клубок ролей душил их обоих, сплетая воедино любовь, долг, ревность и чувство собственности. Его ладони, холодные и влажные, дрожали, когда он прикоснулся к её лицу, провел большим пальцем по высокой скуле, коснулся ресниц, опущенных в тени. Его прикосновения были лишены сладострастия. Он шептал её имя: «Валейна, Валейна» — и в этом хриплом шепоте слышались и отцовская гордость за её ярость в бою, и мужская досада на её неподконтрольность, и старческая, эгоистичная потребность в её тепле, и безумная, запретная страсть, прорастающая из общей крови. Валейна оставалась безмолвной и податливой, как вода. Её разум, острый и холодный, парил над происходящим, наблюдая, запоминая каждую деталь: запах на его коже, хруст его позвонков под ее ладонью, знакомый рисунок старых шрамов на его спине от ран, что оставили глубокие впадинки. В этом соединении не было огня желания. Это был темный, древний ритуал. Ритуал подтверждения власти, права собственности, нерасторжимости уз, скрепленных огнем и кровью Валерии. Они пытались актом плоти склеить осколки своей семьи, сцементировать общее наследие, которое было и их величайшей силой, и самым страшным проклятием. Когда все завершилось, в комнате повисла тишина, более густая и тягостная, чем до начала. Визерис лежал на спине, его дыхание было хриплым и прерывистым, на лбу выступили капли пота. Его глаза были закрыты, на лице застыла маска облегчения, смешанного с новой, более глубокой усталостью. Валейна неподвижно лежала рядом, уставившись в бархатную тьму над головой, чувствуя на своей коже следы его прикосновений. Физическое единство не заполнило пропасти между ними; оно лишь на мгновение перебросило через неё шаткую, ненадежную переправу, которая уже трещала по швам под тяжестью невысказанных обид, политических расчетов и грядущих бурь. Она вернулась в Красный Замок, но мир в его стенах оказался более хрупким и отравленным, чем на самых кровавых полях сражений. Тяжелое молчание, настоянное на запахах близости и лекарственных трав, повисло в покоях, словно туман. Девушка лежала, откинувшись на груду бархатных подушек, её тело, ещё несколько минут назад напряженное в ритуальном подчинении, теперь обмякло, но не в расслаблении, а в глубокой, почти зловещей отрешенности. Серебристые пряди волос, выбившиеся из общей массы, прилипли к ее влажным вискам и шее. Её грудь медленно поднималась и опускалась, но в этом ритме не было покоя. Её взгляд был устремлен вверх, в резную пасть дракона на балдахине, но, казалось, видел сквозь него — далекие огни лагерей на Ступенях, силуэт Среброкрылой на фоне заката, суровый профиль дяди. Визерис, с тихим стоном оторвавшись от пропитанных потом простыней, поднялся с кровати. Он подошел к столу, налил кубок прохладной воды из простого кувшина и сделал несколько долгих, жадных глотков, будто пытаясь смыть с себя вкус недавнего акта. Вода капнула на его впалую грудь, и он смахнул её покрытой тонкой кожей рукой. — Деймон, — хрипло выдохнул он, возвращаясь к кровати и тяжело опускаясь на её край, спиной к Валейне. Его голос был глухим, простуженным, лишенным былой королевской мощи, — На Ступенях... он... держится? Не сломал себе шею в какой-нибудь безумной атаке? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и многогранный, как отполированный черный алмаз. В нём звучали и отголоски старой братской заботы, и вечная тень ревности, и главный, невысказанный страх: «Жив ли? Не подвел ли? Не предал ли наши интересы ради своей славы?» Валейна медленно, будто против воли, перевела на него взгляд. В её фиолетовых очах, ещё минуту назад затуманенных близостью, не было и тени той теплоты или покорности, что он, возможно, тщетно надеялся там найти. — Он нашёл себя, отец, — ответила она ровно, отчеканивая каждое слово, — Война пошла ему на пользу. Там, где нет придворных интриг и змеиных шепотов, где есть только сталь, огонь дракона и ясная, как удар меча, цель. Он — буря, рожденная в нашей крови. А на Ступенях, — она чуть усмехнулась, и в уголке её губ дрогнула тень чего-то, — Буря как раз к месту. Визерис тихо, беззвучно рассмеялся. — На пользу, — повторил он, качая своей седой головой. Он отпил ещё один глоток воды, глядя куда-то в пустоту перед собой, в прошлое, населенное призраками, — Это похоже на него. Мой брат всегда находил себя лишь там, где можно было что-нибудь разбить. Или спалить дотла, — он повернул голову, — Будь то армия триархов, чужая репутация или... Устои этой самой семьи. Он всегда видел в хаосе лекарство. А я... — его голос сорвался, — Я всегда видел в нем лишь яд. Валейна лишь слегка, почти неуловимо, пожала плечами. — Наш род всегда славился таковым, — произнесла она, — Наше безумие и наше спокойствие... Оба страшны по-своему. Одно — это шквал, что сжигает дотла за один миг. Другое... — её губы тронула легкая, почти невидимая усмешка, — ...Медленно травит, как свинец в дорогом вине. Год за годом. Пока не останется лишь горький осадок. Визерис медленно, тяжело кивнул, его седая голова склонилась в немом, горьком согласии с этой проклятой истиной, что преследовала их дом со времен Эйгона Завоевателя. Он отставил кубок, и глухой стук о полированную древесину прикроватного столика прозвучал подобно похоронному колоколу, отмеряющему время их династии. С видимым усилием он вернулся в постель, матрас жалобно заскрипел под его худым телом. — Именно поэтому нужна устойчивость, Валейна, — выдохнул он, опускаясь на подушки и закрывая глаза, будто пытаясь спрятаться от сурового света реальности, что она несла с собой, — Корни, а не пламя. Основание, а не пепел. Чтобы все это... — он сделал слабый, размашистый жест рукой, бессильно упавшей на одеяло, очерчивая стены Красного Замка, хрупкую семью, все Семь Королевств, висящих на волоске, — ...Не рухнуло под тяжестью наших же амбиций. Сребровласая повернула голову на подушке, и глаза, ясные и бездонные, как озера в горах Дорна, встретились с его усталым, помутневшим взглядом. В них не было ни капли сомнения. — Или идти на риск, — тихо, но с такой стальной уверенностью ответила Таргариен, — Порой, чтобы уцелеть, нужно сжечь за собой все мосты. Чтобы вырасти новому, сильному, старое должно освободить место. Возможно, наша истинная сила, отец, не в том, чтобы цепляться за ветхие устои, а в том, чтобы иметь смелость... Нет, право создавать новые. Из пепла. Как это и делали наши предки. Визерис смотрел на неё, и в его глазах читалась целая буря противоречивых чувств — животный страх перед той пропастью, в которую она с такой легкостью готова была шагнуть, усталое восхищение её бесстрашием и глубокая, неизбывная печаль от понимания, что их пути, их видение будущего, расходились все дальше и дальше, как два дракона, летящих в разные стороны. Он не нашел, что ответить. Любые слова, любые доводы рассудка и осторожности разбивались бы о скалу её веры в огонь, кровь и неоспоримое право сильного. Вместо ответа он медленно, с нежностью, в которой смешались отцовская любовь, мужняя тоска и отчаяние утопающего, наклонился и крепко, почти отчаянно, поцеловал ее в лоб. Этот жест был одновременно и благословением, и прощанием, и молчаливым признанием поражения в этом извечном споре между порядком и хаосом. Он опустился на подушку рядом с ней, повернувшись к ней спиной, и тишина снова поглотила их, но на этот раз в ней не было и намека на мир или утешение — лишь тяжелое, давящее предчувствие грядущих бурь, семена которых они только что посеяли в плодородную почву взаимного непонимания.